Текст книги "Ангел за маской греха (СИ)"

Автор книги: Алиса Бренди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

А потом он резко встал. Стул скрипнул по плитке. Он обогнул стол – два широких шага, и он уже рядом. Я замерла, задержав дыхание. Что он сделает?

Любимые читательницы!

Пожалуйста, оставляйте комментарии или замечания. Мне очень интересно узнать ваши мысли, эмоции и впечатления от каждой главы. Любая обратная связь вдохновляет продолжать писать.

А если времени на отзыв нет, буду безмерно благодарна за звёздочку! Это займёт всего секунду, но очень поможет книге подняться в рейтинге и найти новых читателей.

Спасибо, что вы здесь!

Глава 22

Эля

Монстр наклонился и поцеловал меня.

Не грубо. Не жёстко.

Нежно. До невозможности, до абсурда нежно. Губы коснулись моих осторожно, почти робко, будто я была из хрусталя и могла разбиться от резкого движения. Как будто он боялся сделать больно. Как будто просил разрешения на каждое прикосновение.

Я не понимала, что вообще происходит.

Его рука легла мне на затылок, пальцы осторожно запутались в волосах. Погладили медленно, ласково, успокаивающе. Большой палец провёл по моей щеке, стирая слезинку, о которой я даже не знала.

Запах его духов окутал меня, как невидимое облако. Это были другие духи. Аромат был приятным, тёплым, древесным, с нотками чего-то свежего и чистого. Не душащий, не удушающий. Обволакивающий, почти успокаивающий.

И тут меня накрыло ужасное, чудовищное осознание.

Я не испытывала к нему отвращения. Совсем. Ни капли.

А должна была. Обязана была! Он изнасиловал меня. Взял силой, не слушая моих криков, моих мольб. Разорвал мою жизнь на до и после. Держит меня здесь взаперти, запирает на ключ, контролирует каждый мой шаг.

Я должна была его ненавидеть всей душой, каждой клеточкой тела. Должна была оттолкнуть, ударить, закричать, расцарапать лицо. Плюнуть ему в лицо. Что угодно, только не это.

Но вместо этого... ничего.

Пустота там, где должна была пылать ярость. Тишина там, где должны были греметь проклятия.

А может, даже не пустота. Может, что-то ещё. Что-то тёплое, мягкое, почти приятное. Что-то, что предательски откликалось на его прикосновение. На тепло его губ, на ласковые поглаживания.

Почему я не чувствую того, что должна чувствовать? Где моя ненависть? Где злость, отвращение, страх?

Стокгольмский синдром, так это называется, да? Когда жертва привязывается к мучителю. Когда мозг ломается от стресса и начинает искать спасения там, где его нет. Защитная реакция психики.

Или я просто окончательно, бесповоротно сломалась? Может, внутри меня больше ничего не осталось – ни гордости, ни достоинства, ни воли?

А может быть, дело в том, что он спас Славу? Может, моя больная психика уже записала его в спасители, затирая всё остальное?

Или дело в другом? В том, что он красивый, богатый, молодой? Может, какая-то примитивная, животная часть меня реагирует на это – на власть, на силу, на внешность? И мне от этого ещё мерзее.

Я не знала ответа. Не понимала себя. Не узнавала ту, кем стала.

Злость поднялась волной, внезапной и горячей, обжигающей изнутри.

Но не на него.

На себя. На свою невыносимую слабость. На своё предательское тело, которое не отталкивает его руки. На своё больное сердце, которое замирает от его прикосновений. На свою жалкую, сломленную душу, которая позволяет – позволяет! – себе чувствовать что-то, кроме ненависти, к этому человеку.

Я ненавидела себя в этот момент больше, чем когда-либо.

Он оторвался от моих губ.

Медленно, неохотно. Словно каждый миллиметр расстояния причинял ему боль. Будто расставался не просто с моими губами, а с чем-то невероятно драгоценным, что может больше никогда не повториться.

Но не отстранился, не отошёл. Не вернулся на своё место за столом.

Монстр остался рядом слишком близко, нависая надо мной. Рука на моей шее – нежная, но властная. Пальцы обхватывали затылок, большой палец лежал на пульсирующей жилке, где бешено билась кровь. Чувствовал ли он, как колотится моё сердце?

Он прислонился лбом к моему лбу. Закрыл глаза, длинные тёмные ресницы легли тенью на щёки.

Я видела его лицо в нескольких сантиметрах, так близко, как никогда. Каждую чёрточку. Каждую ресницу. Тонкие морщинки в уголках глаз. Чёткую линию бровей. Тень щетины на подбородке и скулах. Небольшой шрам над левой бровью, который я раньше не замечала.

