Текст книги "Боевые животные"

Автор книги: Алексей Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

На подобных отношениях в Европе выстроилась сложная феодальная система. И постепенно, к XV–XII векам тяжеловооруженные всадники превратились в касту рыцарей. Доступ в это привилегированное сословие становился все более трудным, основанным уже на родовитости, которая подтверждалась грамотами и гербами. Еще бы: кому хочется тесниться и допускать к жирному куску посторонних! А кусок был жирен, и чем дальше, тем больше.

Ну, а как рыцари воевали? По-разному. Вообще говоря, сравнивать их с кем-то очень трудно, так как в военном отношении они в Европе были предоставлены самим себе. Разумеется, в сражениях участвовала и пехота – каждый рыцарь приводил с собой слуг, вооруженных копьями и топорами, да и крупные владетели нанимали большие отряды лучников и арбалетчиков. Но до XIV века исход сражения всегда определяли немногие господа рыцари, многочисленные же слуги – пехотинцы были для господ хоть и необходимым, но лишь подспорьем. Рыцари их в расчет вообще не принимали. Да и что могла сделать толпа необученных крестьян против закованного в доспехи профессионального бойца на могучем коне? Горя нетерпением сразиться с «достойным» противником – т. е. рыцарем же, – они топтали конями мешающих им своих пеших воинов. С таким же равнодушием рыцари относились и к безуспешным всадникам с мечами и легкими копьями. В одной из битв, когда на группу рыцарей налетел отряд легких всадников, они даже не сдвинулись с места, а просто перекололи своими длинными копьями лошадей противника, и только тогда поскакали на достойного врага – рыцарей.

Вот тут-то и происходил «настоящий» бой – два закованных в железо всадника, закрытые щитами, выставив вперед длинные копья, сшибаются с налета, и от страшного таранного удара, усиленного тяжестью доспехов и весом лошади и умноженного на скорость движения, враг с треснувшим щитом и распоротой кольчугой или просто оглушенный вылетает из седла. Если же доспехи выдерживали, а копья ломались, начиналась рубка на мечах. Это было отнюдь не изящное фехтование: удары были редкими, но страшными. Об их силе говорят останки воинов, погибших в сражениях средневековья, – разрубленные черепа, перерубленные берцовые кости. Вот ради такого боя и жили рыцари. В такой бой они кидались очертя голову, забыв об осторожности, об элементарном строе, нарушая приказы командующих (хотя какие там приказы – рыцарям лишь предлагали, просили держать строй).

При малейшем признаке победы рыцарь кидался грабить лагерь врага, забывая обо всем, – и ради этого тоже жили рыцари. Недаром перед боем некоторые короли, запрещая бойцам ломать боевой порядок при наступлении и ход битвы из-за грабежа, в качестве «наглядной агитации» строили виселицы для несдержанных вассалов. Бой мог быть довольно долгим. Ведь он распадался обычно на нескончаемое количество поединков достойных противников, бесконечно гонявшихся друг за другом.

Ну, а как насчет рыцарской чести? Оказывается, на противника рыцарь может «напасть спереди и сзади, справа и слева, словом, там, где может нанести ему урон», – так гласил устав тамплиеров. Но если противнику удавалось заставить отступить рыцарей, их соратники, заметив это, как правило, ударялись в паническое бегство, которое не в силах был остановить ни один полководец (как, впрочем, и управлять боем после начала атаки). Сколько королей лишились победы только потому, что преждевременно теряли голову от страха!

Воинская дисциплина была не просто слабым местом рыцарей – ее у них не было и быть не могло. Ибо рыцарь – индивидуальный боец, привилегированный воин с болезненно острым чувством собственного достоинства. Он профессионал от рождения и в своем деле – военном – равен любому из своего сословия, вплоть до короля. В бою он зависит только сам от себя и выделиться, быть первым может, только показав свою храбрость, добротность своих доспехов и резвость коня.

