Текст книги "Ангел за маской греха (СИ)"

Автор книги: Алиса Бренди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Мы сели за стол, пили кофе молча. Она обхватила чашку обеими руками, смотрела в окно, иногда делала маленькие глотки. Я наблюдал за ней и видел, как постепенно глаза начинают закрываться, как голова клонится вниз, как она борется со сном, но проигрывает.

Хотелось остаться или увезти её с собой. Но я не хотел давить на неё своим присутствием. Сегодня было слишком много всего. Может, тот поцелуй ничего не значил. Может, это было действие шампанского, эмоций. Может, завтра она пожалеет.

Допив кофе, я поставил чашку в раковину и начал собираться.

Я уже надел куртку, когда услышал:

– Дима.

Меня буквально дёрнуло. Никогда ещё моё имя не звучало так – так значимо, так весомо. Звук собственного имени из её уст ударил по мне сильнее любого крика. Она назвала меня по имени. Впервые. За всё это время она ни разу не обращалась ко мне – ни Дима, ни Дмитрий Александрович, никак. Я замечал это, конечно. И это ранило. Каждый раз, когда она избегала называть меня, это напоминало о той пропасти, которая была между нами. А сейчас – она произнесла моё имя, и внутри что-то резко сжалось, горячей волной поднялось к горлу.

Я обернулся и посмотрел на неё.

Эля стояла в коридоре, босиком, в своей светлой пижаме, мокрые волосы падали на плечи. Смотрела на меня – долго, внимательно, будто пыталась что-то понять, что-то решить. А потом подошла. Слишком близко. Так близко, что я чувствовал запах её шампуня, видел каждую царапину на её лице, каждую тень усталости под глазами. Она подняла взгляд, посмотрела мне прямо в глаза и тихо сказала:

– Не уходи. Останься. Пожалуйста.

Всё. Если у меня ещё и были какие-то сомнения – что, может быть, ей лучше без меня, что я давлю на неё, что ей нужно время и пространство – то сейчас они исчезли. Просто испарились. Я смотрел на неё, на это усталое, измученное, но такое живое и любимое лицо, и думал только одно: не уйду. Никуда не уйду. Не оставлю тебя, Эля. Никогда.

Я шагнул к ней и поцеловал – жадно, отчаянно, так. Весь мир сузился до этого момента, до её губ под моими, до её дыхания, смешавшегося с моим. Она ответила мгновенно, без колебаний, прижалась всем телом, обхватила руками мою шею, и это было как взрыв, как вспышка, которая сжигала всё вокруг. Я поднял её на руки, не прерывая поцелуя, и понёс в спальню. Положил на кровать.

Пиджак, рубашка – всё полетело на пол за секунду. Я целовал её лицо, каждую царапину, каждую ссадину, губами проходился по шее, нежно, осторожно касаясь той борозды, которую оставила верёвка, и внутри бушевала эйфория – дикая, всепоглощающая, невыносимо яркая. Счастье. Чистое, острое счастье от того, что она здесь, живая, тёплая, дышит под моими руками, отвечает на каждый поцелуй, её пальцы скользят по моей спине, зарываются в волосы, тянут меня ближе, ещё ближе.

Несмотря ни на что. Несмотря на всё, что было между нами – она здесь, со мной.

Безумное желание нарастало с каждой секундой, требовало большего, накрывало с головой. Ее футболка задралась, оголяя живот, и я увидел его – шрам. Длинный, бледный, пересекающий кожу. Этот шрам даже ей шёл, вписывался в её хрупкую красоту, но его не должно было быть. Не на её коже. Я склонился и поцеловал его – медленно, нежно, проводя губами по всей длине. Мне хотелось целовать каждый миллиметр её тела, каждый изгиб, каждую отметину.

Но что-то изменилось. Я почувствовал это сразу. Эля едва слышно выдохнула, почти застонала, и я видел, что ей приятно – её дыхание участилось, руки сжались на моих плечах. Но что-то было не то. Она будто зажималась, напрягалась, зажмурила глаза и ничего не говорила, просто лежала, и в этом молчании была какая-то тревога, какое-то сопротивление.

