Текст книги "Ангел за маской греха (СИ)"

Автор книги: Алиса Бренди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

Я всё ещё не двигалась. Стояла и смотрела на него, пытаясь разобраться – кто этот человек передо мной? Тот, кто изнасиловал меня и держал взаперти? Тот, кто только что чуть не убил собственного брата у меня на глазах? Или тот, кто спас Славика, заплатив за операцию? Кто сажал цветы на могилах моих родителей? Кто возил меня на капельницы каждый день и следил, чтобы я принимала лекарства?

Кто он?

Он тем временем подошёл ближе, осторожно протянул руку к моему лицу. Я вздрогнула, но не отступила. Он провёл большим пальцем по моей щеке, вытирая слезу, а потом посмотрел на свою ладонь и показал мне.

– Эй, – сказал он тихо, – у тебя сажа на лице.

Я моргнула, не сразу поняв, о чём он.

– Это от кочерги, – выдохнула я.

Молотов удивлённо приподнял бровь.

– Кочерги?

– Я побила его кочергой, – повторила я тише, кивнув в сторону неподвижно лежащего Андрея. – Для мангала.

Молотов замер на секунду, будто переваривая информацию, а потом развернулся и подошёл к брату. Присел рядом на корточки, внимательно осмотрел его разбитое лицо. Рассечённая бровь, из которой всё ещё сочилась кровь. Распухшая губа. Синяки на скулах. Кровоподтёки на руках, груди, там, где футболка порвалась и была вымазана сажей. Следы от ударов кочергой были очевидны.

– Ого, – протянул он с какой-то странной смесью удивления и... гордости, что ли? – Ты его действительно хорошо отделала. Молодец.

Он поднял голову и посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

– Не буду тебя злить. Особенно если рядом есть кочерга.

Я даже усмехнулась. Еле заметно, но всё же. Что-то внутри чуть отпустило, напряжение ослабло. Молотов снова был тем спокойным человеком, к которому я привыкла за эти дни. Не тем чудовищем с пистолетом, а тем, кто мог пошутить даже в такой ситуации.

Я подошла ближе, посмотрела на бессознательного Андрея.

– А он вообще жив? – спросила я тихо.

Молотов протянул руку, нащупал пульс на его шее, задержал пальцы на несколько секунд.

– Жив, – подтвердил он спокойно. – Без сознания, но жив. Ничего смертельного. Правда, когда очнётся, пожалеет, что не помер.

– И что дальше?

Молотов поднялся, стряхнул невидимую пыль с рук и посмотрел на меня. Взгляд был ровным, деловитым, без тени эмоций.

– Сейчас вызову врача. Приведут его в чувство, залатают. А потом он повторит всё, что сказал здесь, следователю. Каждое слово. – Он бросил на брата взгляд, полный ледяного презрения. – После этого – тюрьма. Она давно по нему плачет. За все покушения на меня. – Пауза. Он перевёл взгляд на меня, и голос стал жёстче. – И за покушение на тебя.

Он достал телефон и сделал несколько звонков. Говорил коротко, чётко, отдавая распоряжения. Я стояла в стороне, обнимая себя руками, и смотрела то на неподвижного Андрея, то на Молотова, деловито расхаживающего туда-сюда с телефоном у уха.

И постепенно я начала ему верить, что он действительно не собирался убивать. Он вёл себя слишком спокойно, слишком собранно, будто всё шло по плану. Даже когда приехали врачи, даже когда следом появилась полиция, он оставался невозмутимым, объяснял ситуацию ровным голосом, показывал на брата, на меня, отвечал на вопросы. Ни тени той ярости, что была несколько минут назад.

Будто он всё это и правда заранее продумал.

Когда мы остались одни, Молотов снова подошёл ко мне. Взял за плечи, заглянул в глаза.

– Эй, – позвал он тихо. – Ты как?

Меня накрыло. Внезапно, без предупреждения. Слёзы хлынули снова, но совсем не те, что были раньше. Если до этого я плакала от страха и отчаяния, то сейчас это было облегчение. Чистое, почти физическое облегчение от того, что всё закончилось. Что я выжила. Что меня не изнасиловали. Пережитый стресс обрушился лавиной, подкосил ноги, выбил дыхание. Я не могла стоять ровно, не могла дышать спокойно. Просто плакала, всхлипывая, не в силах произнести ни слова, не в силах остановиться.