Монстр был красивым. Чертовски, несправедливо красивым.

Он дышал тяжело, неровно, прерывисто, каждый вздох отдавался в моей груди. Его грудь вздымалась и опускалась учащённо, будто он только что пробежал марафон. Или пережил что-то настолько важное, настолько сильное, что выбило всё дыхание.

Тепло его дыхания касалось моих губ – горячее, неровное, смешанное с моим. Мы были так невыносимо близко, что я не понимала, где заканчиваюсь я и начинается он. Чувствовала отчаянное биение сердца. Его? Моё? Не знаю. Может, оба слились в один бешеный ритм.

Я уже не знала ничего. Не понимала, что происходит. Кто я. Что я чувствую. Правильно ли это или ужасно неправильно.

Нужно было что-то сказать. Разорвать эту близость, эту опасную, обманчивую нежность. Напомнить – себе или ему – кто мы на самом деле. Что между нами.

Я собрала всю свою волю, каждый её жалкий, истрёпанный остаток, в кулак. Сглотнула. Заставила голос звучать максимально спокойно, ровно, без предательской дрожи, которая готова была сорвать каждое слово:

– Я понимаю. Долг увеличился. За брата тоже придётся расплатиться.

Слова повисли в воздухе между нами – холодные, жестокие, возвращающие нас из этой обманчивой нежности обратно в реальность.

Молотов выпрямился. Медленно, словно нехотя. Долго и пристально посмотрел на меня. В его глазах было что-то... боль? Разочарование? Злость? А может, всё сразу? Я не поняла. Не смогла прочитать, как всегда. Он был для меня закрытой книгой

Потом встал, развернулся и ушёл. Просто ушёл, не сказав ни слова. Тарелка супа так и осталась на столе нетронутой, остывающей, ненужной.

Я тоже встала из-за стола. Есть не хотелось, горло сжалось так, что казалось, и глоток воды не пролез бы. Ноги двигались сами, без моего участия. Вышла в просторный холл с высокими потолками, залитый вечерним светом.

Входная дверь была открыта настежь.

Я замерла, глядя на этот проём, за которым был мир. Потом шагнула. И ещё раз. Вышла на крыльцо и остановилась.

Эмоции были странными. Всепоглощающая радость – такая сильная, что хотелось кричать, смеяться, плакать – от того, что Славик будет жить. Ходить. Может быть сможет играть в хоккей. Жить нормальной жизнью, которую заслуживает.

И тут же странное, жуткое ощущение. Его жизнь взамен моей. Как будто судьба требует жертву. Как в тех древних легендах, где нужно отдать что-то ценное, чтобы получить желаемое. Я отдала себя. Своё тело, свою невинность, свою свободу. И получила жизнь брата.

Обжигающая, яростная злость – на себя. За то, что не чувствую того, что должна. За то, что только что позволила ему себя поцеловать. Не оттолкнула, не ударила, не закричала.

Много эмоций. Слишком много. Радость, благодарность, ненависть, стыд, страх – всё смешалось в один хаотичный ком, который застрял где-то в груди и не давал дышать. Пустота уже не была такой бездонной. Она начала заполняться. Совсем чуть-чуть, по капле, по крупице. Чем? Я не знала. Может, смирением. Может, надеждой. Может, чем-то, чему нет названия.

Было прохладно, на удивление прохладно для разгара лета. Воздух был влажным, свежим, насыщенным запахом дождя и мокрой земли. Капли поблескивали на траве, на листьях деревьев, на лепестках цветов, как маленькие бриллианты в остатках дневного света. Значит, был дождь.

Пока я сидела в своей комнате-клетке, вцепившись в телефон, здесь шёл дождь. Светило солнце. Дул ветёр. Мир продолжал существовать. А я даже не знала.

Небо затянуто тяжёлыми серыми облаками, но солнце всё ещё пробивалось сквозь них узкими золотыми полосками. Был почти закат: золотисто-розовый свет окрашивал край неба, делая облака похожими на расплавленный металл.

Какое же сегодня число?

Я остановилась, пытаясь вспомнить. Какой день недели? Когда он меня привез сюда? Сколько дней прошло? Считала в уме, восстанавливая потерянное время по крупицам. День за днём, ночь за ночью, бесконечные часы в четырёх стенах.

Вспомнила. Завтра год. Ровно год, как погибли родители.

Год, как моя жизнь разделилась на до и после. Год кошмара, борьбы, отчаянного выживания на грани возможного. Год, который закончился здесь – в доме монстра, в его постели, в его абсолютной власти.