И он показывал это всеми силами. Рыцарь сам знает все, и любой приказ для него – урон чести. Такое самосознание рыцаря прекрасно знали и чувствовали полководцы, государственные деятели – мирские и церковные. Видя, что несокрушимые всадники терпят поражение из-за своей горячности и своеволия, вылетая в атаку разрозненными группами и зная, что тяжелая конница непобедима, когда наваливается всей массой, государственная и церковная администрация принимала меры для приведения хоть в какой-то порядок своих выскочек. Дело-то ведь еще и в том, что рыцарей было мало. Например, во всей Англии в 70-х годах XIII века было 2750 рыцарей. В боях участвовало обычно несколько десятков рыцарей, и лишь в больших сражениях они исчислялись сотнями, редко переваливая за тысячу. Понятно, что это мизерное количество полноценных бойцов нельзя было растрачивать, распылять по мелочам. И тогда с конца XV века, во время крестовых походов, стали возникать духовно-рыцарские ордена со строгими уставами, регламентирующими их боевые действия.

Но самый крепкий порядок был, разумеется, в бандах – отрядах рыцарей-наемников, расплодившихся в XII–XIV веках, предлагавших свои услуги кому угодно и грабивших всех подряд в мирное время. (Именно для борьбы с этими бандами впервые в средневековой Европе французскими королями в XIV веке были созданы настоящие регулярные армии, маленькие, состоявшие из разных родов войск, где воины служили за плату постоянно.) Надо сказать, что вся строгость воинских уставов и распорядков иссякала в тех разделах, где трактовалось о боевых действиях рыцарей, т. е. строгость была, но требования были самыми общими: не покидать и не ломать строй, стараться, в разумных пределах, обороняться при неудаче, а не сразу бежать, и до победы лагерь противника не грабить.

Итак, как же воевала рыцарская конница? Чтобы сохранить строй к решающему моменту схватки, она подходила к противнику шагом, была «покойна и невозмутима, подъезжала не торопясь, как если бы кто-нибудь ехал верхом, посадивши впереди себя на седло невесту», – писал один средневековый автор. И, только подъехав совсем близко к врагу, рыцари бросали коней в более быстрый аллюр. Медленное сближение имело еще и тот смысл, что экономились силы лошади для решающего броска и схватки. Пожалуй, самым удобным построением был издавна придуманный для тяжелой конницы «клин», «кабанья голова», или «свинья», как называли его русские дружинники, любившие, кстати, это построение ничуть не меньше своих западных коллег.

«Кабанья голова» имела вид колонны, слегка зауженной спереди. Давно известно, что конницу водить в колоннах очень выгодно, так как в этом случае лучше всего сохраняется сила ее массированного, таранного удара. Это не столько боевое, сколько походное построение – когда «клин» врезается в ряды противника, воины, едущие в задних рядах, немедленно «разливаются» в стороны, чтобы каждый всадник не топтал передних, но в полную меру проявил свои боевые качества, равно как и качества коня и оружия. У «клина» было еще одно преимущество: фронт построения был узок.

Дело в том, что рыцари очень любили сражаться, но совсем не хотели умирать – ни за сеньора, ни за святую церковь. Они должны были и хотели только побеждать. Этому, собственно, и служили их доспехи. Этому служил и «клин». Ведь когда отряд рыцарей медленно, «шаг за шагом», приближается к врагу, он становится великолепной мишенью для лучников противника. Хорошо, если у того нет хороших лучников. А если есть? Если у них вдобавок отличные дальнобойные, мощные луки?

Монголы при Лигнице и англичане при Креси и Пуатье именно из луков буквально расстреляли прекрасно защищенных доспехами рыцарей. А при построении «клина» перед вражескими стрелками оказывалось только несколько всадников.

Да, рыцари умирали весьма неохотно. В случае неудачи они предпочитали бежать или сдаваться в плен. В европейских войнах их гибло очень мало – единицы, и лишь в крупнейших битвах, решивших судьбы стран, – несколько сотен.

С XIII века не только сам рыцарь, но и его боевой конь получают усиленную защиту. Тканые или войлочные попоны, закрывавшие все тело коня, появились еще в XII веке и защищали его от дождя и зноя. Теперь же попона стала кольчужной. А голова коня защищалась железной маской, оставлявшей открытыми только глаза и рот.

Сама идея бронирования лошади пришла в Европу с Востока – из мусульманских стран или от татаро-монголов – через посредство Руси. Но формы, в которые вылился западноевропейский конский доспех, были местными.

Надо сказать, что снаряжение коня и методы управления им менялись и совершенствовались так же, как и остальные средства ведения боя. Таранный удар копьем и связанная с ним опасность быть выбитым из седла потребовали предельно крепкой посадки, что привело в XII веке к созданию седла-кресла с высоченной, очень жесткой задней лукой, охватывающей стан всадника, на которую он откидывался, уперев ступни вытянутых ног в стремена. Высокая передняя лука защищала живот рыцаря.