– Всё, всё, – прошептал он, притягивая меня ближе.

Он обнял меня и прижал к себе. Я не вырывалась, не сопротивлялась. Просто уткнулась ему в грудь, заливая слезами его рубашку, мятую и грязную, в пятнах крови. А он держал меня, гладил по волосам медленными, осторожными движениями. Большая тёплая ладонь скользила от затылка вниз по спине, снова и снова, размеренно и успокаивающе, словно стирая с меня весь ужас этого дня. Потом он наклонился и коснулся губами моей макушки – легко, почти невесомо.

Мы так и стояли. Я продолжала плакать, а он просто держал меня, не говоря ни слова. И почему-то именно в этих объятиях, в этой тишине, мне вдруг стало спокойно. По-настоящему спокойно.

Глава 29

Дмитрий Молотов

Я стоял и обнимал её. Гладил по волосам, чувствуя, как она дрожит у меня в руках. Целовал в макушку. И внутри было странное, противоречивое чувство – одновременно хорошо и невыносимо плохо.

Хорошо от того, что я могу к ней прикоснуться. Что она не шарахнулась от меня, не оттолкнула, не убежала. Что позволила себя утешить. Я так долго не смел даже близко подойти, боясь напугать, боясь, что она снова начнёт меня бояться. А сейчас она сама прижалась ко мне, уткнулась в грудь, и это было... правильно. Так, как должно быть.

Но её слёзы жгли сильнее любого огня. Каждое всхлипывание резало по живому, отдавалось тупой болью где-то в груди. А внутри меня самого бушевала буря эмоций, с которой я едва справлялся. Ярость на брата, ещё не остывшая до конца. Вина за то, что не уберёг её, не предвидел. И собственная гребаная ложь, которая душила меня изнутри.

Я ей соврал. Нагло, цинично соврал, глядя прямо в глаза.

В тот момент, когда держал Андрея под дулом пистолета, я действительно хотел его убить. Не просто напугать, не просто выбить признание. Именно убить. Пустить ему пулю в голову и не испытать ни капли сожаления.

Когда я услышал лай Зевса – дикий, яростный, какого от него никогда не слышал, – я уже знал, что что-то не так. Выбежал из машины, и то, что увидел, заставило кровь застыть в жилах. Он на ней. Прижал её к земле, зажал ей рот, возится с её штанами. А она под ним – бьётся, пытается вырваться, плачет.

Я не помню, как добежал. Не помню, как сорвал его с неё и отшвырнул в сторону. Помню только ярость – чистую, всепоглощающую, такую сильную, что мир окрасился в красный цвет. Помню, как бил его, как тащил в дом, как прижал к стене и достал пистолет. И в ту секунду я не думал ни о чём, кроме одного – он умрёт. Сейчас, здесь, от моей руки.

Брат. Родная кровь. Единственный, кто остался из семьи.

И мне было абсолютно плевать.

Я бы нажал на курок без малейших колебаний, если бы не она.

Её крик пробил пелену ярости, как удар молнии. Голос, полный отчаяния и страха, прорвался сквозь красную мглу в моей голове и заставил меня очнуться. Я обернулся и посмотрел на неё – на лицо, залитое слезами, на широко распахнутые глаза, полные ужаса.

Это отрезвило мгновенно, словно меня окунули в ледяную воду.

Я опустил пистолет. Не потому что одумался. Не потому что пожалел брата – его я не жалел ни на грош. А потому что не мог вынести мысли, что она увидит меня таким. Что в её памяти я навсегда останусь человеком, который убил своего брата у неё на глазах. Достаточно того, что в её памяти я уже насильник. Не хватало ещё добавить к этому образу и убийцу.

Но когда она отступила от меня, когда прошептала «не подходи» дрожащим голосом – это ударило больнее любой пули. Я увидел в её глазах именно то, чего так боялся. Страх. Неприкрытый ужас. Она снова меня боялась. И я собственными руками вернул её в тот кошмар, из которого она только-только начала выбираться.

