Текст книги "Ангел за маской греха (СИ)"

Автор книги: Алиса Бренди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

Глава 20

В этой и следующих главах будут описания медицинских ситуаций, процедур, последствий травм. Если среди вас есть врачи или те, кто разбирается в теме, пожалуйста, не судите строго. Понимаю, что в реальности может быть все совсем не так. Что-то упрощено, что-то технически неточно.

Я сознательно не стала тратить время на изучение всех тонкостей, потому что моя главная цель не документальная точность, а эмоции и чувства героев. Это книга о сложных, тяжёлых отношениях, о том, как люди переживают боль и не ломаются под тяжестью обстоятельств.

Дмитрий Молотов

Информация оказалась... неожиданной.

Обычно, когда Василий копает на кого-то, всплывает грязь. Всегда всплывает. Долги, связи с сомнительными личностями, тёмные пятна в биографии, любовники, враги, скандалы. У каждого есть скелеты в шкафу. Всегда.

Но здесь... здесь было всё наоборот. Только хорошее.

Родители работали в местном театре. Отец – дирижёр. Мать – скрипачка в оркестре. Уважаемая семья, известная в культурных кругах города. Фотографии с официального сайта театра, весь их творческий путь, год за годом. Премьеры, гастроли, награды. Даже видео были – записи концертов, выступлений. Но я смотреть их не стал. Пока не стал.

Никаких связей с криминалом. Никаких долгов, кроме ипотеки, которую выплатили за три года до смерти. Никаких любовниц и любовников. Идеальная семья. Интеллигенция старой закалки. Совсем другой мир – мир, о котором я знал только понаслышке.

По выходным они ездили в приют для животных за городом. Волонтёрство. Фотографии из группы приюта в соцсети – дирижёр городского театра Сергей Орлов с супругой и детьми помогают ухаживать за бездомными животными. На одной фотографии Эля – ещё ребёнок, лет двенадцать, не больше – держит на руках рыжего котёнка. Улыбается так широко, что видны все зубы. Счастливая. Беззаботная.

Я закрыл папку с родителями. Открыл следующую про саму Элю.

Школьный аттестат. Конечно, почти все пятёрки. Серебряная медаль. Одна четвёрка по физике. Представил, как она расстраивалась из-за этой четвёрки. Наверняка плакала. Для таких детей из таких семей четвёрка – это катастрофа.

Занятия балетом с пяти лет. Хореографическая школа при театре. Фортепиано – тоже с детства. Видео тоже были – выступления, отчётные концерты, конкурсы. Но я их смотреть не стал. Может быть, потом. Слишком тяжело будет смотреть на живого, счастливого ребёнка, зная, что сейчас этот человек лежит в соседней комнате сломанный, опустошённый, с пустыми глазами. Мною сломанный.

Но на одну фотографию я смотрел очень долго.

Городской конкурс молодых музыкантов. Эля заняла первое место – категория юниоров, фортепиано. На фотографии ей лет пятнадцать, не больше. Совсем девочка – худенькая, с длинными волосами, собранными в высокий хвост, в скромном чёрном платье.

Её отец протягивал ей букет. Ромашки. Большой, пышный букет полевых ромашек, перевязанный простой лентой. Рядом стояла мама – очень красивая женщина со светлыми волосами и изящными чертами лица. Эля похожа на неё. Те же глаза, те же губы, та же точёная линия скул.

Мать улыбалась гордо и нежно, с обожанием глядя на дочь. А Эля... Эля была на этой фотографии такой счастливой. Глаза сияли, щёки раскраснелись, улыбка широкая, искренняя, светящаяся изнутри. Она смотрела на отца и на букет так, словно получила самый ценный подарок в мире.

Я смотрел на эту фотографию и думал: будет ли она когда-нибудь снова такой? Сможет ли она когда-нибудь снова так улыбаться – светло, открыто, без тени в глазах? Или я навсегда отнял у неё эту способность?

Академия искусств. Поступила на бюджет, с высокими баллами. На доске почёта – лучшая студентка курса три года подряд. Участие в постановках, в конкурсах. Перспективная, талантливая, подающая надежды. С прошлого года – академический отпуск.

Брат. Вячеслав Орлов, двенадцать лет.