Я перестал целовать её живот, опустил футболку обратно, разглаживая ткань. Притянул Элю к себе – развернул спиной к груди и крепко обнял. Она не сопротивлялась, наоборот, прижалась ближе, устраиваясь в моих руках, и я почувствовал, как её тело постепенно расслабляется, как напряжение медленно уходит. Я поцеловал её в макушку, зарылся носом в её еще влажные волосы, вдыхая этот запах – чистый, свежий, такой родной.

– Спи, – прошептал я тихо, прижимая губы к её виску.

Она ничего не ответила, только тихо выдохнула и ещё сильнее прижалась ко мне.

Слишком рано. Ещё слишком рано. Но я могу подождать. Буду ждать столько, сколько нужно.

Дорогие читательницы!

Наша история стремительно мчится к финалу! Это была последняя глава от Молотова, все следующие главы будут только от нашей Эли.

15 декабря в 16:00

вас ждет новая глава.

А

17 декабря

– грандиозный финал! Сразу

две главы, эпилог и анонс новой книги

, которую начну выкладывать буквально следом!

Не пропустите – впереди тот самый хэппи-энд, который наши герои (а особенно Эля!) так заслужили! Будет жарко, романтично и очень-очень интересно! 🔥

Глава 44

Эля

Три месяца спустя

Я стояла на сцене нашего театра, всё ещё пытаясь отдышаться после финального выхода. Сердце колотилось, лёгкие жгло, ноги гудели от усталости, но внутри было такое ликование, такая лёгкость, что казалось – я могу взлететь прямо сейчас.

В центре сцены представляли приму, которая танцевала Одетту. Её поздравляли преподаватели, говорили красивые слова о таланте, о грации, о том, как она воплотила образ. Кто-то из труппы протянул ей огромный букет белых роз, и она улыбалась, кланялась, благодарила. Я стояла чуть в стороне, в кордебалете, среди других танцовщиц. Не главная роль. Даже не вторая. Просто одна из многих – лебедей, которые создавали фон для главной героини.

Год академического отпуска сказался. Я это чувствовала в каждом движении, в каждом прыжке – тело было уже не таким послушным, как раньше, мышцы требовали большего времени на разогрев, растяжка стала жёстче. Но то, что меня вообще взяли обратно, что дали шанс вернуться на сцену – это уже было победой. Огромной, невероятной победой.

Но я была счастлива. По-настоящему счастлива. Не из-за роли, не из-за аплодисментов. Я была счастлива, потому что смотрела в зал, на первый ряд, где сидели три самых дорогих мне человека.

Славик. Он улыбался мне во весь рот, держа в руках маленький букет хризантем – жёлтых, ярких, немного помятых. Я знала, что он сам захотел купить их для меня, сам выбирал в цветочном магазине, настаивая, что именно эти – самые лучшие. Он сидел с гордым видом, выпрямив спину. Он уже почти не хромает. Ещё немного, и он начнёт бегать, как раньше.

Рядом с ним Лиза – такая красивая в тёмном платье, с аккуратной укладкой, с той мягкой улыбкой, которую она дарила только самым близким. Она смотрела на меня с гордостью и теплотой, и я знала, что для неё это тоже победа.

И Дима. Он сидел рядом с ними, чуть откинувшись на спинку кресла, держа на коленях огромный букет ромашек – белых, свежих, таких больших, что они едва умещались в его руках. Он смотрел на меня. Просто смотрел – спокойно, внимательно, с той лёгкой улыбкой на губах, которая говорила мне больше любых слов.

Три последних месяца были очень хорошими. Больше, чем хорошими – они были спокойными, тёплыми, наполненными той простой человеческой радостью. После всего, что произошло за последний год, это время казалось настолько прекрасным, настолько нереально мирным, что иногда я ловила себя на мысли: неужели это правда? Неужели всё это происходит со мной?

В середине октября мы стояли вдвоём с Димой в аэропорту, в толпе встречающих, и ждали Славика с Лизой. Я нервничала, смотрела на каждого человека, выходящего из зоны прилёта, вглядывалась в лица, пытаясь разглядеть их. Дима обнял меня за плечи, притянул к себе, поцеловал в висок и тихо сказал: «Немного терпения». Я держала в руках букет цветов для Лизы – белые розы, её любимые. А Дима – большую коробку с настольным хоккеем для Славы, которую еле удерживал одной рукой. И потом Славик выбежал из зоны прилёта на костылях – неуклюже, но так быстро, что Лиза едва поспевала за ним – и бросился мне на шею, едва не сбив с ног.