Я был благодарен ей за то, что она остановила меня. Да, в тот момент я был вне себя от ярости, готовый на всё. Но если бы я убил Андрея, если бы нажал на курок... Я бы не простил себе этого. Никогда. Не из-за него – его я не жалел. Мы давно уже ненавидели друг друга, и он тысячу раз заслужил пулю в голову. За все попытки убить меня. За годы предательства. За то, что посмел к ней прикоснуться.

Но я не хотел становиться тем, кто убивает собственного брата. Я хотел отправить его в тюрьму, пусть гниёт там долгие годы, расплачивается за каждое своё преступление. Это была бы справедливость. Настоящая. А не выстрел в порыве ярости.

И всё же я солгал ей. Сказал, что не собирался его убивать. Что мне нужно было только признание. Что я бы остановился.

Ложь. Чистая, неприкрытая ложь.

Я не мог сказать ей правду. Не мог признаться, что в ту секунду я был готов переступить черту. Потому что тогда рухнуло бы всё, что я так старательно выстраивал. Всё, что я пытался ей показать – что я не чудовище. Что я способен быть другим. Что рядом со мной она может не бояться.

Сейчас она стояла в моих объятиях, а я гладил её по волосам и ненавидел себя. За ложь. За манипуляции. За то, что обманываю её, прикрываясь благими намерениями.

Но одновременно с яростью на себя, с ненавистью к собственной лжи, я наслаждался этим моментом. Её близостью, её теплом, её доверием, пусть и незаслуженным, выкраденным обманом.

Запах её волос кружил голову сильнее любого алкоголя. Ощущение её тела, прижатого к моему, сводило с ума. Я чувствовал каждый изгиб сквозь ткань футболки, каждое её движение, когда она всхлипывала или пыталась унять дрожь. Мягкость её груди, прижатой к моей грудной клетке. Тепло её дыхания. Руки, которыми она вцепилась в мою рубашку, словно боялась упасть. Всё это будило желание – тёмное, властное, почти животное, которое я едва сдерживал силой воли.

Хотелось большего. Хотелось целовать её, касаться, исследовать каждый сантиметр этого тела. Хотелось услышать её стоны, увидеть, как она краснеет под моими руками, почувствовать, как она отзывается на каждое прикосновение.

Но я сам сделал так, что не могу к ней прикоснуться. Своими же руками воздвиг между нами стену из страха и боли. И возможно, никогда не смогу её разрушить. Возможно, она навсегда останется для меня недостижимой, за непробиваемым барьером, который я сам и создал.

А она, похоже, поверила мне. Позволила прикоснуться, не оттолкнула, не убежала в ужасе. Просто прижалась и плакала у меня на груди.

Какая же она наивная. Доверчивая до глупости. Девочка из интеллигентной семьи, которая не знает, что такое настоящая ложь, настоящее предательство. Которая верит людям на слово, потому что сама никогда не врала. Она поверила Инге. Поверила мне. И у неё нет защиты от таких, как я. Совсем.

Как мне её отпустить после этого?

Я не хотел. Безумно не хотел отпускать её. Каждая клетка моего тела сопротивлялась этой мысли. Она должна быть рядом. Здесь. Со мной.

Она даже не осознает собственную сексуальность. Я понял это в театре. Платье на ней было скромное, почти пуританское. Но её жесты, плавные движения, сама манера держаться – всё это было настолько естественным, настолько непринуждённым, что действовало во сто крат сильнее любого откровенного декольте или разреза до бедра. Она не старалась привлечь внимание, но привлекала.

Я видел, как на неё поглядывали другие мужчины в зале, и это бесило меня до скрежета зубов. Каждый такой взгляд вызывал во мне желание подойти и врезать. Или лучше – просто увести её оттуда, подальше от чужих глаз, туда, где она будет только моей.

После спектакля я действительно собирался увезти её домой. Просто отвезти и отпустить. Вернуть к её жизни и больше не вмешиваться. Если бы её не отравили.