Я усмехнулся, листая его досье.

Он явно выбивался из семьи. Не хулиган, нет – никаких проблем с законом, с учёбой тоже всё нормально. Но судя по всему, родители тщетно пытались втянуть его в мир искусства. Год в музыкальной школе – бросил. Танцы – продержался два месяца. Рисование – три занятия.

Зато хоккей. Мальчик оказался подающим надежды вратарём. Играл в детской команде. Тренер отмечал талант, упорство, дерзость, отличную реакцию.

Я снова усмехнулся. Идеальная семья, но даже в ней нашлось место бунтарю.

Идеальная семья...

Эля не должна была столкнуться со всей этой грязью. Со мной. Она – девочка из другого мира. Мира театра, искусства, добрых поступков и воскресных поездок в приют для животных. У неё должна была быть другая судьба. Светлая. Она должна была стать балериной, выступать на большой сцене, выйти замуж за какого-нибудь достойного парня из той же среды, родить детей и подарить им ту же любовь, что получила сама.

А вместо этого она оказалась на сцене стриптиз-клуба. И в моей постели.

Я снова закурил – глубокая затяжка, дым медленно заполнил лёгкие. Выдохнул в потолок, наблюдая, как дым расплывается призрачными кольцами. Открыл следующую папку.

Авария.

Заголовки из местных газет и новостных порталов сыпались один за другим. «Трагедия на трассе: погибла семья известного дирижёра». «Город скорбит: в автокатастрофе погибли дирижёр Сергей Орлов и скрипачка Екатерина Орлова». Новость на сайте театра – чёрная рамка вокруг фотографий, соболезнования от коллег, отменённые концерты.

Они ехали на трассе, возвращались из того самого приюта. Лето, суббота, вечер, ясная погода, никаких предпосылок. На них вылетела машина со встречки. Удар в лоб. Родители погибли на месте. Смерть мгновенная, как сообщалось в протоколе. Хотя бы не мучились.

А вот это было интересно. Журналисты написали, что выжил только мальчик. «Чудом остался жив одиннадцатилетний сын погибших – Вячеслав Орлов. Состояние крайне тяжёлое».

Про Элю ни слова. Как будто её там не было.

Я открыл медицинские карты.

Эля. Внутреннее кровотечение, осколок стекла воткнулся в живот, прорезал внутренние органы. Экстренная операция. Неделя в искусственной коме. Переливание крови.

Но выжила. Судя по всему без явных последствий, не считая шрама. Восстановилась довольно быстро, если верить записям врачей. Хотя на учёбу она вернуться сразу не смогла, пришлось брать академический отпуск. Для балерины это плохо, очень плохо. Пропустить год тренировок в таком возрасте, когда тело на пике формы, когда закладывается техника, – это огромный откат назад.

С мальчиком дело обстояло хуже. Диагноз занимал половину страницы медицинской карты – перелом позвоночника, повреждение спинного мозга, множественные переломы, внутренние травмы. Врачи собрали мальчика буквально по кусочкам. Три операции. Месяц в реанимации.

Выжил. Но ходить не смог.

У нас такими травмами толком не занимались. Стабилизировали состояние, сделали что могли и всё. А вот за границей было два места, которые специализировались на подобных случаях. Но это частные клиники. Суммы были огромные – на саму операцию, пребывание, обследования, реабилитацию.

Дальше было много сделок. Продажа квартиры родителей. Продажа дачи за городом. Машина. Правда, машина принадлежала Елизавете Федотовой, единственной родственнице, младшей сестре Сергея.

Она ухаживала за Вячеславом, сейчас вместе с ним находилась за границей. Редактор, почти сразу после аварии ушла на удалённую работу. Ухаживала, помогала, тянула на себе бюрократию, врачей, перевозку, организацию лечения.

Я отвлёкся на неожиданный факт. Елизавета развелась с мужем примерно через четыре месяца после аварии.

Наверняка не выдержал. Проблемы больного племянника, постоянные расходы, стресс, отсутствие жены, которая всё время либо в больницах, либо занята сборами денег. Бросил её. Типичная история.

Две молодые женщины тянули всё это на себе.

