Текст книги "Боевые животные"

Автор книги: Алексей Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Из-под стаи гончих рысь уходит высоко на деревья и прячется в густых сучьях, где ее трудно увидеть. Поэтому гораздо лучше на рысь охотиться с одной гончей, но обязательно паратой и злобной.

Коза и косуля. Гончих используют для охоты на копытных животных – коз и косуль. Определив местопребывание животных, охотники окружают их: с одной стороны устанавливаются стрелки, а с другой набрасываются гончие.

Лось. Изредка гончих приучают останавливать лосей до подхода охотников. Но ввиду того, что охота на лосей разрешается исключительно по лицензиям, на короткий срок и узкому кругу лиц, злобность гончей к лосю является совершенно нежелательным свойством, которое следует заглушать в собаке с самого начала его проявления. В противном случае вязкая гончая, пристрастившаяся гонять лося, сорвет у владельца немало охот, преследуя запрещенного к отстрелу зверя и не обращая внимания на зайцев и лисиц.

Кабан. В районах, где обитают кабаны, гончих используют для охоты и на этого зверя. Собак набрасывают на кабаньи лежки, которые обычно устраиваются в крепких и труднопроходимых местах. Злобные собаки задерживают стронутого кабана и не позволяют ему уйти до прихода охотника, который должен осторожно выйти к зверю, не подшумев его. Охотиться на кабанов охотники предпочитают с нечистокровными гончими, которые менее злобны и не так активны в нападении на кабанов, поэтому несут меньше потерь от кабаньих клыков.

(Соловьев В. Гончие собаки. – Саратовское книжное издательство. 1957)

На подвывку

Стая англо-русских гончих, управляемая старым опытным Доезжачим, Петром Яковлевичем Кулешовым, была приезжена в совершенстве, притравлена по волку, проверена на «злобу к зверю» и в напуске состояла на 12 смычков.

Вся стая при проводке спокойно шла без смычков за доезжачим, оставленная на месте стояла на месте в ожидании позывных рога своего пестуна. При кормежке стояла у корыта, не прикасаясь к корму, до приказания «дбруць». Словом, стая для охоты была подготовлена так, что лучше требовать нельзя.

Петр Яковлевич Кулешов был опытным доезжачим, о котором можно сказать, что это человек старинной выучки. Он был охотником по призванию. Страстно любил гончих. Умный, ловкий, сметливый и проворный. У него было железное здоровье. Его порсканье в лесу было артистично, сильный гортанный голос гипнотизировал стаю. А когда он управлял гончими при напуске, голос Петра Яковлевича, словно электрический ток, доходил до самого сердца охотника, приготавливая душу к чему-то торжественному.

Из районов Тульской области в общество охотников приходили сведения о том, где начали шкодить волки, где предположительно их логово, где и когда видели гнездарей, возвращающихся к выводку с добычей. Волк удивительно мастерски несет овцу: зарежет ее зверь – так обычно выражаются, когда волк задушил свою жертву – запрокинет на хребет и, придерживая зубами, соблюдая равновесие тащит добытое животное более десятка километров. Вблизи расположения логовов волки не шкодят, инстинктивно стараясь не обнаружить свое местанахождение с выводком.

В Тульском обществе охотников издавна, в двадцатых годах, был заведен учет хищников, их добыча, количество уцелевших после сезона охоты.

По имевшимся сведениям, в тот год самый большой выводок волков, в котором от прошлых охот уцелела часть прибылых (уже ставших переярками), был в лесах Крапивенского района, в лесничестве, где правил директор – завзятый охотник – Миша Семенов.

Сюда в первую очередь отправились со стаей по черной тропе.

Вся команда охотников-стрелков, не считая доезжачего, выжлятников и двух организаторов охоты, составляла 14 человек. Распоряжался охотой старый гончатник Сергей Иванович Чернопятов. Он накануне, перед отъезжим полем, лично проверил состояние стаи, хотя сомневаться в подготовке не приходилось: П. Я. Кулешов всегда с честью оправдывал свое назначение доезжачего.

К месту охоты все участники выехали накануне: охотники поехали на машинах, а доезжачий с двумя выжлятниками повели свою стаю на смычках при верховых лошадях. Сборным пунктом была назначена одна из деревень, расположенных вблизи лесничества. Одна из оседланных лошадей была приготовлена и для распорядителя охоты. На номера Сергей Иванович не становился. Любил он мастерски принять волка из-под гончих. И на охоте всегда находился без ружья, следуя вместе с Кулешовым.

С вечера П. Я. Кулешов и С. И. Чернопятов, оседлав лошадей, разместив в сарае гончих, отправились на подвывку. Я не мог усидеть на месте и с предварительного разрешения также последовал послушать, как отзовется выводок.

И хотя волков здесь никто не тревожил, была полная уверенность, что все они на месте постоянных логовов, Кулешов все же для верности перед набросом стаи решил проверить и лично определить количество прибылых и переярков.

Доехав до места, лошадей оставили под присмотром лесничего. До логовов было не более трех километров.