Строгость в управлении конем обусловила существование специального мундштука и острых конусовидных шпор. С конца XII – начала XIII века мундштук усложнялся и становился все строже, и за счет этого уменьшается необходимость в большой строгости шпор, но возрастает требование более тонкого управления конем. Тогда по всей Европе начинают распространяться более «мягкие» шпоры со звездчатым колесиком. Появление «готического» доспеха привело к расцвету искусства оформления оружия. Раньше отдельные металлические детали украшали узкие, инкрустированные золотом каймы, теперь большое поле давало простор творческой мысли мастера. Но «готические» доспехи XV века красуются только полировкой и изяществом форм. Фантазия мастеров отыгрывалась на шлемах и конских доспехах. Забрала шлемов превращались в звериные морды или страшные маски с крючковатыми носами и стальными усами, конские оголовья ковались в виде голов химер и других чудовищ. С середины XVI века формы стали скромней, но отделка – богаче. Доспехи полностью покрылись узорами инкрустированными, травленными, гравированными, чеканными, золочеными, воронеными. На огромных пластах конских панцирей и круглых щитах – «рондашах» изображались сложнейшие многофигурные композиции на исторические и литературные сюжеты. Лучшие мастера доспеха – «платтнера» работали в Милане – семейства Иссалья, Пиччинино, в Инсбруке – Христиан Трейц, Йорг Зорг, в Аугсбурге – Коломан Хельмшмид, в Нюрнберге – Антон Пеффенхаузер. Немецкие мастера славились чистотой и законченностью работы, полировкой и изящным силуэтом, итальянцы – неистощимым богатством мотивов оформления и виртуозных технических приемов.

Доспехи и мечи – свидетели, и отнюдь не молчаливые, целой эпохи в развитии военного дела, кузнечного ремесла декоративного искусства, свидетели славы и позора – сейчас тихо стоят в музеях и холлах, а кости их хозяев тлеют на полях сражений, под величественными надгробьями. И пусть мы знаем не только о высоте рыцарского духа, но и о низости воинов-феодалов, они по-прежнему видятся нам такими, какими описал их автор «Песни о Роланде»:

…Стальные шпоры на ногах надеты,

Кольчуги белые легки, но крепки,

Забрала спущены у ясных шлемов,

На поясах мечи в златой отделке,

Щиты подвешены у них на шеях,

И копья острые у них в руке.

(«Вокруг света», 1975, № 8)

«Корабль пустыни»

Так уж повелось: стоит произнести слово «верблюд», как почти сразу же добавляют – «корабль пустыни». Некоторые дореволюционные ученые в нашей стране, так же как и некоторые современные ученые на Западе, говоря о верблюдах, усиленно подчеркивают их ограниченные умственные способности, отсутствие привязанности к человеку, а отсюда и сугубо утилитарное, лишенное каких-либо эмоций отношение людей к этим животным. И все-таки трудно согласиться с теми, кто утверждает, что человек не испытывал никаких теплых чувств к верблюду. Без верблюдов люди не смогли бы освоить огромные труднодоступные пространства. Они служили делу объединения народов, установлению контактов между ними. Без верблюдов немыслима была бы и торговля между странами: груженые караваны верблюдов проходили тысячи километров, доставляя товары купцов.

Верблюды были и «военными» животными. Геродот писал, что верблюды не раз решали исход сражений. Например, благодаря верблюдам персидский царь Кир II в 549 году до нашей эры выиграл сражение с лидийским царем Крезом Троном: испугавшись верблюдов, лошади лидийских кавалеристов сбросили всадников и умчались с поля боя.

Трудно сказать, знал ли об этом случае Петр I, выставивший под Псковом против шведской конницы «верблюжью рать», но результат был такой же, как много веков назад: и кони, и люди так перепугались верблюдов, что бросились наутек.

Можно привести немало примеров участия верблюдов в войнах и в очень далекие, и в сравнительно недавние времена.

Например, в 1856 году три десятка верблюдов были вывезены из Турции в США для «военных целей». Вместе с другими четырьмя десятками верблюдов, привезенных через год, они принимали активное участие в войне Севера и Юга, успешно заменяя лошадей.