Кулаки сжались сами собой при этой мысли, костяшки побелели. Андрей... Он чуть было не убил её. Чуть было не отнял у меня ее…

Стоп.

А точно ли это был Андрей?

Сомнение закралось в голову, холодное и неприятное. Он действительно был за границей, когда Элю пытались убить. Я проверял. Видел билеты, подтверждения из отеля, даже фотографии в его соцсетях с геолокацией. И я знал брата – если он уезжал отдыхать, то отдыхал по полной. Не отвлекался на дела, на месть, ни на что другое. Он умел наслаждаться жизнью и моментом, в отличие от меня.

Что если это действительно не он? Что если кто-то другой пытался меня убить, а попал в неё?

Или... хуже. Что если не напутали? Что если яд был именно для неё? Что если кто-то действительно хотел убить Элю, а не меня?

Мысль была тревожной. Слишком тревожной. Потому что если это не Андрей, значит, угроза всё ещё существует. Значит, где-то есть человек, который хочет моей смерти и может снова попытаться. И снова попасть в неё. Или все-таки целью с самого начала была именно она. И тогда следующая попытка – лишь вопрос времени.

Нет. Этого я не допущу. Ни за что.

Она останется со мной. Здесь, в моём доме, под моим контролем. Пока я не узнаю наверняка, кто стоит за отравлением. Пока не выясню каждую мелочь, не проверю каждую версию. Пока не найду того, кто посмел это сделать, и не устраню угрозу полностью вместе с её источником. Она будет рядом, под моей защитой, там, где я смогу контролировать каждый её шаг, каждого, кто к ней приближается. Где никто не посмеет даже взглянуть на неё с плохими намерениями.

Это была правда. Чистая, неподдельная правда. Я действительно за неё переживал. Действительно боялся – нет, ужасался мысли, что её могут снова попытаться убить. Что я могу потерять её, даже не успев... Даже не поняв, что именно она для меня значит.

Но это была и ложь. Потому что одновременно с искренним беспокойством во мне жило эгоистичное, собственническое желание. Я нашёл себе идеальное оправдание. Безупречную причину держать её рядом, не отпускать, контролировать каждую минуту её жизни. Прикрываясь заботой о её безопасности, я мог делать то, что хотел с самого начала – владеть ею.

Глава 30

Эля

Молотов должен был заехать за мной после обеда и отвезти на последнюю капельницу. И сегодня я не просто поеду на процедуру и вернусь обратно. Сегодня я попрошу отвезти меня домой.

Я уже репетировала в голове, как скажу ему это. Спокойно и уверенно. Он должен меня отпустить. Просто обязан. У него не осталось оснований держать меня здесь.

Возможно, это мой последний день в этой комнате.

Мысль была странной. Она пугала и одновременно приносила облегчение. Я медленно обвела взглядом пространство вокруг. Забирать с собой я ничего не собиралась. Только свое: ключи от квартиры, банковскую карточку, на которой едва ли осталось хоть что-то, и телефон. Я пришла сюда ни с чем. И уйду так же.

Его подарки так и лежали на столе, где он их оставил. Нетронутые, всё ещё в упаковке. Я ни разу не посмотрела, что внутри. Не хотела и не собиралась. Что бы там ни было, это не имело значения. Я не хотела брать от него ничего, кроме того, что он мне должен – свободу.

Сегодня был идеальный для возвращения домой. Несостоявшегося убийцу поймали. Его показания записали под протокол. Полиция всё оформила, увезла его в больницу под конвоем. Все угрозы нейтрализованы. Больше нет никаких причин держать меня здесь. Последняя капельница, и всё. После неё я скажу ему. Попрошу отвезти меня домой. Мы поговорим в машине, я все объясню. Он поймёт. Он просто обязан понять.

При мысли о вчерашнем меня передёрнуло. Воспоминания были слишком свежими, слишком чёткими, будто это случилось час назад, а не вчера. Андрей на мне – тяжёлый, пьяный, липкий. Его руки на моём теле. Его вес, выдавливающий воздух из лёгких. Невозможность вздохнуть, закричать, вырваться. А потом Молотов с пистолетом в руке, с лицом, искажённым яростью, с пальцем на спусковом крючке. Этот взгляд, в котором не было ничего человеческого.

