Текст книги "Ангел за маской греха (СИ)"

Автор книги: Алиса Бренди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

Всё происходящее превратилось в хаотичную мешанину звуков и движений, которые я не могла разобрать. Я не понимала, что происходит, не могла сообразить, откуда стреляют, кто стреляет и почему именно сейчас. Молотов резко дёрнулся всем телом, будто кто-то с размаху толкнул его в спину. Но он не отпустил меня, не отстранился. Наоборот, оттеснил к стене здания и буквально прижал меня своим весом, закрывая собой полностью, не оставляя ни единого просвета.

Я слышала крики вокруг, чьи-то далёкие и испуганные голоса, но не видела ничего за его широкой спиной. Только чувствовала, как его дыхание стало тяжёлым и неровным, как напряглось всё тело под рубашкой.

А потом он начал заваливаться на меня.

Медленно и тяжело, будто ноги перестали его держать. Я инстинктивно подставила руки, подхватила его под мышки, изо всех сил пытаясь удержать, чтобы он не рухнул всем весом на твёрдый асфальт. Ноги подкашивались под его тяжестью, руки дрожали от напряжения и страха. Кое-как, с огромным трудом мне удалось его опустить, не дать просто упасть, а именно опустить, придерживая голову, чтобы он не ударился о землю.

Когда он оказался на спине, я увидела свои руки. Они были полностью в крови. Тёмно-красной, липкой, горячей. Я не сразу поняла, откуда её столько, а потом увидела, как она вытекает из-под его спины, растекается по асфальту тёмной лужей, которая становилась всё больше с каждой секундой.

Его дыхание было тяжёлым и прерывистым, грудь вздымалась неровно, с каким-то хрипом. Крови было слишком много, она продолжала течь, не останавливаясь, впитываясь в асфальт.

Молотов посмотрел на меня. Глаза были мутными, затуманенными болью, но взгляд оставался ясным и осознанным. Губы шевельнулись, и он прошептал так тихо, что я едва расслышала:

– Прости меня... за всё.

Глава 31

Эля

Мы сидели в зоне ожидания уже два часа.

Всё произошло очень быстро. Его почти сразу положили на носилки, врачи действовали слаженно, без суеты, но с какой-то пугающей срочностью. Потом повезли обратно через те самые двери, из которых мы вышли буквально минуту назад, и сразу в операционную. Я только успела увидеть, как носилки скрылись за поворотом коридора.

Степан – я наконец-то узнала имя водителя-телохранителя – принёс кофе из автомата. Протянул пластиковый стаканчик, и я его тихо поблагодарила.

Он вообще не отходил от меня теперь ни на шаг. Даже когда я ушла в туалет, чтобы отмыть руки, он молча пошёл следом и ждал у двери. Я стояла над раковиной, смотрела на свои ладони под струёй ледяной воды. На моих руках было много крови. Слишком много. Она стекала розовыми ручейками в раковину, окрашивала воду, не желая смываться полностью.

Я сделала глоток кофе. Горячая жидкость обожгла рот, горечь разлилась по языку, но этот ожог был ничем по сравнению с тем, что разъедало изнутри.

Меня жгли мои последние слова. Те два слова, что я бросила ему в палате, не сдержавшись.

«Ненавижу тебя».

Эти слова вгрызлись в сознание, не давали покоя, прокручивались снова и снова, как заезженная пластинка. Я сказала ему это. А потом он закрыл меня собой. Принял пули на себя. И теперь лежал на операционном столе, истекая кровью, а последнее, что услышал от меня, была моя ненависть.

Что, если он умрёт с этими словами? Что, если последнее, что он запомнит обо мне, будет моя злость, мой крик, моё... враньё? Потому что я сама не знала, правда ли это была. Ненавидела ли я его на самом деле или просто хотела причинить боль, отомстить за то, что он не отпускает меня?

Перед глазами мельтешил мужчина, который приехал, кажется, через полчаса после того, как Молотова увезли в операционную. Его звали Василий. Высокий, широкоплечий, с жёстким лицом и внимательным взглядом. Он о чём-то негромко переговаривался со Степаном, потом куда-то звонил, отдавая какие-то распоряжения. Затем снова разговаривал со Степаном, что-то показывал на телефоне.