Сборы были. Как это обычно бывает – вначале все откликаются на горе, жертвуют, репостят, помогают. А потом начинают жить своей жизнью. Денег всё равно не хватало. Сумма на операцию так и не собралась полностью. Но требовалось не только это – ещё поддерживающее лечение, подготовка к операции, обследования, медикаменты, проживание за границей.

Я перешёл к следующей папке.

Устройство в клуб. Восемь месяцев назад.

Эля пришла в клуб и сразу стала работать почти каждый день. Без выходных. Жутко популярная – «Рыжая бестия Эльза», так её рекламировали. Шикарные танцы, надменный взгляд, недоступность. Мужики сходили по ней с ума.

Я представил, сколько мужиков смотрели на неё голую. Сколько представляли, что делают с ней в своих фантазиях. Мне стало от этого неприятно. Противно. Ревность – странная, неуместная, идиотская – кольнула в груди.

Потом я горько усмехнулся. Они-то только представляли. А я всё это сделал. По-настоящему и без её согласия.

Я пролистал служебные характеристики. За восемь месяцев работы Эля ни разу не нарушила правила клуба. Никаких личных встреч с клиентами, никаких контактов вне клуба.

Василий приложил несколько отчётов от охраны клуба. Один придурок особенно выделялся – сталкерил Элю, искал её контакты, спрашивал у Инги, у других девчонок. Но это запрещено – давать личную информацию. Он ждал её у клуба, караулил на выходе.

Я открыл одну видеозапись с камер видеонаблюдения.

Вход в клуб, ночь, около четырех утра. Тот придурок стоит у стены, курит, ждёт. Явно высматривает кого-то. И мимо проходит девушка – толстовка с капюшоном, короткий хвостик торчит сзади, джинсы, кроссовки, рюкзак за плечами.

Этот идиот поднял на неё взгляд. Проводил равнодушно. И всё. Она прошла мимо. Он её не узнал.

А это была Эля.

И тут до меня дошло.

Вот зачем она так себя размалёвывала. Яркий макияж, цветные линзы, парик. Она пряталась. Пряталась за маской «Эльзы» – той самой рыжей бестии, которую все хотели. Маска защищала её. Позволяла быть кем-то другим на сцене и оставаться собой за её пределами. Только от меня эта маска не спасла.

Я думал, что невинный образ – это и есть маска. Что она скрывает под ним развратницу, которая за деньги готова на всё. А всё было наоборот. Это не развратница пряталась под маской ангела. Это ангел прятался под маской развратницы.

Я затянулся, пуская дым в потолок.

Эля – та самая хорошая девочка. Умница, отличница, из приличной семьи. Наверняка ждала того самого. Первой любви, романтики, свечей и цветов. Сомневаюсь, что у неё было мало ухажёров – красивая, талантливая, из хорошей среды.

А если бы она не была девственницей? Если бы у неё была первая любовь – какой-нибудь одногруппник или парень из театральной тусовки? Если бы она всё равно была той же Элей – честной, испуганной, сопротивляющейся – но просто не девственницей?

Поверил бы я ей тогда сразу? Или продолжил бы насиловать, несмотря на слёзы и мольбы, считая её шлюхой, которая просто хорошо притворяется? Даже думать об этом не хотелось.

Я открыл следующую папку. Финансы.

Переводы. Практически вся её зарплата уходила тёте. День зарплаты – крупный перевод. Иногда по несколько раз в месяц, если были чаевые побольше.

Последняя сумма была самой большой. Я быстро посчитал – как раз те самые пачки плюс её зарплата за месяц. Запись об увольнении. Все тот же злополучный день. Он должен был быть последним. Последний рабочий день, последние деньги, конец этого кошмара.

Но кое-что не сходилось. Зачем ей увольняться, если денег ещё не хватало?

Я начал смотреть дальше. Медицинские документы. Василий достал даже заграничную карту мальчика. Вот что делают деньги – не важно, в какой ты стране, всё можно купить.

А тут было интересно.

Есть знаменитый врач, который занимается такими травмами. Светило мировой нейрохирургии. Ценник у него выше, значительно выше. Но он оперирует сам, быстро, качественно.