Глава 3

Дельфины

Профессор зоологического института в Базеле А. Портман сопоставил отдельных представителей живого мира. Он составил шкалу, исходя из результатов исследования различных участков мозга, заведующих теми или иными функциями организма. Конечно, такая шкала весьма условна, она многое не учитывает и не является в полном смысле показателем интеллекта животных. Тем не менее данные заслуживают внимания. Высший балл, естественно, оказался у человека – 215. А следующий получил дельфин – 190 пунктов. Он совсем немного отстал от человека.

Дельфин Таффи на «стажировке» в военном ведомстве

Известный ученый биолог Форрест Глен Вуд, владеющий обширными знания в области морской биологии, около 12 лет работал во Флоридском океанариуме в качестве его куратора и ответственного за комплектование и содержание животных. С 1963 года Вуд работает в Военно-морском подводном исследовательском центре ВМС США. В течение многих лет Вуд был не только свидетелем, но и организатором большинства исследований, связанных с изучением поведения дельфинов и практического применения тренированных животных. В своей книге «Морские млекопитающие и человек» он пишет:

Если не выдавать желаемое за действительное и отказаться от антропоморфических представлений и явных натяжек, ореол, созданный вокруг дельфинов, несколько потускнеет. Но дельфин все равно остается интереснейшим и привлекательным животным, обладающим поистине замечательными способностями.

Исследования, проведенные по заданию военно-морского ведомства, развеяли многие надежды, оказавшиеся ложными. Но – и это гораздо важнее – они позволили выявить, чему нам следует поучиться у дельфинов, и наметить пути, как сделать их помощниками людей, стремящихся проникнуть под воду.

В июле 1965 года мы получили предложение принять участие в осуществлении проекта «Силаб-2».

Подводный дом «Силаб-2» собирались установить на морском дне на глубине 60 м возле Ла-Хойи, у берегов Калифорнии. Эксперимент намечено было провести в августе 1965 года. В подводном доме должны были жить три смены акванавтов (каждая по две недели), возглавляемые бывшим астронавтом командиром Скоттом Карпентером, получившим редкостную должность «начальника дна». Карпентер собирался жить в подводном доме вместе с двумя первыми сменами, т. е. целый месяц. За общую подготовку и проведение эксперимента отвечало Управление исследований военно-морского флота. Кто-то из Управления побывал у нас в Пойнт-Мугу и, побеседовав с нами, предложил нам принять участие в эксперименте. Мы приняли приглашение.

Первое задание дельфина – участие в инсценировке спасения «заблудившегося» акванавта. В принципе, заблудиться под водой очень легко, стоит только потерять из виду подводный дом. В прибрежных водах Калифорнии на глубине 60 м в условиях слабой освещенности и донной мути дальность видимости может уменьшиться до 1,5–2 м, так что вышедшие из дома акванавты в любое время могут потерять ориентировку. А потеря ориентировки означает верную смерть, как только кончится запас дыхательной смеси в баллонах акваланга. Даже попытавшись всплыть на поверхность, акванавт все равно не смог бы спастись: слишком долго он находился под давлением 7 атмосфер.

Так как оставалось всего шесть недель до спуска под воду второй смены акванавтов, с которой должен был работать Таффи, нам пришлось принять простейший вариант сценария операции спасения, чтобы дельфин успел разучить свою роль. Сценарий был основан на том, что акванавты будут выходить из подводного дома на дно только попарно. Мы решили сделать так: «спасаемый» и «спасатель» выйдут из дома с зуммером, на звук которого мы научим плыть Таффи; «спасатель» включит зуммер, а когда Таффи подплывет к нему, прицепит к сбруе дельфина линек и выключит сигнал «зова»; «спасаемый», услышав, что зуммер товарища выключился, включит свой; Таффи направится к «спасаемому», и тот, отцепив линек от сбруи, получит в руки путеводную нить, ведущую к подводному дому.

Условность инсценировки состояла хотя бы в том, что акванавты все время будут находиться рядом друг с другом: отдаляться от товарища им запрещала инструкция. Но это нас не волновало. Нам надо было показать принципиальную возможность создания системы аварийного ориентирования акванавтов, в которой участвовал бы дельфин. Эта система выглядела так: снаружи на подводном доме закреплена катушка с линьком, к концу линька прикреплено кольцо; акванавт, уходя на дно, берет с собой зуммер; по сигналу зуммера дельфин ныряет, подплывает к катушке, подхватывает носом висящее кольцо и несет его, разматывая линек, акванавту, подавшему сигнал тревоги.