Потом было много чего. Мы вместе возили Славика на реабилитацию – три раза в неделю, в центр на другом конце города. Дима, по мере возможности, старался помогать – отвозил Славу на машине или забирал, когда я была на занятиях в университете или когда Лиза была занята. Я видела, как они общались в машине, как Слава рассказывал ему что-то взахлёб, размахивая руками, а Дима слушал внимательно, иногда смеялся. Дима даже начал ходить с ним в бассейн – для реабилитации врач посоветовал плавание, и Дима записался в тот же бассейн, чтобы Славик не скучал.

Мы проводили много времени вместе с Димой. Гуляли по вечерам – по набережным, паркам, просто по улицам. Дима часто приходил к нам в гости, приносил что-нибудь вкусное – пиццу, суши, иногда просто пирожные из какой-нибудь кондитерской. Слава и Лиза сдружились с ним быстро – Слава вообще обожал его, постоянно что-то спрашивал, рассказывал про школу, показывал оценки. А Лиза... Лиза просто приняла его, не задавая никаких вопросов. Хотя, кажется, она прекрасно понимала, что наши отношения не были простыми.

Ещё я узнала, что Дима закрыл стриптиз-клуб. Теперь там ресторан – гастротеатр, как он сам назвал. Еда, представления, живая музыка, иногда небольшие театральные постановки. Никаких голых девушек. И что самое интересное – там теперь выступают наши ребята. Студенты из академии, танцоры, актёры. Дима дал им площадку, и они были в полном восторге. Кто-то читал моноспектакли, кто-то ставил танцевальные номера, кто-то пел.

Дима часто забирал меня с учёбы. Я выходила после репетиций или лекций – уставшая, с растрёпанными волосами, в спортивной форме или в джинсах – а он уже ждал у входа, прислонившись к машине. Часто с цветами или с кофе в руках. Мы гуляли, разговаривали обо всём и ни о чём, заходили в кафе, сидели в машине до позднего вечера. С ним было легко. Удивительно легко и интересно. Мне уже и не верилось, что когда-то он мог вызывать у меня страх и напряжение. Теперь всё было по-другому. Мне было с ним хорошо. Комфортно. Я скучала без него, ждала встречи, считала часы до того момента, когда снова увижу его.

Но наши отношения... они больше походили на отношения школьников. Мы гуляли, общались, целовались – много, долго, до головокружения, до того момента, когда дыхание сбивалось и сердце колотилось где-то в горле. И на этом всё останавливалось. Максимум, что он себе позволял – это запустить руку под одежду и погладить спину, живот, бок. Очень осторожно, почти целомудренно. Его пальцы скользили по коже медленно, нежно, оставляя за собой след тепла, но никогда не шли дальше. Всё было прилично. Слишком прилично.

Вначале меня это устраивало. Его деликатность, его терпение, то, что он давал мне время. Но потом что-то изменилось. Он начал сводить меня с ума – только своими поцелуями, только этими осторожными прикосновениями. Каждый раз, когда его губы касались моих, когда его руки ложились мне на талию, прижимали ближе, внутри всё вспыхивало. Тело откликалось на каждое его движение, на каждый вдох, на каждое прикосновение. Всё сжималось, горело, требовало продолжения. Я хотела большего. Намного большего. А он всё никак. Останавливался на самом интересном месте, целовал меня ещё раз – нежно, почти извиняясь – и отстранялся. А сама я... ну, я была ещё не настолько смелой, чтобы сказать это вслух. Хотя ещё чуть-чуть, и я точно скажу. Обязательно скажу.

Мы даже почти не ночевали вместе. Иногда он оставался у нас, но мы просто спали в обнимку, ничего больше. Дима продал тот дом, где всё началось, где были те страшные первые дни. Купил другой – одноэтажный, но светлый, уютный, с большими окнами и садом. Там шёл ремонт. Мы приезжали туда, я даже пару раз оставалась там ночевать. Но было неудобно готовиться к учёбе, когда вокруг ремонт, запах краски, строительная пыль. Чаще мы просто целовались до поздней ночи, а потом Дима отвозил меня домой.