Потом он подошёл ко мне. Остановился рядом, посмотрел внимательно.

– Вы Элина?

– Да, – ответила я тихо. Он кивнул и присел на соседний стул.

– По камерам засекли стрелка. Уехал на мотоцикле сразу после стрельбы. – Василий помолчал секунду. – Пока не ясно, кто это, но мы его быстро вычислим. Это вопрос времени. Полиция работает, наши люди тоже. Он наследил, слишком много свидетелей, да и камер вокруг достаточно. Найдём.

Я кивнула, не зная, что ответить.

– Пока Степан будет всё время с вами, – продолжил он деловито. – Он отвезёт вас домой, когда будете готовы. Если захотите навестить Дмитрия Александровича, звоните Степану, он вас сопроводит. Если нужно куда-то ещё, тоже обращайтесь к нему. Мы советуем пока никуда не ходить одной, не рисковать.

Он помолчал, потом добавил:

– Хотя, если честно, думаю, вам бояться особо нечего. Стрелок сейчас точно заляжет на дно. Мы почти уверены, что это не профессионал, не киллер. Это именно тот человек, которому нужна была эта смерть. Лично нужна. А такие после провала обычно прячутся.

Я слушала его слова, пыталась переварить информацию. Теперь конвой стал ещё плотнее, контроль ещё жёстче. Степан будет ходить за мной повсюду, не отходя ни на шаг. Хотя, если честно, моя свобода, к которой я так отчаянно стремилась ещё утром, волновала меня сейчас в самую последнюю очередь.

Но зачем всё это? Охрана, предосторожности, опасения. Ведь стреляли в Молотова, так? Не в меня. В него.

Я попыталась успокоить себя этой мыслью, убедить, что всё логично. Василий просто исполнительный помощник, человек, который привык решать проблемы своего босса. Он наверняка в курсе, что Молотов уже какое-то время везде таскает с собой какую-то девушку. И теперь, когда босс лежит на операционном столе, он просто берёт ситуацию под свой контроль. Делает то, что от него ожидается. Это нормально и профессионально.

Из коридора появился врач. Высокий мужчина лет пятидесяти, в зелёной операционной форме, с усталым, но спокойным лицом. Он направился к нам.

Мы все трое – я, Степан и Василий – синхронно поднялись с мест, словно по команде.

Врач остановился перед нами, снял медицинскую шапочку и провёл рукой по седеющим волосам.

– Операция закончена, – сказал он ровным голосом. – Дмитрий Александрович потерял много крови, было проведено переливание. Одна пуля попала в плечо, задела мышцы и мелкие сосуды – оттуда и было основное кровотечение. Вторая застряла в области лопатки, нам пришлось её извлекать – она задела край лёгкого, но без серьёзных повреждений. Мы всё зачистили, остановили кровотечение, наложили швы. – Он сделал паузу, оглядел нас. – Жизни ничего не угрожает. Пациент молодой, крепкий, организм справится. Восстановление займёт время, но прогноз благоприятный.

Василий выдохнул с облегчением. Степан кивнул, не меняя выражения лица. А я почувствовала, как напряжение внутри вдруг ослабло, словно невидимая рука, сжимавшая меня всё это время, наконец разжалась.

– Сегодня и завтра Дмитрий Александрович будет в реанимации, – продолжил врач. – Там мы будем следить за его состоянием, контролировать показатели. Навещать нельзя, так что приходить смысла нет. Послезавтра, если всё пойдёт хорошо, после обеда переведём его в общую палату. Вот тогда можно будет его навестить.

Облегчение накрыло меня мощной волной.

Только сейчас я поняла, как всё это время боялась. Боялась, что он умрёт. Боялась, что последнее, что я ему сказала, было «ненавижу тебя». Боялась, что мой монстр, человек, который перевернул мою жизнь с ног на голову, умрёт. Страх был настоящим, пронзительным, почти физическим. Он сидел где-то в груди тяжёлым комом и не давал вздохнуть полной грудью.

Но он будет жить. И внутри вспыхнуло что-то тёплое, радостное, почти счастливое.