Но зачем же я вышла?

Вопрос повис в голове. Сбежать? Воспользоваться открытой дверью, побежать по дороге, кричать, звать на помощь?

Нет.

Не для этого. Я даже не думала об этом всерьёз. Просто хотела выйти. Увидеть небо, а не потолок. Вспомнить, что за стенами этого дома есть целый мир. Подышать свежим воздухом, а не затхлым воздухом комнаты. Почувствовать хоть что-то живое – ветер на коже, траву под ногами, запах цветов.

Я не собиралась бежать.

И я теперь понимала – по-настоящему, всей душой понимала – тех женщин, о которых читала когда-то в новостях. Тех, чьи истории мелькали в криминальной хронике и заставляли меня думать: «Почему они не ушли? Почему терпели?»

Жертвы домашнего насилия, которые живут годами с мужьями-тиранами, но не уходят. Не собирают вещи, не бегут к родственникам, не обращаются в полицию. Жертвы торговцев людьми в борделях и подвалах, которые не кричат, не зовут на помощь, а покорно возвращаются к сутенёрам.

Раньше я не понимала. Думала: «Почему не боретесь? Почему не бежите?» А теперь знала. Потому что не так-то просто убежать от того, кто сильнее. Не физически, хотя и это тоже. А сильнее волей. От того, кто подавил тебя изнутри, сломал, забрал способность сопротивляться. Для такого контроля не нужны цепи и замки. Клетка строится в голове. И из неё не выбраться, даже когда дверь открыта настежь.

Вот и я не планировала никуда бежать.

Я оказалась слишком слабой. Или слишком сломленной. Или и то, и другое вместе. Не знаю. Признавать это было больно.

Обуви у меня не было. Я вышла прямо в белых домашних носках, которые он мне принес вместе с одеждой. Спустилась с крыльца. Ступеньки были холодными, скользкими от влаги. Носки мгновенно промокли насквозь, стали тяжёлыми, прилипли к ступням неприятной мокрой тканью. Ногам стало противно – мокро, холодно, липко, будто я наступила в лужу.

Но я продолжала идти. Шла дальше, не останавливаясь, по мокрой траве.

Трава была высокая, густая, мягкая под ногами. Щекотала лодыжки длинными стебельками. Я вдыхала запах – такой свежий, чистый, земляной, смешанный с ароматом цветов и влажной листвы. Запах жизни. Запах свободы, которой у меня больше не было.

Кто бы мог подумать, что у монстра возле дома растут цветы?

Розы – алые, белые, нежно-розовые – росли аккуратными рядами вдоль каменной дорожки. Ухоженные, подстриженные, явно за ними кто-то тщательно следит. Лилии – высокие, величественные, гордые – возвышались среди зелени, их крупные бутоны ещё не раскрылись полностью.

И даже ромашки. Целая полянка у самого края участка.

Ромашки. Мои цветы.

Я подошла к высокой голубой ели, что росла в дальнем углу сада. Огромная, древняя, раскидистая, с густыми лапами, которые спускались почти до самой земли. Маленькие прозрачные капельки дождя висели на каждой иголке, сотни, тысячи крошечных хрустальных бусин, сверкающих в остатках вечернего света.

Остановилась под деревом. Протянула руку и оттянула нижнюю ветку вниз, ближе к лицу. Иголки кольнули ладонь, но несильно. Потом отпустила.

Ветка взметнулась вверх, и капли сорвались с неё дождём.

Они упали на меня – на лицо, на закрытые веки, на губы, на волосы, на футболку. Холодные, свежие, чистые.

Я стояла неподвижно и смотрела, как капли медленно стекают по моим рукам, оставляя холодные мокрые дорожки. Они стекали по шее, скатываясь под воротник футболки. О чём я думала? Ни о чём конкретном. Мысли были размытыми, нечёткими, как эти самые капли на иголках ели. Просто стояла и смотрела в никуда.

Чувствовала, как влага впитывается в ткань футболки, делая её тяжёлой и липкой. Как холод постепенно пробирается под кожу, проникает глубже, к самым костям. Как я стою здесь – мокрая, почти босая, совершенно потерянная. Не знающая, кто я теперь и что со мной будет дальше.

Я подняла глаза, медленно и неохотно, словно что-то подсказало мне посмотреть туда.

И встретилась взглядом с Молотовым.