Второе задание Таффи было еще проще. Таффи должен был носить с поверхности на дно к обратно предметы, например инструменты. В случае острой необходимости Таффи мог доставить к подводному дому, скажем, медикаменты гораздо быстрее, чем шлюзовыми камерами, соединявшими подводный дом с надводным судном обеспечения, так что эту работу можно было рассматривать как спасательную.

В начале августа в Пойнт-Мугу началась подготовка дельфина к работе на «Силабе». Прежде всего Таффи должен был заучить последовательность передвижений. На дно, на глубину 18 м, уходили два наших водолаза с зуммерами, а дрессировщик Уолли Росс оставался в катере на поверхности. По сигналам зуммеров Таффи плыл сначала к первому водолазу, затем, не поднимаясь на поверхность, ко второму, а потом к Уолли Россу.

И каждый из них давал дельфину рыбу. Таффи был доволен игрой, все шло хорошо.

Акванавты с удовольствием оставили бы Таффи служить почтальоном до самого конца работ на «Силабе», но у нас не было денег.

Поиски затонувшей стартовой тележки беспилотной крылатой ракеты «Регулюс»

Месяцем позже Таффи снова оказался первопроходцем. В районе Пойнт-Мугу близилась к концу программа испытаний беспилотной крылатой ракеты «Регулюс-2». Регулюс запускался на тележке, которая отделялась в воздухе и падала в океан, откуда ее предполагалось извлекать для повторного использования. Но найти ее на дне было очень трудно. Пропало подряд семь тележек, хотя к ним были прикреплены маркировочные приборы, окрашивающие воду над местом падения тележки на дно.

Руководитель испытаний «Регулюса», узнав об участии Таффи в эксперименте «Силаб-2», приехал к нам, чтобы выяснить, нельзя ли использовать Таффи при поисках затонувших тележек.

Именно для такого рода работ мы и собирались дрессировать дельфинов.

К концу октября все прошло как нельзя лучше. Зуммер работал, Таффи нырнул к нему, за дельфином последовали водолазы и вытащили из-под воды тележку стоимостью 4700 долларов.

Участие в поисках боеголовок противолодочных ракет

На этот раз предложение использовать дельфина поступило от морского арсенала на Гавайях, отвечающего за периодическое испытание действующего военно-морского вооружения. Таким испытаниям, в частности, подлежали противолодочные ракеты типа ASROC. Выбрав наугад ракету и удалив из ее боеголовки взрывчатку, боеголовку оснащали комплектом контрольных приборов и запускали снаряд. Всестороннюю оценку качеств боеголовки можно было произвести по показаниям этих контрольных приборов только после отыскания самой боеголовки. Наиболее трудной частью операции было как раз отыскание боеголовки после того, как она падала на дно на глубину 60 м. Во время запуска и поиска все шло, как было задумано.

Ракету запустили с эсминца, боеголовка исчезла в воде, с вертолета, дежурившего у границы запретной зоны, заметили место падения и сбросили там буек. К буйку направился корабль поиска, и вслед за ним на катере отправилась и наша команда. Замыкал колонну Таффи, пристроившийся на кормовой волне катера, он уже освоил этот прием, помогавший ему совершать длительные заплывы.

Возле буйка Блэр Ирвин дал Таффи плоское металлическое кольцо и стал следить, где он с ним нырнет. Таффи нырнул, Блэр подвел туда катер и дал Таффи еще одно кольцо. Дельфин вновь нырнул и вернулся без кольца. Рассудив, что дельфин оставил оба кольца возле боеголовки, лежавшей на дне под катером, Блэр сбросил на дно два маркировочных прибора и сообщил об этом на корабль поиска. Водолазы спустились на дно вдоль линьков маркировочных приборов, вскоре обнаружили боеголовку и подняли ее со дна.

Поиски учебных мин

Пошли слухи, что мы располагаем способом находить затонувшие объекты, оснащенные акустическими маячками. И тут же последовал новый вызов на помощь. Он исходил от младшего офицера минной части Тихоокеанского флота США, расквартированной в Лонг-Биче в Калифорнии. Не может ли Таффи искать учебные мины, которые будут ставить с самолетов близ острова Санта-Роза во время запланированных испытаний?

У нас уже было много дельфинов, которые могли работать в открытом море, но Таффи оставался первым кандидатом на участие в подобных операциях.