Степан увёз меня обратно в дом Молотова. Дорога прошла в молчании – я смотрела в окно, не в силах сосредоточиться ни на чём, кроме слов врача, которые звучали в голове снова и снова. «Жизни ничего не угрожает».

Варвара Петровна уже была в курсе. Встретила нас в холле с красными глазами и заплаканным лицом. Она сразу кинулась ко мне, обняла, спросила, как я, всё ли в порядке. Переживала она очень сильно – это было видно по дрожащим рукам, по тому, как она судорожно комкала фартук. Молотов был для неё не просто работодателем. Она относилась к нему почти как к сыну.

Я попыталась дозвониться до Лизы. Телефон мой всё ещё работал, но с трудом – экран глючил, постоянно гас, касания не всегда срабатывали. Но в итоге я смогла набрать номер. Лиза ответила почти сразу.

Говорила я недолго. Спросила, как дела, как Слава. Она сказала, что всё хорошо. Он потихоньку пытается ходить. После года в коляске это давалось непросто, ноги ещё слабые, координация не та. Но он был счастлив. По-настоящему счастлив. И это было главное.

Идею с побегом я пока отложила. Не могла я уехать после того, как он закрыл меня собой. Хоть и пуля летела в него. В него же? Но он подумал обо мне, даже после моих слов. После того, как я сказала, что ненавижу его.

Нужно было поговорить ещё раз, когда он придёт в себя.

Да и убежать у меня всё равно не получилось бы. Оказалось, что Степан теперь не просто будет меня везде сопровождать – он поселился в доме. Варвара Петровна приготовила ему комнату на первом этаже, рядом с кухней. Он появлялся каждый раз, когда я выходила на улицу, молча следовал за мной, держался на расстоянии, но всегда в пределах видимости.

Варвара Петровна тоже осталась с ночёвкой, что меня удивило и даже обрадовало. Не очень комфортно было бы оставаться наедине со Степаном в этом большом доме. С Варварой Петровной можно было поговорить, отвлечься. Мы так и провели вечер – сидели на кухне, пили чай.

Она рассказывала о маленьком Молотове. Какой он был серьёзный ребёнок, всегда слишком взрослый для своего возраста. Как помогал отцу, как заботился о младшем брате, хотя разница между ними была всего три года. Я слушала, и мне было интересно. Трудно было представить того холодного, жёсткого Молотова маленьким мальчиком.

Это помогало не думать о том, что случилось. О крови на асфальте. О моих последних словах.

Следующий день я никуда не ходила. Просто оставалась в доме, ходила по комнатам, не находя себе места.

А на следующий день, как только Степан сообщил мне, что Молотова переводят в палату, мы сразу поехали в больницу.

Я зашла в палату. Сердце колотилось где-то в горле, руки слегка дрожали. Не знала, чего ожидать. Не знала, что скажу, когда увижу его.

Молотов был в полусидячем положении, опираясь спиной на высоко поднятые подушки. Из груди выходила тонкая трубка, которая вела к прозрачной ёмкости на полу. Жидкость внутри была тёмно-красной, почти бордовой, и я быстро отвела взгляд, не в силах на это смотреть дольше секунды. Плечо было туго перемотано белыми бинтами, уже проступавшими слабыми жёлтыми пятнами.

Грудь обнажена. Торс мощный, мускулистый, с чётко прорисованными мышцами – широкие плечи, рельефный пресс, который сейчас напрягался при каждом неровном вдохе.

Его обнажённый торс мгновенно вернул меня в ту ночь. Когда он нависал надо мной, смотрел безумными, затуманенными желанием глазами на мою обнажённую, беззащитную кожу, а я задыхалась от боли и страха. Единственный раз, когда я видела его обнаженным. Я резко отмахнулась от этих мыслей, прогнала их прочь, но осадок остался – тяжёлый, липкий, неприятный. Тогда эта мощь пугала меня, подавляла, заставляла чувствовать себя ничтожной и слабой.

Но сейчас он казался уязвимым. Бледный, с трубками в теле, прикованный к больничной кровати, беспомощный. Вся та сила, что обычно исходила от него, куда-то улетучилась.