Он сидел в беседке, той самой на которую я вылезла через окно в панике и страхе. Сидел, небрежно откинувшись на спинку деревянной скамьи, вытянув длинные ноги. И снова курил. Сигарета тлела между пальцами, тонкая струйка дыма медленно поднималась вверх, растворяясь в густеющем сумеречном воздухе.

Монстр смотрел на меня не отрываясь. Просто смотрел – без улыбки, без хмурости, без видимых эмоций. Лицо было абсолютно непроницаемым, как всегда. Маска, за которой я не могла разглядеть ничего. Или просто не умела читать его, как не умею читать чужие языки.

Я медленно пошла дальше. Прошла мимо беседки, всего в нескольких метрах от него. Не остановилась, не отвела взгляда, не ускорила шаг. Просто шла своим путём, словно его здесь не было.

Чувствовала его глаза на себе – тяжёлые, жгучие, пристальные, оценивающие каждое моё движение. Этот взгляд давил на плечи, на спину, заставляя напрячься.

Но он меня не остановил. Не окликнул. Не произнёс ни слова. Не встал со скамьи, не пошёл следом, не схватил за руку.

Просто продолжал сидеть и курить. И смотреть.

Видимо, решил, что я не решусь сбежать. В мокрых носках, без обуви, без верхней одежды, без телефона, в футболке и штанах. И он был абсолютно прав.

Я остановилась, увидев огромную собаку.

Это была помесь кавказской овчарки с кем-то ещё, может, алабаем, может, какой-то другой крупной породой. Огромная, мощная, с густой серо-коричневой шерстью и умными тёмными глазами. Она сидела возле массивной деревянной будки, которая выглядела как настоящий домик, и просто смотрела на меня. Спокойно, оценивающе, без агрессии, но и без дружелюбия.

Я не испугалась. Никогда не боялась собак. Я всегда любила их, с детства. Мы с родителями часто брали собак из приюта на передержку, выгуливали, играли с ними. Собаки чувствовали людей лучше, чем люди друг друга.

Осторожно сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Не знала, как он отреагирует. Огромный пёс вполне мог быть агрессивным к незнакомцам. Мог зарычать, залаять, предупредить, чтобы я не подходила.

– Привет, – сказала я тихо, чуть присев, чтобы быть на его уровне. – Привет, большой. Можно к тебе подойти?

Пёс продолжал внимательно смотреть на меня, слегка наклонив массивную голову набок. Изучал, принимал решение.

А потом медленно поднялся на огромные, мощные лапы и его хвост начал слегка вилять из стороны в сторону.

Я улыбнулась. Протянула руку ладонью вверх, давая ему обнюхать. Он осторожно подошёл, ткнулся влажным носом в мою ладонь, фыркнул.

Затем ещё ближе. Я погладила его по голове. Шерсть была густой, тёплой, немного влажной от вечерней сырости. Он прижался, подставляясь под руку, явно наслаждаясь прикосновением.

А потом он совсем потерял бдительность и завалился на спину прямо у моих ног, подставляя огромный мохнатый живот.

Я опустилась на колени в мокрую траву, не обращая внимания на холод и влагу, и стала гладить его живот. Он блаженно прикрыл глаза, задние лапы смешно подрагивали, хвост метался по земле.

У монстра есть собака.

Мысль была странной, нелепой. Монстры не заводят собак. Не заботятся о живых существах. Не строят им домики-будки. Не...

– Он обычно не подпускает к себе незнакомых.

Голос за спиной, спокойный, негромкий, без угрозы.

Я даже не вздрогнула. Не обернулась. Продолжала гладить пса, который довольно повизгивал.

В голове мелькнула мысль сказать что-то колкое, резкое. Нагрубить. Напомнить, кто он и что сделал. Защититься словами, раз другой защиты у меня нет.

Но я не смогла.

Не смогла нагрубить человеку, который спас жизнь Славе. Который дал брату шанс ходить, жить, быть счастливым. Как бы я ни ненавидела его за то, что он сделал со мной, я была обязана ему за брата. И это связывало мне язык крепче любых цепей.

Я просто промолчала, продолжая гладить пса.

– Его зовут Зевс, – сказал он после паузы.

– Зевс, – повторила я, почёсывая собаку за ухом. – Тебе подходит это имя.

– Любишь собак?

Я кивнула, не оборачиваясь.

– Очень.

Зевс внезапно перевернулся, вскочил на лапы и радостно затрусил к Молотову, виляя хвостом так активно, что всё его огромное тело раскачивалось. Тот присел, ласково потрепал пса по загривку, за ушами. Зевс запрыгал на месте от радости, оставляя грязные следы лапами на его тёмно-синей рубашке. Молотов даже не поморщился, он продолжал играть с ним, похлопывая по бокам, отталкивая, когда тот пытался лизнуть лицо.