Слишком много в этом доме произошло со мной плохого. Слишком много боли, страха и ужаса. Я не могла здесь оставаться. Не хотела. Каждый угол напоминал мне о чём-то, от чего хотелось убежать и никогда не возвращаться.

Хотя...

Я не оттолкнула его вчера. Когда всё закончилось, когда он подошёл ко мне и обнял. Я позволила ему держать себя, гладить по волосам, утешать. И это было странно. Потому что в тот момент мне было не страшно. Совсем. Наоборот – спокойно. Правильно. Как будто в его объятиях я могла выдохнуть, отпустить весь ужас и просто быть.

Потом он сделал мне травяной чай. Принёс в комнату сам, поставил на тумбочку, тихо сказал, что это успокоит, поможет уснуть. Я смотрела на дымящуюся чашку и невольно вспомнила, как выплеснула в него содержимое чашки. Тогда я была в отчаянии, готовая на всё, лишь бы причинить ему боль. А сейчас... я просто взяла чашку и выпила. Медленно, маленькими осторожными глотками, чувствуя, как горячая жидкость с травяным привкусом разливается теплом по телу, успокаивает дрожь в руках.

И чай действительно помог. Я уснула почти сразу – глубоко, без кошмаров, без пробуждений посреди ночи с бешено колотящимся сердцем и мокрой от пота спиной.

Но это ничего не меняло. Мне нужно было домой, к своей жизни.

Когда Молотов приехал, я с удивлением обнаружила, что за рулем его машины сидит его водитель-телохранитель. Значит, мы поедем втроем.

Это было странно. Мне казалось, что Молотов предпочитает сам водить машину и не любит лишнее общество на своей личной территории. Автомобиль явно входил в эту категорию. Так почему сегодня за рулем телохранитель? Несостоявшегося убийцу же поймали. Угроза устранена. Разве теперь не время вернуться к обычной жизни, без телохранителей и водителей? Или он что-то поменял? Решил теперь всегда ездить с охраной?

Мое сердце тоскливо сжалось. Я так тщательно всё планировала – как попрошу его отвезти меня домой, как объясню, что больше нет причин меня держать. Разговор в машине казался идеальным вариантом: нейтральная территория, он за рулем, я рядом, спокойная беседа по дороге. Но с телохранителем впереди никакого разговора не получится. Молотов не станет обсуждать личное при свидетелях. Да и я не хочу.

Ладно. Значит, поговорю с ним в больнице. В палате, пока ставят капельницу. Там мы всегда оставались вдвоем – медсестра приходила только установить систему и тут же исчезала. Полчаса наедине. Этого хватит, чтобы всё сказать.

В больнице всё было как обычно. Мы зашли в знакомую палату, я села в кресло, медсестра быстро и привычно поставила капельницу, проверила, что всё в порядке и ушла. Молотов устроился в кресле напротив, достал телефон.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Надо просто сказать. Открыть рот и произнести слова. Что тут сложного? Обычная просьба, обычный разговор. Но язык словно прилип к нёбу, и я все никак не могла собраться с духом.

Как мне к нему обратиться?

В мыслях он по-прежнему был Молотовым. Не Димой, не Дмитрием. В этот момент я с удивлением поняла – «монстр» исчез. Просто взял и растворился где-то на задворках сознания, будто его никогда там не было. Когда это случилось? Вчера? Позавчера? Или ещё раньше, а я только сейчас заметила? Странное чувство – обнаружить, что в голове что-то изменилось без твоего ведома, само собой.

Так как же его назвать?

Дмитрий? Слишком официально, холодно, как будто я обращаюсь к незнакомцу в офисе. Дима? Ещё хуже – слишком тепло, слишком по-свойски, как будто между нами что-то есть. Что-то личное. Андрей сразу стал просто Андреем без всяких внутренних метаний. Обычный человек с обычным именем. А здесь каждый вариант казался неправильным, неуместным, чужим.

В итоге я решила вообще никак его не называть. Просто сказать, без обращения.

Я прокашлялась. Резко, громче, чем собиралась.