Глаза были прикрыты, ресницы тёмными полосками лежали на бледных, почти серых щеках. Но стоило мне переступить порог, как он их открыл. Резко, мгновенно, будто почувствовал моё присутствие раньше, чем услышал шаги. Повернул голову в мою сторону.

Во взгляде мелькнуло что-то, чего я не ожидала увидеть. Искреннее удивление. Брови слегка приподнялись, губы приоткрылись, словно он собирался что-то сказать, но не нашёл слов. Он явно не ожидал меня здесь. Совсем не ожидал. Не после тех слов, что я ему бросила.

Несмотря на изможденный внешний вид, его взгляд оставался ясным, острым, не затуманенным ни болью, ни лекарствами. Живой. Он был живой.

Я подошла ближе, взяла стул у стены и придвинула его к кровати. Села рядом. Вот и поменялись мы местами – теперь он на больничной койке, а я сижу рядом и смотрю на него.

Внезапно мне захотелось взять его руку в свои, сжать его ладонь, почувствовать тепло его кожи под пальцами. Желание было таким сильным и неожиданным, что я даже растерялась. Странное и совершенно нелогичное. Я быстро сцепила пальцы на коленях, будто боялась, что они сами потянутся к нему.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я, нарушая тишину.

Молотов не ответил сразу. Смотрел на меня долго, внимательно, изучающе, будто пытался понять, что я здесь делаю.

– Не ожидал, что ты придёшь, – сказал он наконец. Голос хрипловатый, севший, но твёрдый.

Я удивлённо посмотрела на него, приподняла брови.

– Я думал, ты сбежишь, – продолжил он спокойно. – Вернёшься домой. Прекрасная же возможность.

Я даже вполне искренне рассмеялась.

– Ага, сбежать. Как же. Твой Василий приставил ко мне Степана, тот теперь от меня ни на шаг не отходит. Даже ночует теперь у тебя дома. – Я помолчала, потом добавила с лёгкой усмешкой: – Радует, что Варвара Петровна тоже там. А то с ним наедине оставаться как-то... неловко.

Молотов улыбнулся. Лицо оживилось, глаза заблестели, и от этой улыбки он вдруг показался почти здоровым, будто никаких пуль в спине и не было.

– Надо дать Василию премию, – сказал он с лёгкой усмешкой, и я снова негромко рассмеялась.

Потом смех стих, и наступила тишина. Я смотрела на его бледное лицо, на туго перемотанное плечо, на трубку, торчащую из груди и ведущую к ёмкости с кровью, и что-то болезненно сжалось внутри.

– Спасибо, – выдавила я наконец. Голос прозвучал глухо и неуверенно. – За то, что... закрыл меня. Ты мог бы среагировать по-другому – упасть, отскочить в сторону, прижаться к земле. Но ты развернулся и прикрыл меня собой. Сделал так, чтобы пуля меня случайно не задела. Даже после того, что я тебе сказала. Даже несмотря на...

Я замолчала, не находя слов, чтобы закончить мысль.

Молотов посмотрел на меня так серьёзно, так пронзительно, что мне вдруг стало не по себе. Взгляд тяжёлый, пристальный, проникающий насквозь, будто он видел что-то важное, чего я никак не могла понять. Воздух в палате сгустился, стал тягучим. Молчание затянулось, давило на виски, и я уже собиралась отвести глаза, не выдержав этого напряжения, когда он заговорил.

– Эля, – произнёс он медленно, тщательно подбирая слова, будто боялся, что я не пойму или не поверю. – Стреляли не в меня. Стреляли в тебя.

Глава 32

Эля

Слова повисли в воздухе, но не доходили до сознания, будто между мной и ним вдруг выросла невидимая стена. Мозг отказывался воспринимать услышанное, отторгал информацию, как что-то невозможное, нереальное.

– Что? – тупо переспросила я. Голос прозвучал чужим, глухим, далёким.

– Целились в тебя, – повторил он спокойно, но с абсолютной уверенностью в каждом слове. – Не в меня.

– Это невозможно, – вырвалось у меня, и я резко вскочила со стула.