А клиника, куда определили Славу, была дешевле. Но не простая. Да, они лечат, оперируют, имеют хорошие результаты. Но выжимают до последней копейки. Сначала назначили подготовительное лечение, долгое, дорогостоящее. Тянули. Никаких рассрочек, никаких скидок. Хоть помирай, не заплатишь, не прооперируют.

Если бы не эта подготовка, не поддерживающее лечение, деньги скопились бы быстрее. И в итоге они всё равно заплатили больше, чем если бы сразу обратились к тому знаменитому врачу.

Читаю дальше. А вот и ответ на вопрос. У мальчика начались осложнения. Это дало клинике возможность поднять ценник ещё выше. Срочность. Критическое состояние. Плати или смотри, как ребёнок умирает.

Вот и причина, по которой Эля унесла те деньги. Я был уверен – если бы не это, она бы не взяла.

Увидел дату операции. Тот самый день. День, который должен был стать счастливым финалом долгой борьбы. Деньги собраны, брат прооперирован, работа в клубе позади. А я сделал из этого дня самый страшный в её жизни.

Вот почему она так боялась, когда я говорил про деньги. Боялась, что я заблокирую счета, верну переводы, сделаю что-то, что сорвёт операцию. А брат умрёт или останется инвалидом навсегда.

Всё так сходилось. Даты, звонки, переводы. Всё выстроилось в идеальный пазл. Ни одного белого пятна. Вообще никаких вопросов.

Остальные медицинские документы мальчика я посмотрел мельком. Операцию провели успешно. Состояние стабильное. Прогноз осторожно оптимистичный – есть шансы на восстановление, но потребуется долгая реабилитация.

И я бы мог получить хоть каплю прощения. Помочь с братом, оплатить лучшего врача, лучшую реабилитацию. Но уже всё сделано. Они сами справились. Только Эля заплатила слишком большую цену за это.

Я не знаю, сколько часов прошло, пока я читал всё это. За стеной по-прежнему слышались звуки видео. Она не спала. Не лезла в петлю.

И в этот момент я с облегчением, почти с радостью, понял: она точно не будет кончать жизнь самоубийством. Смерть родителей не сломала её. Инвалидность брата не сломала. Она боролась за него, работала в стриптиз-клубе, терпела, унижалась. Она не бросит его. Не сдастся.

Значит, и после меня не сдастся. Наверное.

Осталось только одно. Авария.

Мне хотелось узнать, кто этот ублюдок.

И тут – ещё одно интересное. Не нашли. Машину, влетевшую во встречную полосу и превратившую «Форд Фокус» в смятый кусок металла, не нашли. Она скрылась с места аварии.

Скрылась после такого удара. Это какая же должна быть машина, чтобы вынести лобовое столкновение и уехать своим ходом? И какой же водитель – живой, невредимый настолько, чтобы завести машину и уехать, не дожидаясь полиции и скорой? Да, это из области фантастики.

Свидетели видели искореженный джип. Тёмный, крупный, мощный. Но ни номеров, ни марки, ни других примет толком не запомнили. Видеорегистратор из машины Орловых пропал, и это при том, что он был установлен.

Дело велось вяло. Человека, сломавшего семью, отправившего двоих в могилу, одного в инвалидную коляску, а другого, по сути, в бордель, так и не нашли.

Злость вспыхнула – горячая, яростная. Это было неправильно. Несправедливо.

И это было странно. Я, пожалуй, впервые в жизни испытывал такие эмоции. С детства я знал, что мир несправедлив. Что это не голливудский фильм, где злодеев наказывают, а добрым хорошо живётся. В жизни часто злые на коне, а хорошие люди страдают. Это меня никогда не трогало. Ну да, таков мир. Кому-то повезло больше, кому-то меньше.

Чужие страдания меня никогда не трогали. Новости о катастрофах, преступлениях, трагедиях – всё это было фоном. Статистика. Не моё дело.

А тут такое чувство. Желание найти этого мерзавца и наказать. Лично, жестоко, чтобы пожалел, что родился.

Может, потому что дело касалось Эли.

В тот же вечер я отнёс Эле кулон. Не знаю зачем. Не знаю почему. Может, пытался хоть как-то искупить вину. Жалкая попытка, конечно. Или просто хотел увидеть хоть какую-то реакцию. Злость, отвращение, даже плевок в лицо был бы лучше, чем эта пустота.