Я вынырнула из своих мыслей, когда на сцену пригласили кордебалет. Мы вышли чуть вперёд, выстроились в ряд, и зал снова зааплодировал. Не так громко, как приме, конечно, но всё равно это были настоящие аплодисменты, от души, и от этого становилось ещё радостнее.

Все трое поднялись со своих мест и направились к сцене. Слава и Лиза первыми подбежали ко мне, обняли с двух сторон, чуть не сбив с ног. Слава протянул мне свой букет. Его глаза сияли от восторга, щёки горели, он дышал часто, взволнованно.

– Ты была лучше всех! – выдохнул он, сияя.

Лиза крепко прижалась ко мне, уткнулась лицом в моё плечо, и я почувствовала, как её плечи мелко дрожат. Она плакала – беззвучно, сдержанно, но я видела, как слёзы текут по её щекам. Слёзы счастья и гордости.

А потом подошёл Дима. Он дал нам время – стоял чуть в стороне, ждал, пока я обнимусь с Лизой и Славой, не торопил, просто смотрел на нас с мягкой улыбкой. Он протянул мне букет ромашек, и я увидела, как он смотрит на меня – с нежностью и гордостью, будто я только что сделала что-то невероятное. Он обнял меня, притянул к себе и поцеловал – прямо здесь, на сцене, при всех: зрителях, преподавателях, других танцовщицах.

Его губы коснулись моих – горячие, настойчивые, требовательные, – и его рука легла мне на талию, прижала ближе, крепче. От него пахло ментоловыми конфетами. Дима постоянно носил их с собой последние месяцы, жевал одну за другой. Бросал курить. Это давалось ему тяжело – я видела, как иногда он нервничал, теребил пачку конфет в кармане, доставал по две-три штуки сразу. Но он держался. Ради меня, как он сам говорил.

Внутри всё вспыхнуло – то знакомое, сводящее с ума желание, от которого перехватывало дыхание и плавилось всё внутри. И в этот момент я вдруг осознала: все вокруг смотрят на нас. Все знали, что я встречаюсь с Дмитрием Молотовым – это имя в нашем университете знал каждый. Мне завидовали, шептались за спиной, смотрели с любопытством и удивлением. А сейчас он целовал меня прямо на сцене, при всех, не скрываясь, не стесняясь. И внутри меня вспыхнуло что-то ещё – не просто радость, не просто нежность. Гордость. Вот, смотрите. Он мой. Только мой.

– Ты была невероятной, – тихо произнёс он, когда оторвался от моих губ.

Я улыбнулась, чувствуя, как щёки горят.

Мы ещё постояли на сцене, пообщались с преподавателями и другими балеринами. Потом я пошла переодеваться. Мы должны были поехать вчетвером в ресторан отметить постановку.

А после – за ёлкой и украшениями.

До Нового года оставалось всего пять дней. Мы решили встречать его у Димы, все вчетвером. Ремонт в его новом доме наконец закончился, и теперь мы хотели украсить его вместе – нарядить ёлку, развесить гирлянды, сделать всё по-настоящему уютным и праздничным.

Слава терпеть не мог ходить по магазинам – любым, даже за подарками и игрушками, – поэтому за ёлкой и украшениями мы решили съездить с Димой вдвоём. А нарядить дом уже все вместе.

За сценой меня ждала Оля. Она стояла у входа в раздевалку, и, когда заметила меня, сразу подбежала и крепко обняла.

– Эля, я так рада! Очень рада, что тебя взяли в постановку! Ты была прекрасна! – Она отстранилась, глядя на меня с искренней радостью в глазах. – Серьёзно, ты большая молодец. Я очень за тебя рада.

Я обняла её в ответ, чувствуя тепло от её слов.

– Оля, спасибо. Правда, спасибо тебе большое. – Я улыбнулась, отстранившись.