Сердце забилось бешено, каждый удар отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Воздуха не хватало, будто кто-то сдавил грудь железными тисками.

– Меня некому... У меня нет врагов! Некому желать моей смерти! Ты ошибаешься!

Я заходила по палате, не в силах стоять на месте. Руки дрожали, ноги подкашивались, мир вокруг поплыл, потерял чёткость. Всё, что я знала, во что верила последние дни, рухнуло в одно мгновение. Я была уверена, абсолютно уверена, что покушались на него. Что это его враги, его прошлое, его опасная жизнь. А теперь оказывается, что нет? Что кто-то хочет убить меня?

Медленно опустившись на стул, я посмотрела на него почти умоляюще. Внутри всё ещё теплилась надежда, что это какая-то чудовищная ошибка. Что он ошибается. Что всё не так.

– Это не может быть правдой, – прошептала я, качая головой. – Нет. Ты не прав.

Я отказывалась верить. Если принять его слова, если позволить себе поверить в то, что кто-то действительно хочет меня убить – это значит признать, что моя жизнь, которая и так уже пошла наперекосяк, перевернулась с ног на голову и превратилась в сплошной абсурд, теперь ещё и под угрозой.

Молотов протянул руку и взял меня за ладонь. Его пальцы – тёплые, сильные – сомкнулись вокруг моих, и я не отдёрнула руку. Наоборот. Он сделал то, что хотела сделать я сама, но не решилась. И это тепло было приятным, успокаивающим. Как будто его прикосновение создавало вокруг меня какой-то невидимый щит, защиту.

Странно – он лежал на больничной койке, бледный, с трубками в груди, сам едва оправившийся от операции, а я чувствовала себя в безопасности рядом с ним. Как будто именно он был той силой, что могла меня защитить.

– Эля, – позвал он снова, голос всё такой же ровный, мягкий. – Тот звонок тебе не был случайностью. Это было специально, чтобы ты остановилась. Стрелок, судя по всему, целился тебе в голову, чтобы наверняка. Но промахнулся. Второй или третий наверняка достигли бы цели... – Он сделал паузу, давая мне время переварить информацию. – И отравление. Никакой ошибки не было. Целью была ты. Эля, ты кому-то очень сильно мешаешь.

Мне стало не по себе. Целился в голову. В мою голову. Те пули, те отверстия, что сейчас в его теле, должны были быть в моём черепе. Я бы не выжила. Не было бы никаких операций, реанимаций, палат. Просто мгновенная смерть.

Я вспомнила тот момент. Ведь действительно – я буквально физически ощутила ту горячую струю воздуха у своего виска, услышала резкий свист, пронзивший воздух. А Молотов стоял в шаге от меня, может, чуть дальше. Стрелок не мог настолько сильно промазать, если бы целился именно в него.

Значит, это правда. Чистая, страшная, непостижимая правда.

Голова закружилась, в глазах потемнело, чёрные пятна поплыли перед лицом. Кто-то хочет меня убить. Не его. Меня. Обычную девушку, у которой нет врагов, нет тайн, нет ничего, ради чего стоило бы кого-то убивать. И этот кто-то попытается снова. Обязательно попытается.

– Эля, – позвал Молотов мягко, почти нежно.

Я подняла на него глаза, не в силах что-то сказать. Его пальцы, которые всё это время держали мою руку, вдруг начали медленно двигаться. Большой палец погладил мою ладонь, проводя мягкие круги по коже.

– Не бойся, – произнёс он уверенно. – Он больше ничего не сделает. Его найдут. Василий мне звонил – уже есть предположения, кто это. – Он сделал паузу, продолжая гладить мою руку размеренными движениями. – Пока он прячется, но это дело пары дней. Максимум недели. Мы его поймаем.

Его прикосновения были странно успокаивающими. Я не ожидала, что это будет... приятно. Что от этих лёгких поглаживаний что-то внутри расслабится, отпустит хватку страха. Я смотрела на наши сцепленные руки и не могла заставить себя отдёрнуть свою. Не хотела.

Так прошло пару дней.