День, на который был назначен перелет Таффи, оказался нелетным, стоял туман, и Таффи отправили кораблем. Поэтому группа водолазов с подводными звуковыми пеленгаторами приступили к работе несколькими часами ранее и уже обнаружили и подняли со дна три мины из двадцати одной поставленной.

Задувал ветер, океан был неспокоен. Наши дрессировщики с трудом поспевали за дельфином на катере. Но Таффи ничуть не мешали волны, не смутила его и многочисленность акустических маячков. Время от времени он подплывал к катеру за новым маркировочным прибором – кольцом с линьком, намотанным на поплавок. В выборе цели он не колебался.

За остаток дня Таффи нашел и промаркировал девять мин. Остальные девять нашли водолазы. В результате мы получили письменную благодарность от адмирала, командующего минными подразделениями Тихоокеанского флота. В письме было указано, что дельфин и его дрессировщики работали производительнее, чем водолазы, и что благодаря их помощи срок операции удалось сократить вдвое.

(Вуд Ф. Г. Морские млекопитающие и человек. – М.: Гидрометеоиздат, 1979)

Глава 4

Война и голуби

На одной из площадей Парижа, на высоком постаменте стоит необычный памятник. Парижане уже привыкли к нему и спокойно проходят мимо. А несколько десятилетий назад, когда этот памятник открывали, площадь была запружена до отказа, у памятника застыли в почетном карауле солдаты, играл военный оркестр… Так торжественно открывают памятники лишь национальным героям. И хотя на этот раз памятник открывали голубям, церемония была не менее торжественная. Голуби действительно заслужили самые высокие награды. Многие из них так отличились во время первой мировой войны, что были награждены боевыми орденами Франции! Достаточно вспомнить голубя под номером 183, который во время Верденского сражения, несмотря на ураганный огонь, трижды доставлял важнейшие донесения. Достаточно вспомнить другого голубя, раненного в голову, потерявшего глаз, но продолжавшего выполнять задание. Третий голубь, истекая кровью, все-таки принес очень важное сообщение. Четвертый был ранен шрапнелью, однако пролетел несколько километров и сумел доставить письмо. Пятый…

Впрочем, были и пятые, и десятые, и, наверное, сотые.

Всем голубям – и живущим, и погибшим – был поставлен в Париже памятник.

У парижан имелись и другие основания увековечить голубя. Во время франко-прусской войны Париж был осажден, и ни один посланец не мог пробраться через кольцо блокады. Но вот 23 сентября 1870 года над Парижем поднялся аэростат «Нептун» и, уносимый ветром, проплыл на Большую землю. Осаждающие не могли тогда понять смысл этого полета, не догадывались, что между осажденным Парижем и Большой землей с того дня был установлен воздушный мост. И установлен он был благодаря голубям. В корзинах аэростатов, кроме писем на Большую землю, находились и голуби. Выпущенные затем на свободу, они, несмотря на огонь противника, устремились домой, унося привязанные шелковыми ниточками к хвостам специальные капсулы с письмами.

За время осады французы выслали шестьдесят четыре воздушных шара с голубями, из которых лишь семь не дошли до места назначения. А голуби, доставленные этими шарами, возвращались в Париж с письмами и депешами (всего было доставлено, по утверждению одних, около 200 тысяч писем, по утверждению других – значительно больше миллиона). И это несмотря на то, что голубей подкарауливали снайперы, что немцы стали применять против почтовых голубей специально натренированных соколов и ястребов.

Однако памятник голубям в Париже – не единственный. Бронзовый памятник голубю, точнее, голубке (он поставлен конкретной птице) есть и в Англии.

Это произошло в 1942 году. Английскую подводную лодку атаковали фашистские самолеты и повредили ее. Лодка вынуждена была опуститься на дно. Правда, перед погружением подводники успели передать свои координаты, но течение снесло лодку на несколько сотен километров в сторону. Занимавшаяся ее поисками эскадра вернулась ни с чем. Гибель лодки казалась неминуемой – из строя вышли рули и система всплытия. А вместе с людьми и боевым кораблем должно было погибнуть ценнейшее оборудование – аппаратура звуковой локации, которая впервые испытывалась на этой подлодке.