Пошли дни.

Эля почти все время лежала с отсутствующим взглядом. Она целыми днями пялилась в телефон или телевизор, бесконечно листая ленту или смотря какие-то сериалы. Я – терзаемый чувством вины, которое грызло изнутри, не давая покоя ни днём, ни ночью. Я пытался с ней поговорить, но она игнорировала. Смотрела сквозь меня, как будто меня не существовало.

Больше не плакала. Не злилась. И я мог бы её отпустить. Отвезти домой, к нормальной жизни. Эгоист – вот кто я. Мне нужно было держать её при себе. Видеть, что она жива, что дышит. Контролировать ситуацию, потому что иначе я не знал, как жить с этим грузом.

Если бы она попросила, сказала «отвези меня домой», я бы всё-таки отвёз. Наверное. Хотя не уверен. Но она молчала. Покорно сидела в этой комнате, как призрак.

Вот как. Человек пережил смерть родителей, инвалидность брата, восемь месяцев работы в стриптиз-клубе. Справилась со всем этим. А я умудрился сломать её.

Так же она игнорировала и подарки.

Я принёс ещё – браслет, серьги, всё с тем же синим топазом под цвет глаз. Оставлял на столе рядом с едой. Это было глупо. Странно. Но мне хотелось увидеть хоть какую-то реакцию. Может быть, кинула бы в меня. Закричала бы, что я идиот, если думаю, что это что-то исправит.

Но ничего. Она даже не притрагивалась. Коробочки так и стояли на столе, нетронутые.

Я выходил из клуба. Только что уволил Ингу. Она призналась, что припугнула Элю. Сказала, что не даст расчёт, если та не поедет. Отец бы уничтожил Ингу за такое. Стёр бы в порошок, сделал бы так, чтобы она даже уборщицей нигде не устроилась. Да и я раньше сделал бы то же самое без колебаний, жестко, показательно.

А тут просто наорал и уволил. Становлюсь слабее. Или просто понимаю, что сам совершил ошибку куда страшнее, чем то, что сделала Инга. И ничего, никак не наказан. Продолжаю жить, работать. Какое право я имею судить Ингу?

Выйдя на улицу, я увидел цветочный магазин. Он всегда тут был, но раньше я не обращал внимания. И подумал: а что, если купить ей цветы?

Зашёл в первый попавшийся. Розы, лилии, пионы, орхидеи – всё яркое, красивое. Но смотрел я на эти букеты и чувствовал – не то. Как будто они все для неё не подходили. Слишком... не её.

Я вспомнил ту фотографию. Ромашки. Не зря же родители дарили ей именно их. Может, это её любимые цветы. Простые, солнечные. Очень подходят ей.

Но ромашек в этом магазине не было. Во втором тоже. И в третьем.

Я обошёл несколько цветочных, пока наконец не нашёл – букет полевых ромашек с какими-то травами, простой, но именно такой, какой нужен.

Принёс букет вместе с едой. Положил рядом с подносом. Она не отреагировала. Даже не посмотрела.

Ушёл, чувствуя себя идиотом.

Но на следующий день, когда я зашёл с очередным подносом, я замер на пороге.

Букет стоял в вазе. Не валялся на столе забытым, не лежал увядающим.

Шок, смешанный с какой-то детской, идиотской радостью, которую я не заслуживал и не имел права испытывать.

Она позаботилась о них. О цветах. Не выбросила, не оставила умирать. Значит... значит что-то ещё живо внутри неё? Или просто пожалела ромашки, которые не виноваты, что их принёсло чудовище?

А этим вечером я застал её сидящей на кровати с телефоном в руках. Экран светился в полумраке.

И она плакала. Горько, безутешно, беззвучно.

Глава 21

Эля

Я держала телефон в руках и не могла поверить в то, что читала. Все старания зря. Восемь месяцев в клубе, унижение, страх, ночь с монстром – всё впустую.

Слезы уже вовсю текли по щекам, размазывая экран, но я продолжала перечитывать сообщение от Лизы снова и снова, надеясь, что неправильно поняла.