Степан каждый день привозил меня к Молотову в больницу. Я приходила утром, садилась на тот же стул рядом с его кроватью и оставалась там часами. Мы разговаривали – о чём-то простом, обыденном, старательно избегая тяжёлых тем. Иногда молчали, и это молчание было странно комфортным, не давящим. Он рассказывал про работу, про какие-то сделки, которые приходится вести даже из больничной палаты. Я рассказывала про Славика, про то, как он поправляется, как Варвара Петровна готовит его любимые блюда. Молотов слушал внимательно, искренне улыбался.

А в одни из дней на пороге дома Молотова появился Василий.

– Элина, – обратился он ко мне сразу, без предисловий, с той деловой прямотой, что была ему свойственна. – Вашего несостоявшегося убийцу поймали.

Мир вокруг словно остановился на мгновение, звуки стали приглушёнными, воздух застыл. Сердце сделало резкий, болезненный рывок в груди, а потом забилось так быстро и неровно, что я почувствовала его удары в горле.

– Что? – вырвалось у меня хрипло. Я сделала шаг вперёд, потом ещё один, не осознавая, что двигаюсь. – Правда? Кто... кто это?

– Имя Егор Пономарев вам о чём-нибудь говорит? – спросил Василий, всматриваясь в моё лицо с пристальным вниманием, будто каждая моя реакция имела значение.

Я растерянно уставилась на него, лихорадочно перебирая в памяти всех, кого когда-либо знала. Егор Пономарев. Имя звучало совершенно чужим, незнакомым. Одногруппники, соседи, случайные знакомые, коллеги родителей – я прокручивала список снова и снова. Ничего. Пустота.

– Нет, – покачала я головой, чувствуя нарастающее недоумение. – Никаких Егоров я не знаю. Вообще. Так зовут того, кто в меня стрелял?

– Да, – кивнул Василий коротко и уверенно. – Собирайтесь. Сейчас поедем в участок. Следователь вам всё расскажет, покажет улики, объяснит мотив.

Я была уже готова, так как собиралась ехать к Молотову в больницу, как делала это каждый день. Он наверняка ждал меня. Хотя, скорее всего, он был уже в курсе происходящего, так что не удивится моему отсутствию. Василий наверняка доложил ему первому. Ничего, можно будет приехать к нему позже.

Мне было страшно. Очень страшно. Сейчас я узнаю, кто этот убийца, кто он такой, зачем ему была нужна моя смерть. От этих мыслей становилось не по себе, холодок пробегал по спине, мурашки по коже. Может быть, я даже его увижу. Человека, который хотел меня убить. Который целился мне в голову. Что я почувствую, когда увижу его лицо? Страх? Злость? Что?

Степан вёл машину молча, Василий сидел рядом со мной на заднем сиденье и что-то печатал в телефоне. Я просто смотрела в окно, не видя ничего за стеклом, погружённая в собственные тревожные мысли.

Мы приехали в участок быстро. Внутри здания было шумно – люди, разговоры, телефонные звонки. Мы пошли по коридору втроём – я, Степан и Василий, – и почти сразу я увидела его.

Молотов.

Он стоял у окна в конце коридора, опираясь здоровым плечом на стену. На нём была простая тёмная футболка и лёгкие летние брюки. Рука перевязана, но бледность с лица сошла – он выглядел уставшим, но вполне здоровым. Гораздо лучше, чем в больничной палате.

– О, Дмитрий Александрович, вы уже здесь, – произнёс Василий, и в его голосе не было ни капли удивления.

А я удивилась. Очень. Что он здесь делает? Он же должен был лежать в больнице ещё минимум неделю!

Когда мы с ним поравнялись, я не выдержала:

– Ты что здесь делаешь?! Тебе ещё рано выписываться! Ты должен быть в больнице!

Он усмехнулся, и в глазах мелькнуло что-то озорное, почти мальчишеское.

– Мне сняли дренажи сегодня утром. Я удрал, пока медсёстры отвлеклись. – Он пожал здоровым плечом. – Должен же я узнать, из-за кого всё это было.

– Так нельзя! – возмутилась я. – Ты же ещё не восстановился! Тебе нужен покой, отдых, а ты...