Он оторвался от телефона. Поднял на меня взгляд.

– Отвези меня домой после капельницы.

Слова вышли ровнее, чем я боялась. Почти спокойно, без дрожи, без мольбы. Просто просьба. Или требование. Я сама не поняла.

Он смотрел на меня молча. Секунда, другая, третья. Лицо как маска – абсолютно непроницаемое, без единой эмоции. Я пыталась найти хоть что-то в этом взгляде: злость, раздражение, сомнение. Хоть намёк на то, что творится у него в голове. Но ничего. Пустота. Он просто смотрел, и от этого молчаливого взгляда становилось тяжелее дышать, будто воздух в палате сгустился и давил на грудь.

А потом он коротко произнёс:

– Нет.

Внутри что-то оборвалось. Резко, болезненно, будто натянутая струна лопнула и ударила по самому больному месту. Слово повисло между нами – короткое, жёсткое, окончательное. Я не могла пошевелиться. Во рту мгновенно пересохло, язык прилип к нёбу, а сердце забилось так бешено, что я физически ощущала каждый удар где-то в горле.

– Почему?

Голос не слушался. Сорвался, дрогнул, превратился в жалкий полушёпот. Я ненавидела себя за это. За эту слабость, за дрожь в голосе, за то, что не смогла спросить твёрдо и требовательно.

Молотов молчал. Сидел напротив, смотрел на меня тем же непроницаемым взглядом, в котором невозможно было прочитать ничего. Секунды растягивались, превращались в мучительную вечность. Тишина давила на уши, на виски, на всё тело сразу.

А потом он заговорил – медленно, тщательно подбирая слова, будто боялся сказать лишнее:

– Я не думаю, что это был Андрей. Да, он покушался на меня раньше и не раз. Но покушение на тебя... – Он замолчал на мгновение, и что-то промелькнуло в его глазах. Что-то тревожное. – Это был кто-то другой.

Мир качнулся.

– Да какая, к чёрту, разница?! – Голос сорвался на крик. Я не сдержалась. Вся выдержка, всё спокойствие, которое я так старательно собирала по кусочкам, разлетелось в одно мгновение. – Это тебя пытались убить! Не меня – тебя! И рядом с тобой мне грозит в тысячу раз большая опасность, чем где-либо ещё! Если бы не ты, ничего этого вообще бы не случилось! Ничего!

Его лицо дрогнуло. Едва заметно – мышца на скуле дёрнулась, губы сжались плотнее. Он медленно выдохнул, и когда заговорил снова, голос стал другим. Мягче. Почти... сожалеющим.

– Нет, Эля. Ты останешься со мной.

Это всё ещё Молотов. Мой Монстр. Нельзя забывать об этом ни на секунду.

Все мои заготовки, все тщательно продуманные аргументы, весь идеальный план разговора – всё разлетелось в пыль. Я так готовилась. Так верила, что всё получится. Что он отпустит меня, потому что больше нет причин держать. Андрея поймали. Угроза нейтрализована. Логика была на моей стороне. Здравый смысл был на моей стороне. Я была так чертовски уверена, что он поймёт, согласится, просто отвезёт домой, и всё закончится.

А теперь... теперь всё рухнуло. Полностью. Я сидела с иглой в вене и смотрела на человека, который только что перечеркнул все мои надежды одним коротким словом.

Слёзы жгли где-то за веками, горячие, предательские, подступали всё ближе. Вместе с ними поднималась злость – жгучая, едкая, та самая злость, которая заставляет кричать, швыряться вещами, разбивать что-то об стену. Я стиснула зубы так сильно, что челюсти заболели. Ни за что. Ни единой слезинки.

– Отрабатывать долг, так ведь?

Голос прозвучал глухо, ровно, почти безжизненно. Будто я говорила не о себе, а о ком-то постороннем.

– Я тебе должна. За Славика, за его лечение, – Я сделала паузу, сглотнула ком в горле, который никак не хотел проходить. – И, видимо, до конца своей жизни так и не расплачусь.

Взгляд сам собой соскользнул в сторону, на капельницу. Жидкость медленно, методично капала в трубку. Кап. Кап. Кап. Один удар. Два. Три. Я считала капли, чтобы не смотреть на него. Чтобы не видеть выражение его лица.