Славику нужна была ещё одна операция. Не такая дорогая, как первая, но всё равно за деньги. А у нас их не было. Совсем. И фонд, в который мы подали заявку, отказал – слишком много желающих, недостаточно средств, попробуйте в следующем квартале.

Следующий квартал. А Славе нужно сейчас.

Мысли крутились в голове, как белка в колесе, но я не находила решения. Откуда взять деньги? Как? У кого попросить? К кому обратиться?

– Что-то случилось с братом?

Я вздрогнула от звука голоса. Не заметила, как монстр вошёл. Он стоял в дверях, смотрел на меня внимательно, изучающе.

Быстро вытерев слёзы рукавом толстовки, я постараясь взять себя в руки. Не реветь при нём. Не показывать слабость. Посмотрела на него впервые за все эти дни. По-настоящему посмотрела, а не просто пропустила взглядом насквозь.

– А в какой момент тебя это вдруг стало интересовать? – голос прозвучал устало, без злости. Просто вопрос.

Молотов ничего не ответил. Челюсти сжались, что-то мелькнуло в глазах. Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Я снова уставилась в телефон.

Странно всё получается. Столько денег потрачено, столько времени прошло, а до сих пор нет нормальных прогнозов. Врачи говорят обтекаемо, уклончиво: «нужно время», «посмотрим», «пока сложно сказать». Ни я, ни Лиза не разбирались в медицине. Послушно делали всё, что говорят врачи. Да и выбора особо не было. Альтернатива одна: оставить брата инвалидом навсегда.

Что делать?

Лиза уже выставила квартиру на продажу, ту, в которой мы жили вместе после аварии. С низкой ценой, почти бросовой, лишь бы быстрее. Но кто купит её за такой короткий срок? Неделя, две – этого мало для сделки с недвижимостью.

Пойти к Молотову? Попросить у него денег? Предложить... себя?

От одной этой мысли меня замутило. Жутко. Противно. Невыносимо. Но ради жизни Славика я была готова и на это. Когда на кону стоит жизнь и здоровье близкого человека, рамки стираются. Ты готов на всё.

Я усмехнулась горько. Я и так уже здесь, заперта в его доме. Какой смысл ему тратить огромную сумму, если он и так может брать меня, когда захочет? Вот она я – бери и пользуйся. Для чего он вообще держит меня у себя? Видимо, ждет пока всё заживёт, чтобы снова...

Не додумала. Не хотела додумывать.

Так и не найдя решения, я уснула под утро.

Проснулась рано, в семь утра. Еда уже стояла на столе, он принес ее, пока я спала. Я даже всё съесть не смогла. Не чувствовала вкуса. Просто жевала и глотала механически, потому что надо.

День тянулся бесконечно долго. Никакого решения мы с Лизой не нашли. Она организовала сбор в соцсетях – написала пост, приложила документы, медицинские справки, фотографии Славы. Репостили, жертвовали по сто, по двести рублей. Но мы обе понимали – просто не успеем. Слишком мало времени, слишком большая сумма.

Объявление о продаже квартиры тоже висело на модерации. Но и тут вряд ли что-то получится – как можно продать квартиру за неделю?

А вечером мне снова позвонила Лиза.

Я боялась брать трубку. Боялась услышать плохие новости: что состояние ухудшилось, что времени совсем не осталось, что врачи разводят руками.

Но всё же взяла.

– Эля! – Лиза буквально кричала в трубку, голос дрожал от эмоций. – Ты не поверишь! Я... я даже не знаю, как это...

Она прерывалась, смеялась сквозь слёзы, задыхалась.

– Лиз, что случилось? – сердце колотилось где-то в горле.

– Какой-то анонимный спонсор! – выпалила она, задыхаясь. – Оплатил операцию! Полностью! И не просто операцию, нас переводят! В другую клинику! Помнишь того хирурга? С фамилией, которую я вообще выговорить не могу? К которому мы не пошли, потому что слишком дорого?

Лиза говорила обрывочно, перескакивая с мысли на мысль, слова сыпались потоком.

– Помню, – выдохнула я, не веря своим ушам.