– Эля, – мягко перебил он, протянул руку и взял мою ладонь в свою. Сжал слегка, успокаивающе, большим пальцем провёл по костяшкам. Потом подмигнул с лёгкой усмешкой. – Всё нормально. Мне на самом деле намного лучше, чем ты думаешь. Хотя, признаюсь, мне очень приятно, что ты так обо мне беспокоишься.

Что-то внутри меня подсказывало другое, что он приехал сюда не ради того, чтобы узнать имя стрелка или услышать мотивы. Он приехал, чтобы быть рядом со мной, чтобы поддержать меня в этот момент.

И странное дело, в его присутствии страх начал отступать. То тяжёлое, давящее чувство, что сопровождало меня всю дорогу, словно растворилось, уступив место чему-то тёплому и успокаивающему. Он стоял рядом, держал мою руку, и от этого становилось легче. Почему-то это имело значение. Большое значение.

К нам подошёл мужчина в форме. Высокий, с седеющими висками и усталыми глазами человека, который видел слишком много. Он коротко поздоровался, представился следователем и кивнул в сторону коридора.

Василий и Степан остались в холле. Мы пошли вдвоём с Молотовым, наши пальцы были всё ещё сцеплены. Следователь провёл нас по длинному коридору с облупившейся краской на стенах и открыл дверь в один из кабинетов.

Помещение оказалось просторным, с высокими потолками и строгой мебелью. Стол, несколько стульев, шкаф с папками. Но взгляд сразу зацепился за другое. Во всю стену тянулось огромное зеркальное стекло. А за ним, в соседней комнате, сидел парень за столом. Голова опущена, взгляд уткнулся в пол, плечи поникли.

Ого. Я думала, так только в фильмах бывает.

Следователь жестом пригласил нас подойти ближе к стеклу. Представился ещё раз более официально, назвал свою должность и имя, но слова пролетели мимо. Я не запомнила ни звания, ни имени. Всё внимание притянула фигура за прозрачной перегородкой.

– Элина Сергеевна, – обратился ко мне следователь. – Вы узнаёте этого человека?

Он кивнул в сторону парня.

Я сделала шаг ближе, посмотрела внимательнее. Парень выглядел совершенно обычно. Может, лет двадцать пять, худощавое лицо, тёмные волосы, простая одежда. Ничего примечательного, ничего, что могло бы зацепиться в памяти. Я видела его впервые.

– Нет, – покачала я головой, чувствуя нарастающую растерянность. – Я вижу его впервые в жизни. Совершенно точно.

Следователь кивнул.

– А вот он вас знает. Очень хорошо знает. – В его голосе появилась тяжесть, какая-то усталая горечь. Он помолчал секунду, давая мне подготовиться, хотя к таким словам невозможно подготовиться. – Элина Сергеевна, это тот человек, который убил ваших родителей.

Слова не укладывались в сознании, отскакивали, словно мозг отказывался их принимать. Меня охватило оглушающее удивление, смешанное с непониманием. Парень за стеклом. Он был за рулём той машины, той самой, что врезалась в нас. Но зачем ему было убивать меня? Зачем?

Рука Молотова сжала мою ладонь крепче, поддерживающе, будто пытаясь передать мне свою силу. Я обернулась и посмотрела на него. Лицо застывшее, напряжённое, с жёстко сжатыми губами. В глазах мелькнуло неподдельное удивление. Он явно не ожидал услышать это, совсем не был готов к такому повороту.

Следователь продолжил, внимательно глядя на меня:

– Элина, помните, что было после аварии?

Я попыталась вспомнить, но в памяти всплывали только обрывки, размытые и болезненные.

– Смутно, – призналась я, стараясь собрать осколки воспоминаний. – Помню только... кусок стекла, торчащий из живота. Помню, как больно было дышать. А потом палата в больнице, когда очнулась. Скорую не помню. Всё между... провал.

Мужчина кивнул, будто это подтверждало его версию.

– Егор Пономарев во всем признался. Он был за рулём автомобиля, который врезался в вашу машину. – Следователь говорил ровно, методично, излагая факты. – В тот вечер он возвращался с загородной вечеринки. Алкогольное опьянение, превышение скорости. Не справился с управлением, вылетел на встречную полосу прямо в вашу машину.