– Я действительно благодарна тебе за Славика, – сказала я тише, почти шёпотом. – Знаешь...

Усмешка вышла кривой, горькой, совсем не похожей на улыбку.

– Если бы мне кто-то раньше сказал, через что мне придётся пройти, чтобы Славик смог нормально ходить, чтобы он получил лечение, шанс на нормальную жизнь... – Голос дрогнул, но я продолжила. – Я бы снова пошла на всё это. Без колебаний. Я не жалею о том, что случилось. Но я ненавижу этот дом. Я ненавижу...

Слова застряли где-то в горле, отказались выходить дальше. Я замолчала, уставившись в одну точку.

– Меня, – закончил он за меня.

Голос прозвучал тихо, осторожно. Почти как вопрос, на который он боялся услышать ответ.

Я промолчала.

Потому что не знала, что ответить. Ненавидела ли я его? Вопрос казался простым, но ответ... ответ где-то потерялся. Я должна была ненавидеть. По всем законам логики, морали, элементарного здравого смысла – должна была. После всего, что он сделал, после того, через что заставил меня пройти. Но когда я пыталась нащупать внутри эту ненависть, докопаться до неё, найти хоть искру того жгучего чувства – там была пустота. Ни ненависти, ни отвращения, ни даже злости. Что-то другое. Что-то сложное, запутанное, чему я не могла подобрать название и не хотела.

– Скажи уже, чего ты от меня хочешь, – выдохнула я устало и обессиленно. – Просто объясни. Я хочу нормальной жизни. Обычной, понимаешь? Мне в сентябре на учёбу возвращаться. У меня там друзья, занятия, жизнь, в конце концов. Я не могу вечно сидеть здесь взаперти, как... как...

Пленница. Слово крутилось на языке, готовое сорваться, но я не произнесла его вслух. Оно повисло в воздухе невидимым грузом.

– Мы можем переехать, – сказал он спокойно, будто предлагал что-то совершенно обыденное. – На учёбу вернёшься.

Я моргнула. Уставилась на него, не веря услышанному.

– Что? – Голос прозвучал глухо. – И что дальше? Ты будешь стоять над душой на лекциях? Сидеть за соседней партой и записывать конспекты? Провожать меня в туалет между занятиями? Проверять, с кем я разговариваю в коридоре?

– Эля...

– Так что теперь?! – голос снова сорвался на крик, стал пронзительным, неконтролируемым. – Ты всю оставшуюся жизнь будешь держать меня рядом с собой? Как собственность? Как вещь?! – Я задыхалась от собственных слов, от ярости, которая распирала грудь. – Отпусти меня! Просто отпусти! Я хочу домой, ты понимаешь?! Домой!

Он не двигался. Сидел напротив, смотрел на меня тяжёлым, неотрывным взглядом – таким пристальным, что я физически ощущала его вес. В этом взгляде не было ни сомнения, ни капли колебания. Только холодная решимость.

Тонкая грань между контролем и хаосом, которую я так старательно удерживала, треснула и рассыпалась. Я смотрела на него, и в глазах жгло – от слёз, от злости, от отчаяния. Ярость поднималась волной, захлёстывала с головой, лишала способности думать.

Вот она. Та самая ненависть, которую я не могла найти минуту назад. Оказывается, она всё это время была здесь – просто ждала нужного момента, чтобы вырваться наружу.

В этот момент – именно в этот конкретный момент – я его ненавидела. Всем существом. Всей душой. За то, что он не слушает, не слышит, не понимает. За то, что решает за меня. За то, что держит меня здесь, будто я не человек, а его чёртова собственность.

Слова вырвались сами – резкие, злые, сказанные на одном дыхании:

– Ненавижу тебя.

Может, это была правда. Может, ложь. А может – просто сиюминутная вспышка, рождённая отчаянием и бессилием. Но в ту секунду я верила каждой букве.

Он не ответил.