– Вот к нему! Я уже общалась с ним по видеосвязи! Эля, он сказал, что у Славы хорошие шансы! И знаешь что? – голос Лизы стал жёстче, в нём прорезалась злость. – Та клиника, где мы были... они нас обманывали. Тянули. Они с самого начала знали, что потребуется несколько операций, но не говорили. Растягивали лечение, выжимали деньги по капле. А этот врач сразу всё объяснил, рассказал план. Одна операция. Сложная, но последняя. И реабилитация после. И всё оплачено! Всё, Эля! Полностью!

Слёзы снова потекли по моим щекам, но на этот раз от облегчения. От невероятного, всепоглощающего облегчения.

– А... а спонсор? Известно, кто это?

– Нет, – голос Лизы стал тише. – Он попросил остаться неназванным. Полная анонимность. Деньги перевели через фонд, никаких контактов.

Но я догадывалась, кто этот спонсор. Монстр, который сломал мне жизнь, теперь спасал жизнь моего брата.

Эмоции переполняли – радость, облегчение, благодарность, смятение. Всепоглощающая радость от того, что всё решено. Слава будет жить. Будет ходить. Будет нормальным.

И странная, горькая мысль: как же так? Мы почти год бились, собирали по крохам, унижались, просили. А один человек вот так, буквально щелчком пальцев, решил всё.

Что он потребует взамен?

Но мне было уже не так важно. Даже если он потребует что-то... Слава будет здоров. И это главное.

Даже промелькнула странная, ужасная мысль: я уже не жалею о встрече с Молотовым. Если так было угодно судьбе – чтобы я за жизнь Славика заплатила такую цену – то я готова. Я приму это. Потому что жизнь братика мне дороже всего.

Под эмоциями – смесью радости, облегчения и какого-то непонятного порыва – я подошла к двери. Обхватила ручку, привычно ожидая сопротивления. Она всегда была заперта. Каждый раз.

Но дверь открылась. Я замерла в изумлении, не веря. Забыл закрыть? Или специально оставил открытой?

Сердце колотилось где-то в горле. Я шагнула в коридор, и странное чувство накрыло меня, будто я вышла из клетки после долгого заточения.

Это было необычно. Последние дни мой мир сузился до размеров комнаты. Телефон, телевизор, четыре стены и периодические появления монстра с подносом еды. Я забыла, что за этими стенами есть ещё что-то. Другие комнаты, коридоры. Целый мир, который продолжал существовать, пока я лежала в своей клетке.

Я спустилась на первый этаж и буквально столкнулась с женщиной, лет пятидесяти, в фартуке. Каштановые волосы аккуратно собраны в пучок. Она с удивлением посмотрела на меня, но потом лицо смягчилось, и она тепло улыбнулась.

– Ой, здравствуйте, дорогая. Я – Варвара Петровна. А вы?

Кто это? Работница? Или её приставили следить, чтобы я не сбежала?

– Элина, – ответила я тихо. – Можно просто Эля.

– Эля, – повторила она, и улыбка стала ещё теплее. – Какое красивое имя. Я как раз ужин приготовила. Пойдёмте, поедите нормально, не в комнате.

Я подчинилась, следуя за ней на кухню. Хоть я и вышла из комнаты, но плана у меня не было. Сбежать? Благодарить Молотова?

Варвара Петровна усадила меня за большой стол, налила чай в красивую фарфоровую чашку. Сама продолжила хлопотать у плиты, помешивая что-то в кастрюле.

– Так вот, значит, кому Димочка еду таскает, – проговорила она задумчиво, бросив на меня взгляд через плечо.

Я вздрогнула. Димочка. У монстра есть имя. Дмитрий. Димочка.

А монстр ли он?

На секунду я вернулась в ту ночь. Его руки на моём теле. Его безразличие к моим слезам. Боль. Страх. Да, монстр. Определённо монстр.

– Вы его девушка, наверное? – Варвара Петровна повернулась ко мне, вытирая руки полотенцем. В её глазах было любопытство, но не злое – доброе.

Я промолчала. Не стала говорить, что я не его девушка. Что я... что я вообще? Жертва? Пленница? Даже не знаю, как это назвать.

Варвара Петровна вздохнула, подошла ближе, присела на стул напротив.