С Олей мы стали общаться гораздо ближе за эти три месяца. После того как всё открылось – что её бывший парень Паша оказался убийцей моих родителей и чуть не убил меня – многие в академии стали относиться к ней холодно. Не было открытой травли, нет. Просто... отстранённость. Люди здоровались с ней сдержанно, разговоры обрывались на полуслове, никто не приглашал её посидеть вместе после занятий. Словно она была виновата в том, что когда-то встречалась с ним.

А Оля... Оля переживала это всё очень тяжело. Когда она узнала правду, то несколько дней вообще не приходила на занятия. Я даже не могла представить, каково ей было осознать, что парень, который ей нравился, с которым она проводила ночи, с которым мечтала о будущем, оказался убийцей. Как это вообще пережить? Как продолжать жить с этим знанием?

Она извинялась передо мной. Много раз. Просила прощения, плакала, говорила, что чувствует себя виноватой, что не могла предположить, что не знала. А я пыталась доказать ей, что она ни в чём не виновата. Что она не отвечает за его поступки. Что они к тому моменту уже расстались. Что никто не мог предугадать, что он способен на такое.

Оля рассказала мне, что было на балу. Паша действительно оказывал ей знаки внимания той ночью, несмотря на то, что они уже не были вместе. Она оставила свою сумочку с телефоном на столике, просто отошла пару минут. Именно в тот момент он и написал мне с её телефона. А потом сразу удалил сообщение, чтобы она ничего не заметила. Оля даже не знала, что он что-то делал с её телефоном, пока полиция не начала разбираться во всём этом.

Я всё это время поддерживала её. Встречалась с ней после занятий. Звонила, писала, просто была рядом. Мне было важно, чтобы она знала: я не виню её.

От Оли я узнала, что Паша погиб. Примерно через месяц после ареста. Его порезали в драке прямо в СИЗО – какая-то разборка между заключёнными. Врачи пытались его спасти, делали операцию, но он всё равно умер от потери крови. Оле об этом рассказал кто-то из их общих знакомых – парень, который раньше дружил с Пашей и случайно узнал от кого-то из родственников.

Мне не было его жаль. Совсем. Видимо, карма существует. Или справедливость. Не знаю, как это назвать. Но радости тоже не было. Просто... пустота. Он получил своё наказание. Может быть, не так, как должен был – через суд, через тюрьму, через долгие годы за решёткой. Но он получил его.

Тепло попрощавшись с Олей и обменявшись новогодними подарками – она подарила мне красивый шарф ручной работы, а я ей – набор любимого чая, – я пошла к своим. Дима, Слава и Лиза ждали меня у выхода, и мы все вместе поехали в ресторан.

Мы посидели в ресторане Димы – уютном, с приглушённым светом и живой музыкой, – поели, поговорили обо всём понемногу. Было тепло. Спокойно. По-семейному.

Когда мы закончили, Дима посмотрел на часы и повернулся к Лизе:

– Лиз, мы с Элей поедем. Это может затянуться – знаешь, как бывает в предновогодней суете. Наверное, верну Элю домой поздно. Может, даже очень поздно.

Я не удержалась. Внутри что-то щёлкнуло – от его слов, от этого его вечного терпения, от того, как он снова, в который раз, ведёт себя максимально прилично и целомудренно, словно между нами ничего не происходит. Словно я не сгораю каждый раз, когда он целует меня. Словно он не чувствует, как я хочу его.

Я повернулась к Лизе и, стараясь говорить как можно спокойнее, сказала:

– Лиз, я, может быть, вообще сегодня не вернусь домой.

Слова повисли в воздухе. Лиза на секунду замерла, потом медленно кивнула, и в её глазах промелькнула понимающая, чуть насмешливая улыбка.

– Хорошо, – просто ответила она. – Тогда увидимся завтра.

Я надеялась, что Дима понял намёк. Он всегда прекрасно считывал моё состояние, мои эмоции, а порой даже мысли, словно видел меня насквозь. Но вот то, что я уже давно хочу близости, что мне нужно больше, чем просто поцелуи и осторожные прикосновения, – это он почему-то упорно игнорировал. Или делал вид, что не замечает.