Но на борту лодки имелись два голубя. Они были последней, хоть и слабой, надеждой моряков. К лапкам голубей прикрепили записки с указанием новых координат, поместили птиц в специальную капсулу и через торпедный аппарат выбросили капсулу наружу. И помощь пришла. Люди могли только догадываться, что пережили птицы, когда разыгрался жесточайший шторм. Голубь погиб, но голубка сумела долететь до базы. За этот подвиг она была удостоена высшей военной награды Великобритании и ей поставили памятник.

Впрочем, этот памятник – знак благодарности и уважения и тем 200 тысячам крылатых связистов, которые «служили» в английской армии во время второй мировой войны, и тем голубям, которых посылали с донесением разведчики, и тем, которые осуществляли связь с партизанами и отрядами Сопротивления.

И не только им. Памятники во Франции и Англии – это, пожалуй, памятники всем голубям, которые вот уже много столетий верные и добросовестные помощники и друзья человека.

(Дмитриев Ю. Человек и животные. – М., 1976)

Часть II

Боевые животные на аренах

Глава 1

Зрелища

Особенно грандиозных размеров достигло истребление животных с установлением обычая устраивать общественные зрелища (в период поздней республики и Римской империи). Если в Италии во II–I веках до нашей эры число зверей, выходивших на арену во время таких зрелищ, исчислялось десятками или сотнями, то в период империи оно возросло во много раз. Venationes стали показывать во многих провинциальных городах, а в Риме количество зверей, выведенных на арену, стало исчисляться тысячами. Так, Цезарь организовал травлю четырехсот зверей, а в «играх», организованных Августом, число убитых зверей достигло трех тысяч пятисот.

В 80 году нашей эры были устроены богатые зрелища, причем в один день было убито пять тысяч различных зверей, а за все празднества – девять тысяч.

Траян после победы над Децебалом и даками устроил в 107 году нашей эры зрелища, продолжавшиеся 123 дня, во время которых было убито 11 000 зверей.

До того как во Флавии соорудили Колизей, амфитеатры в Риме строились в основном из дерева, поэтому во время пожара почти все они сгорели. Но для обещанных игр Нерон приказал выстроить несколько новых амфитеатров, и среди них один огромный, для которого начали доставлять по морю и по Тибету могучие древесные стволы, срубленные на склонах Атласских гор. Так как эти игры великолепием и числом жертв должны были превзойти все прежние, сверх того строились обширные помещения для людей и зверей. Тысячи работников дни и ночи трудились на этих постройках. Работы по сооружению и украшению главного амфитеатра велись без передышки. Народ рассказывал чудеса о поручнях, выложенных бронзой, янтарем, слоновой костью, перламутром и панцирями заморских черепах. Проложенные вдоль рядов канавки с холодной водой, поступавшей с гор, должны были даже в самую знойную пору поддерживать приятную прохладу. Колоссальный пурпурный веларий защищал от солнечных лучей. Между рядами расставляли курильницы с аравийскими благовониями, а на потолке делались устройства, чтобы кропить зрителей шафраном и вербеной. Знаменитые зодчие Север и Целер употребили все свои познания, чтобы воздвигнуть этот несравненный по роскоши амфитеатр, который мог вместить такое число любопытных зрителей, как ни один из известных до той поры.

Потому-то в день первой из назначенных «утренних игр» толпы черни с рассвета ждали, когда откроются ворота, упоенно прислушиваясь к рычанию львов, хриплому реву пантер и вою собак. Зверей уже два дня не кормили, только дразнили их кровавыми кусками мяса, чтобы разжечь ярость и голод.

Временами хор звериных голосов становился столь оглушительным, что стоявшие возле цирка люди не слышали друг друга, а те, кто потрусливее, бледнели от страха… Толпа знала, что зрелища будут длиться недели и месяцы, но тут же начались споры, управляться ли с намеченной на сегодня частью христиан за один день. Мужских, женских и детских голосов, певших утренний гимн, было столько, что, по мнению знатоков, даже если бы отправляли на арену по сто или по двести штук сразу, звери вскоре устанут, насытятся и до вечера не успеют всех разорвать. Другие сетовали, что когда на арене выступает слишком много народу, внимание рассеивается и невозможно как следует насладиться зрелищем. Чем ближе было к часу открытия ведущих во внутрь коридоров, называвшихся «вомитории», тем оживленнее и веселее шумела толпа, споря на различные, касающиеся игр темы. Начали образовываться партии, одни стояли на том, что львы искуснее разрывают людей, другие – что тигры. Тут и там бились об заклад. Многие также обсуждали гладиаторов, которым предстояло выступить на арене…