Я смотрела на эту картину и не могла поверить своим глазам.

Монстр играет с собакой. Улыбается. Не той холодной, жёсткой полуулыбкой, что я видела раньше, а настоящей, тёплой, почти мягкой. Голос у него другой – ласковый, добрый, когда он что-то говорит псу.

Кто этот человек?

Я замёрзла. Совсем. Холод пробрался под кожу, дрожь прошла по спине. Я инстинктивно сложила руки на груди, пытаясь согреться, но это не помогало. Влажная футболка прилипла к телу, носки хлюпали на ногах.

Молотов оценивающе посмотрел на меня.

– Ты промокла. – Он выпрямился, отстранив Зевса. – Заболеешь. Пойдём в дом.

Не приказ. Не требование. Просто... констатация и предложение.

Я не ответила. Просто поплелась к дому медленно и неохотно. Он шёл за мной. Не рядом, не хватая за руку, не подгоняя. Просто следом, на расстоянии.

Зашла в дом, остановилась в холле. Под ногами расползались мокрые грязные следы. На светлой мраморной плитке они выглядели особенно отчётливо, портя безупречный вид. Должна была снять носки, наверное. Но не было сил. Я просто стояла, не зная, что делать дальше.

– Если хочешь, можешь побыть здесь, – сказал он, кивнув в сторону гостиной. – Или иди к себе.

Я стояла, не зная, что сказать, что делать, куда себя деть. Молчала, судорожно сжимая руки на груди, чувствуя себя странно – потерянно, расщеплённо, будто я смотрю на себя со стороны.

Впервые за все эти дни я словно проснулась после тяжёлого, душного сна. Очнулась. Вернулась в реальность. И эта реальность была непонятной, размытой, лишённой чётких граней. Я не понимала, что со мной происходит. У меня было много вопросов – к нему, к себе, к этой ситуации. Но я не знала, как их задать. Не знала даже, чего я хочу. Злиться? Благодарить? Плакать? Кричать? Всё смешалось в один клубок, который я не могла распутать.

Но было одно желание. Одно единственное, которое я обязательно должна была озвучить. Нет, не сбежать отсюда. Не просить отпустить меня домой. Другое. Более важное.

– Я хотела бы... – голос прозвучал хрипло, сдавленно, будто я не говорила целую вечность. Я сглотнула, пытаясь собраться, и продолжила твёрже: – Я хотела бы поехать завтра на кладбище.

Он замер. Смотрел на меня долго, пристально, не мигая. Так, что я почувствовала, как под этим взглядом кожа покрывается мурашками. Лицо его снова было абсолютно нечитаемым.

Я стояла и думала: ну да, конечно. Пустит он меня. Глупая. Наивная.

Он держит меня здесь взаперти, контролирует каждый мой шаг, а я прошу его отпустить меня на кладбище. Наверное, для него я как домашняя зверушка, которая просит погулять – можно выпустить на поводке, а можно и не выпускать. Его право. Его решение. А у меня нет права даже попросить.

– Я отвезу тебя. После обеда.

Слова прозвучали как гром среди ясного неба. Я моргнула, не сразу поняв, что услышала. Переспрашивать боялась – вдруг передумает, вдруг я ослышалась.

Он согласился. Просто так. Даже не спросил зачем, к кому я хочу поехать. Хотя наверняка знает – раз узнал всё про Славу, про операцию, то наверняка в курсе и про родителей.

– Что-то нужно взять? Цветы? – спросил он, и голос прозвучал на удивление мягко, почти осторожно.

Я смотрела на него, пытаясь понять – издевается? Или правда хочет помочь? Я не могла разобраться.

– Я... я бы хотела посадить цветы на могилах. Живые.

Он коротко кивнул.

– Хорошо.

И всё. Больше ничего не сказал. Не спросил какие, не уточнил детали. Просто принял как данность. Стоял и смотрел на меня тем самым непроницаемым взглядом.

Я на негнущихся, ватных ногах, дрожа от холода, от переизбытка эмоций, которым не могла дать название, поплелась по коридору в свою комнату.

В светлую, пустую, безликую комнату, где было проще и понятнее. Где были простые правила – лежать, есть, молчать, существовать. Четыре стены, кровать, телевизор. Мой маленький мирок.

А что делать за её пределами, в этом большом и теперь непонятном мире, где монстр целует меня нежно и соглашается везти на кладбище, – я пока не знала. Совсем не знала. И это пугало больше, чем замкнутое пространство.