Просто долго смотрел. Лицо всё такое же непроницаемое, как маска, но... что-то промелькнуло в глазах. Что-то тёмное, опасное. Мне вдруг показалось – нет, я почувствовала – что за этим ледяным спокойствием бушует буря. Настоящая, разрушительная буря, которую он еле сдерживает.

Страх кольнул где-то в груди, острый и внезапный. Это же Молотов. Монстр. Человек, который взял меня силой, поставив на мне клеймо шлюхи и не дав даже шанса объясниться. Человек, который держал пистолет у виска Андрея с таким выражением лица, будто готов был нажать на курок без единого сожаления. Который способен на всё. И я только что сказала ему...

Но он просто встал, развернулся и вышел из палаты.

Я осталась одна. Взгляд сам собой скользнул на капельницу. Прозрачная жидкость стекала в трубку – ещё половина бутылки. Может, чуть больше. Минут двадцать, не меньше. Двадцать минут наедине с собственными мыслями и этой удушающей тишиной.

Всё пошло не так. Совершенно не так, как я планировала. План, на который я так рассчитывала, разлетелся вдребезги при первом же столкновении с реальностью.

Злость клокотала внутри, горячая и удушающая, будто кипящая вода. Руки дрожали, я сжала их в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до боли. Хотелось что-то разбить, швырнуть об стену, закричать так громко, чтобы вся эта чертова палата содрогнулась.

А потом пришла мысль – я сбегу.

Он же не держит меня на цепи, не запирает дверь на ключ круглые сутки. У меня есть ноги, телефон, дом. Я просто уеду, когда его не будет рядом, сяду в такси и уеду. Он вернёт меня обратно? Отлично, я снова сбегу. И ещё раз. И столько раз, сколько потребуется, пока ему это не надоест, пока он не поймёт, что я не собираюсь сдаваться и покорно сидеть у него дома.

Мысль грела изнутри, давала хоть какую-то иллюзию контроля над собственной жизнью.

Дверь открылась. Он вернулся. Бросил на меня короткий, нечитаемый взгляд и опустился в кресло напротив.

От него несло сигаретами вперемешку с резкой ментоловой свежестью. Значит, курил. Причём много, судя по запаху.

Я смотрела в потолок, считала трещины на побелке, он уткнулся в телефон. Капельница закончилась быстрее, чем я ожидала. Медсестра зашла, сняла иглу одним отработанным движением, заклеила место прокола пластырем и выскользнула за дверь с дежурной улыбкой.

Мы пошли к выходу молча, и он держался слишком близко, почти впритык, будто боялся, что я сейчас рвану куда-то прямо посреди больничного коридора. Глупо. Сейчас это бессмысленно. Вот когда он уедет на работу – тогда другое дело.

На улице солнце ударило в глаза ослепительной вспышкой, воздух был тёплым и душным, пропитанным городской пылью. Здание больницы тянулось вдоль дороги – длинное, серое, безликое. Машина стояла метрах в десяти, на небольшой парковке у въезда.

Когда мы были уже почти у машины, у меня зазвонил телефон. Незнакомый номер высветился на экране – длинный, с каким-то странным международным кодом. Я машинально остановилась и взяла трубку, поднеся её к уху.

Голос робота – механический, бесцветный, абсолютно безэмоциональный – начал монотонно тараторить что-то про выгодные кредиты и специальные условия только для меня. Молотов остановился в паре шагов, развернулся ко мне и замер, молча ожидая и не сводя с меня тяжёлого взгляда.

Я уже поднесла палец к экрану, чтобы сбросить этот бесполезный звонок, когда резкий, оглушительный хлопок разорвал тишину. Что-то просвистело в воздухе настолько близко к голове, что я физически ощутила это движение – будто раскалённая струя воздуха полоснула по виску, обожгла кожу. От неожиданности пальцы разжались сами собой, без моей воли, телефон выскользнул из руки и с глухим стуком рухнул на асфальт. Экран покрылся паутиной трещин.

Молотов рванул меня за руку с такой силой, что я едва не потеряла равновесие и не упала. Он развернул меня к себе одним резким движением, прикрыл собой, заслонил своим телом так, что я оказалась полностью за его спиной. Раздался ещё один выстрел, а следом, почти без паузы, второй.