Дима посмотрел на меня – внимательно, изучающе, – и на его губах медленно появилась лёгкая улыбка. Не насмешливая. Не снисходительная. Понимающая. В его глазах что-то вспыхнуло – что-то тёмное, горячее, обещающее. Он ничего не сказал, но я почувствовала, как между нами пробежала искра – острая, обжигающая, заставившая сердце биться быстрее.

Кажется, он понял.

Глава 45

Эля

Мы купили ёлку – высокую, пушистую, с густыми ветками, – гирлянды, украшения, искусственный снег в баллончиках, коробки с шарами и фигурками. Дима таскал всё это по магазину с невозмутимым видом, а я выбирала, советовалась с ним, спрашивала, какие шары лучше – золотые или серебряные. В итоге взяли и те, и другие.

Когда мы приехали к его дому, был уже вечер. Небо потемнело, и вдруг начал идти снег – лёгкий, пушистый, медленно кружащийся в воздухе. Хлопья падали на землю, на крышу дома, на ёлку, которую мы вытащили из багажника. Мы достали всё из машины. Дима нёс огромную коробку с украшениями и гирлянды, я – пакеты с шарами и мелочами. Всё это мы отнесли на крыльцо и сложили аккуратной горкой.

Дима остановился у двери, начал доставать ключи из кармана. А я спустилась обратно с крыльца, остановилась посреди двора и посмотрела вокруг. Настроение было невероятно новогодним, волшебным, сказочным. Ещё ничего не было украшено, никаких гирлянд, огней, но заснеженная ёлка, которая стояла рядом с крыльцом, снег, который всё сильнее кружился в воздухе, мягкий свет от фонаря у дороги – всё это было похоже на сказку. На ту самую, из детства, когда Новый год казался чем-то волшебным и невероятным.

Дима открыл дверь, обернулся ко мне и спросил:

– Ты идёшь?

Во мне проснулась что-то игривое – лёгкое, озорное, почти детское. Я наклонилась, быстро слепила снежок и с размаху запустила в него. Неожиданно для себя самой я попала прямо в голову. Снег рассыпался по его тёмным волосам, осел на плечах, и я захохотала. Видеть его – такого серьезного, собранного, всегда безупречного – стоящим с растрёпанными от снега волосами было невероятно смешно.

Дима замер. Медленно поднял руку, стряхнул снег с головы, и посмотрел на меня – сурово, с прищуром, но в его глазах плясали озорные искорки.

– Ой, – только и выдохнула я, понимая, что сейчас будет.

Он двинулся в мою сторону медленно, но целеустремлённо, и я вскрикнула, развернулась и побежала прочь. Я старалась убегать от него, но не слишком быстро – специально спотыкалась, проваливалась в снег, оглядывалась через плечо, чтобы убедиться, что он бежит за мной. Мне хотелось, чтобы он меня догнал. Очень хотелось.

И он догнал.

Дима схватил меня за талию, развернул к себе и повалил в снег. Я упала на спину, он оказался сверху, его руки по обе стороны от моей головы удерживали его над мной, и его лицо было совсем близко. Горячее дыхание обжигало кожу, в глазах плясали тёмные огоньки, а на губах играла хищная улыбка.

– Думала, убежишь? – тихо спросил он, и его голос стал ниже, хрипловатее.

– Не очень-то и старалась, – призналась я, задыхаясь от смеха и от того, как он смотрел на меня.

Снег падал на нас – на его тёмные волосы, на моё лицо, таял на губах. Дима провёл рукой по моей щеке, убрал прилипшие пряди волос, и его взгляд стал серьёзнее, темнее. Он наклонился ближе.

Дима поцеловал меня. Медленно, глубоко, будто пробовал на вкус. Снег продолжал падать. Я чувствовала, как холодные хлопья таяли на моих щеках и шее. А потом рука Димы скользнула под мою куртку, под кофту, легла на голую кожу живота – ледяная, влажная от снега. Я вздрогнула от контраста. Его пальцы были холодными, но внутри меня всё горело. Желание вспыхнуло так резко, так сильно. Рука медленно поднималась выше, скользя по коже, оставляя за собой след огня, и я выгнулась ей навстречу, вцепившись пальцами в пальто.