– Я не знаю, что у вас произошло, – сказала она тихо, серьёзно. – Но на Диме лица нет уже который день. Ходит как потерянный. Не ест толком, не спит. Я его с детства знаю, понимаете? Его отца знала. – Она покачала головой. – Не было у мальчика детства нормального. Отец... отец был жестоким человеком. Холодным. Дима рос под прессом. Научился быть таким же – жёстким, бесчувственным. Но я-то знаю – он не такой. Внутри он другой. Просто не умеет это показывать.

Я слушала, не зная, что ответить.

Внутри он другой? Не знаю. Хотя маленькое зёрнышко сомнения всё-таки зародилось во мне. Может быть, жестокое детство что-то объясняет? Когда тебя ломают с детства, ты сам становишься сломанным. Учишься ломать других, потому что это единственное, что знаешь.

Но разве это оправдание? Разве можно простить насилие из-за травмированного детства? Я не знала ответа.

– Зачем я это всё вам говорю, – Варвара Петровна махнула рукой, словно отгоняя свои мысли. – Просто рада, что наконец-то у Димы кто-то появился. А то совсем один после смерти Ани...

Я слушала молча, не отвечая, только бездумно рассматривала кухню – большую, светлую, с дорогой техникой и мраморными столешницами. Сколько дней я здесь? Даже не знаю. Потеряла счёт. Какое сегодня число? Какой день недели? Время размылось в однообразную серую массу.

Аня. Уже второй раз слышу это имя. Кем она была для него? Как он с ней обращался – тоже как со мной? Или по-другому? Может, её он любил?

Варвара Петровна поставила передо мной тарелку с супом. Пар поднимался вверх, запах был домашним, аппетитным.

В этот момент я услышала шаги. Тяжёлые, размеренные, уверенные. Сердце ёкнуло. Я подняла глаза.

Молотов стоял в дверном проёме – в тёмно-синей рубашке, небрежно расстёгнутой у ворота, рукава закатаны, обнажая сильные предплечья. Весь такой собранный, контролирующий ситуацию. Лицо, как всегда, абсолютно нечитаемое. Каменная маска.

Варвара Петровна засуетилась, быстро налила вторую тарелку, поставила напротив меня.

– Ну что ж, я всё сделала на сегодня. Пойду, пожалуй. – Она сняла фартук, аккуратно повесила на крючок. Бросила на нас быстрый взгляд – оценивающий, понимающий – и скрылась в коридоре, оставив нас наедине.

Молотов сел за стол напротив. Я моментально уставилась в тарелку, не поднимая глаз. Не хотела встречаться с ним взглядом.

Мы оба молчали. Тишина наполняла кухню, сгущалась, давила на плечи, на грудь. Воздух стал тяжёлым, липким.

Щелчок зажигалки разорвал тишину. Он закурил. Дым медленно поплыл в мою сторону, забирался в нос, в горло. Я непроизвольно закашлялась, отворачиваясь.

– Не переносишь табачный дым? – голос прозвучал ровно, без эмоций.

– Да.

Он тут же потушил сигарету в пепельнице. Просто взял и потушил. Без возражений, без недовольства, как будто моё слово что-то значило.

Тишина вернулась. Ещё тяжелее, ещё давящее.

Я не знала, что сказать. Слова застряли где-то в горле, комком. Спасибо? Нужно сказать спасибо? Было за что – он спас Славу. Оплатил лучшего хирурга, лучшую клинику, дал брату шанс на нормальную жизнь. Буквально спас его.

Но как я могу благодарить монстра? Человека, который изнасиловал меня?

Мысли метались, сталкивались, разрывали изнутри. Я терзалась, не находя ответа. Но потом пришло понимание, холодное и ясное: за жизнь брата стоит сказать спасибо. Даже своему насильнику. Даже монстру. Потому что Слава важнее моей гордости, моей боли, моего отвращения.

Я подняла глаза. Заставила себя посмотреть прямо на него. Встретилась с его тёмным, непроницаемым взглядом.

– Спасибо. За брата, – выдавила я. Голос дрожал, но слова были искренними.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Не отводил глаз, не моргал. Я видела, как что-то мелькнуло в глубине его взгляда – удивление? облегчение? боль? – но оно исчезло так быстро, что я не успела понять.