Я слушала, затаив дыхание, ловя каждое слово следователя.

– Он практически не пострадал. С его слов несколько царапин, вот и всё. Осмотрелся вокруг – трасса пустая, ни одной машины, никого. Тогда он решил скрыться. Но понимал, что в вашей машине может быть видеорегистратор. Вернулся к месту столкновения и начал искать.

Следователь наклонился к столу, достал прозрачный пластиковый пакет и протянул мне.

– Узнаёте?

Я взяла пакет дрожащими руками, повертела в ладонях. Внутри был небольшой чёрный видеорегистратор именно такой же фирмы, как был у нас. Я перевернула его. На углу корпуса виднелся небольшой, но узнаваемый скол. Славик умудрился уронить регистратор буквально на следующий день после покупки, когда помогал папе что-то настраивать в машине. Папа тогда ругался, но не стал менять устройство – работало же.

– Да, – прошептала я, не в силах оторвать взгляд от скола. – Это регистратор из машины моих родителей.

– Он не смог найти его сразу, – продолжил следователь спокойно. – Машина была слишком разбита, всё вдребезги. Он искал, ворошил обломки... И тогда увидел вас. Вы были в сознании. Он говорит, что вы смотрели на него. Видели его лицо.

Я резко подняла взгляд на парня за стеклом. Пыталась вспомнить лицо, любую деталь. Но нет, ничего. Пустота.

– Но я его не помню, – покачала я головой. – Совсем.

– Егор Пономарев был уверен, что вы не выживете. Слишком серьёзные травмы. К тому же журналисты накосячили – написали, что в аварии выжил только мальчик. Он подумал, что опасность миновала, но через год он увидел вас живой в театре, где работал администратором в холле. И он испугался, что вы его вспомните, узнаете и пойдёте в полицию.

Следователь замолчал, давая мне время осознать услышанное, задать вопросы, если они есть.

Я растерянно смотрела на парня за стеклом.

– Но я и в театре его не видела. Я его даже не заметила.

– Я его видел, – неожиданно произнёс Молотов. Голос спокойный, но твёрдый. – Видел этого парня в театре.

Следователь кивнул, продолжая:

– У Егора Пономарева достаточно сомнительное прошлое. Бурная юность, скажем так. Хотя в последние годы вроде бы остепенился – работал администратором в ресторане, потом перешёл в театр. Но связи у него остались. Были контакты с крупной бандой наркоторговцев, правда, дело закрыли за недостатком улик. По молодости – хулиганство, драки, мелкие кражи. Состоял в обществе догхантеров. У них же и достал яд для вас прямо во время второго акта. Он прекрасно знал расположение камер в театре, слепые зоны, маршруты персонала. Несмотря на то, что подготовки практически не было, он всё провернул идеально, ни разу не попав в объектив.

Следователь сделал паузу, отхлебнул из белой керамической кружки, которая стояла на столе перед ним, и продолжил:

– Он подсыпал вам яд, пока вы отошли от столика. Благодаря своевременной и правильной медицинской помощи вы выжили. И стало известно, что вас отравили. Полиция начала опрашивать сотрудников театра, гостей. Пономарев занервничал. Он по-прежнему боялся, что вы его вспомните. Тогда он решил действовать радикальнее. Пономарев знал, когда вы ездите на капельницы, выследил маршрут, время. Денег на профессионального киллера у него не было. Зато в юности он занимался стрельбой, даже участвовал в соревнованиях. Поэтому решил сделать всё сам. Но с первого выстрела промахнулся. А потом вас закрыли. План провалился. Он запаниковал, поехал не по той дороге, по которой планировал уходить, засветился на камерах, оставил слишком много следов. Мы вычислили его за сутки.

Следователь замолчал, откинулся на спинку стула, давая понять, что основную часть рассказа закончил. Внимательно посмотрел на меня.

– Остались ещё какие-то вопросы? Может быть, что-то непонятно?

Я помолчала, пытаясь переварить всё услышанное.

– Как-то с трудом верится, – призналась я тихо. – Это всё так глупо и бессмысленно. Ведь я даже его не заметила, не помню его совсем и никогда бы не вспомнила.