Он оторвался от моих губ – ненадолго, всего на секунду. Я не стала ждать. Сама потянулась к нему, поцеловала – глубже, настойчивее, провела языком по его нижней губе, скользнула внутрь, требуя ответа. Намекая. Потому что если он и сейчас начнёт вести себя прилично, остановится на самом интересном месте, как делал все эти месяцы, я точно сойду с ума. Просто сойду с ума от этого вечного целомудрия.

Дима застыл на мгновение. Я почувствовала, как он напрягся, как его дыхание сбилось, а потом что-то внутри него сорвалось. Он ответил – жадно, горячо, его язык скользнул мне навстречу, рука на моей талии сжалась сильнее, почти до боли. Он целовал меня так, будто долго сдерживался и наконец позволил себе не думать ни о чём, кроме этого момента.

Потом он резко оторвался от моих губ, поднялся на ноги и потянул меня за собой. Я не успела даже встать как следует – он подхватил меня одним движением, закинул на плечо, прямо так, в снегу, и понёс к дому. Я вскрикнула, рассмеялась, вцепилась руками в его пальто, чувствуя, как снег осыпается с моих волос, с одежды, как его рука крепко держит меня за бёдра, не давая упасть.

Мне было и смешно, и невероятно дико от всего этого – от того, как он нёс меня, не церемонясь, как будто я ничего не весила, от того, как его плечо упиралось мне в живот, от того, что я видела только его спину и заснеженную дорожку под ногами. Дима поднялся на крыльцо, аккуратно перешагнул через коробки с украшениями и гирляндами, занёс меня в дом и захлопнул дверь резким толчком ноги.

Внутри было тепло, пахло свежей краской и деревом. Тишина. Только наше частое и сбившееся дыхание.

Дима опустил меня на ноги, прижал спиной к стене прямо в прихожей и замер, глядя на меня. Его глаза были тёмными, почти чёрными, дыхание было тяжёлым, неровным. Он провёл рукой по моей щеке, убрал мокрые от снега пряди волос, его пальцы задержались на моих губах.

– А ёлка? – выдохнула я, смеясь, потому что не могла сдержаться. – А коробки? Украшения?

Я сама понимала, насколько глупо это звучало сейчас. Нам явно будет не до ёлки. Совсем не до неё.

Дима наклонился ближе, его губы почти касались моих, и он посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

– Ты сейчас серьёзно? – тихо спросил он.

Он поцеловал меня – коротко, жёстко, оборвав любые попытки ответить, – а потом прошептал у самого моего уха:

– Ёлка никуда не денется.

Его руки скользнули под мою куртку, настойчиво стягивая её с плеч. Я помогла ему, сбросила куртку на пол, и мои пальцы сами потянулись к пуговицам его пальто. Руки дрожали – от холода, от волнения, от того невыносимого предвкушения, которое копилось внутри все эти месяцы. Наконец-то между нами не будет этой мучительной сдержанности. Наконец-то.

Я стянула с него пальто – неловко, торопливо, застревая на рукавах. Он помог мне, резко дёрнул плечами, освобождаясь, и не глядя отшвырнул пальто на пол. Потом его руки потянули вверх мою кофту, и я подняла руки, позволяя ему снять её. Холодный воздух коснулся разогретой кожи. На мне осталась только тонкая облегающая майка.

Потянувшись к его пиджаку, я расстегнула пуговицы, стянула его с плеч. Под пиджаком был лёгкий свитер – серый, мягкий, – и я скользнула руками под него, провела ладонями по его животу, по рельефным мышцам, чувствуя, как они напрягаются под моими пальцами.

Дима стянул свитер через голову одним быстрым движением, швырнул его куда-то в сторону. Я провела ладонями по его обнажённой груди. Чёрт возьми, сколько мы уже сняли с себя, и всё равно на нас слишком много одежды. У меня под джинсами ещё колготки, бельё. Как будто специально одевалась слоями, чтобы усложнить задачу. Нетерпение нарастало с каждой секундой. Мне хотелось сорвать с себя всё, не тратить время на пуговицы, молнии и замки.

Он нагнулся, подхватил меня под коленями и под спиной, поднял на руки и понёс через прихожую, в глубь дома. Я обняла его за шею, прижалась к его обнажённой груди, провела пальцами по его плечам, скользнула вниз, очерчивая линию мышц. Его тело было горячим, напряжённым, я чувствовала, как его сердце колотится так же быстро, как моё.

Мы пришли в спальню. Я была здесь раньше, когда шёл ремонт, когда мы приезжали посмотреть, как идут дела. Но тогда везде была пыль, запах краски, строительный мусор. Сейчас всё было по-другому. Я не успела толком оглядеться, только заметила светлые стены, большую кровать со светлым бельём, мягкий ковёр на полу. Спальня была уютной, тёплой, и мне она уже нравилась – хотелось остаться здесь надолго.

Дима положил меня на кровать. Я откинулась на подушки, посмотрела на него снизу вверх. Он навис надо мной, его руки легли по обе стороны от моей головы, мышцы напряглись, его взгляд был тёмным, голодным, обжигающим. Он смотрел на меня так, будто видел впервые, будто хотел запомнить каждую деталь, каждую линию моего тела.

Он привстал, сел на колени между моих ног, и его руки скользнули к моей талии. Ловко расстегнул пуговицу на джинсах, потянул вниз молнию – медленно, наслаждаясь процессом, – зацепил пальцами за пояс и стянул джинсы вместе с колготками одним движением. Я зря переживала – он справился меньше чем за секунду.

Я осталась в одних трусиках и майке. Его взгляд скользнул по моему телу, выжигая каждый сантиметр кожи. Задержался на бёдрах, поднялся к животу, к груди под тонкой тканью майки. Я видела, как его челюсть напряглась, как он сглотнул, как зрачки расширились, почти поглотив радужку. Его дыхание стало тяжелее, грудь вздымалась чаще. Он смотрел на меня так, будто хотел сожрать, поглотить целиком.

Не отрывая от меня взгляда, тёмного, горящего, полного обещаний, он расстегнул пряжку ремня. Металл звякнул, и этот звук отозвался где-то внизу живота, заставив всё внутри сжаться в предвкушении. Дима стянул джинсы, бросил их на пол и остался в одних боксерах, тёмных, обтягивающих, подчёркивающих каждую линию его тела.

Я глянула вниз и сердце пропустило удар. Он был возбуждён. Сильно. Ткань боксеров натянулась, выпирая, едва сдерживая его, и я почувствовала, как между ног пульсирует, как желание разливается по всему телу волной, горячей и требовательной. Я сглотнула, пытаясь унять дрожь в руках, в коленях.

Дима навис надо мной, его губы коснулись моей шеи, горячие, настойчивые. Он целовал медленно, почти лениво, скользя вниз, к ключице, оставляя за собой влажный след. Его рука легла мне на бедро, сжалась, погладила, поднялась выше, к талии, провела большим пальцем по коже под резинкой трусиков. Его язык провёл по чувствительной ямке у ключицы, и я выгнулась, вцепилась пальцами в его волосы, притягивая ближе.

И тут меня вдруг осенило. Я всё утро тренировалась, танцевала на разогреве, потом было долгое и выматывающее выступление, потом суета, походы по магазинам. За весь день я вспотела раз сто.

– Дима, – выдохнула я со смешком, положив ладонь ему на грудь, пытаясь остановить. – Я вообще-то потная после выступления. И после целого дня.

Он замер, оторвался от моей шеи, поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах плясали искорки, на губах появилась лёгкая усмешка.

– Понял, – сказал он, усмехаясь шире. – Пошли.

Дима потянул меня за руку, и я пошла за ним послушно, на ватных ногах. Мы прошли через коридор, и он открыл дверь в ванную комнату. Свет включился автоматически, мягкий и тёплый, не режущий глаза, заливая пространство ровным сиянием.

Ванная была просторной, светлой. Белая плитка, большое зеркало, душевая кабина со стеклянными дверцами. Я остановилась посреди комнаты, не зная, что делать дальше. Дима подошёл ко мне, встал передо мной, положил руки мне на талию. Тепло его ладоней обожгло кожу даже через тонкую ткань. Его пальцы скользнули к краю майки, зацепили её, потянули вверх, но замерли на полпути. Он смотрел на так, будто спрашивал разрешение, будто давал мне последний шанс остановить его, передумать.