Кто хоть раз в жизни слышал вой волков, когда на подвывку отвечает весь выводок – матерые, прибылые и переярки, тот никогда не забудет это грозное, страшное, яростное и вместе с тем молящее о пощаде, с безысходной тоской отзывание растревоженного гнезда хищников. В голосе зверя слышится какая-то дикая, грозная сила. У человека по всему телу пробегает дрожь, кровь стынет в жилах. Лес как бы замирает в ужасе.

Миша Семенов накануне, до приезда охоты, лично разведал выводок. Лесничий хорошо знал свой лес, самые глухие места, куда добирается человек. Заранее проверил, в каком квартале слышно вытье, во много ли голосов воют волки, из какого места возвращаются матерые с добычей.

Но Петр Яковлевич по опыту следовал неизменным правилам: накануне дня назначенной охоты волков надо проверить на подвывку. Еженочное и в особенности по вечерним зорям вытье волков, да когда в этом концерте принимают участие и молодые волки, служило верным признаком нахождения в известном месте нетронутого выводка.

Вытье волков подразделяется по голосам на три вида: вытье старых, или гнездарей, вытье переярков (от прошлогоднего выводка) и вытье молодых волков. Все эти три воя значительно различаются как тоном голосов, так и мотивом вытья. Голоса старых волков (матерых) грубы, в особенности у самцов, басисты. Голоса самок тоньше самцов. Прибылые волки никогда не тянут, а отзываясь на гнезде, всегда «скалят», т. е. как бы брешут или хохочут очень тонкими голосами, варьируя с нижних нот на верхние, и наоборот.

К логову подошли с поляны, на которой, по рассказам лесничего, видели не раз волков, возвращающихся в вечерние часы с добычей. Шли молча. П. Я. Кулешов, определив, что до места, где расположился выводок, остается не более полутора километров, жестом остановил, показав рукой направление, где должно быть логово.

Остановились на месте. Соблюдая крайнюю осторожность, Петр Яковлевич отошел в сторону и затянул: у-у-у-у-о-о-о! Голос доезжачего, подражавшего вытью матерого, утонул в вечерней мгле леса.

У-у-у-у-о-о-о! – снова повторил голос. И не успела смолкнуть последняя нота, как в лесу отозвались матерые, а вслед за ними начали молодые: – ах аха хахаха! ахахахаха! У-у-у у-о-о-гам гам! – подхватили подъярки.

Волки выли по всем гнездам: матерые гнездари, переярки и молодые. Больше их тревожить не было необходимости. Кулешов тихо подошел к нам, жестом показал «не разговаривать», и все вместе направились в лесничество.

– Помимо матерых, два или три переярка и шесть прибылых, – по пути объяснил доезжачий.

– Слышали! Всем гнездом отозвались. Волки на месте, и их никто не тревожит. Охота завтра будет верная, – с сияющей улыбкой говорил Петр Яковлевич.

У лесничего уже шумел на столе самовар. С удовольствием попили чайку с сотовым медом, приготовили лошадей и отправились ночевать в деревню.

Возвратившись, Кулешов с выжлятниками и С. И. Чернопятовым обсудили и распланировали охоту на завтра.

– Набрасывать стаю будем не ранее восьми часов утра. Материки вернутся с добычи, и все волки соберутся на месте логова, – пояснил П. Я. Кулешов.

– Стаю поведем без смычков, – предупредил доезжачий выжлятников.

Имея колоссальнейший опыт, П. Я. Кулешов пояснил, что от одного звука смычков, при размыкании гончих, сторожкие гнездари могут уйти с правильного лаза и даже увести за собой гончих, оставив без охоты.

– Заведем стаю со стороны леса. Миша Семенов, хорошо знающий каждую тропку, вместе с Сергеем Ивановичем заведут и расставят стрелков. Надо выделить и поставить пока на фланге подвижную команду – не более пяти человек. А потом Сергей Иванович обогнет левый край и подъедет к стае. А Миша Семенов займет на номере.

Так было решено накануне, но лесничий, прибывший с раннего утра, попросил разрешения быть в подвижной команде и на верховой лошади.

– Может быть доведется испытать счастье и принять волков из-под гончих, – пояснил он.

Матерые гнездари нередко защищают своих детей тем, что стараются показаться гончим, взять стаю на себя, увести за собой собак на несколько километров от места логова. Это беспокоило и волновало доезжачего Кулешова перед охотой.

Выход из деревни назначили на шесть часов утра, чтобы не торопясь дойти и разместиться кому где положено.

Многие из участников охоты из-за волнений и переживаний, которые обычно испытываешь накануне охоты, не спали. К шести часам утра все были уже на ногах, успев попить чаю и легонько перекусить.

Сергей Иванович Чернопятов еще раз всех подробно проинструктировал, и все тронулись в путь. Самое главное в охоте на волков со стаей гончих – дисциплина.

Еще не пообсохла роса, как все были на месте. В лесу была тишина. Стоя в эти минуты на номере, слышишь, как стучит сердце и по жилам пульсирует кровь. И вот они долгожданные, томительные минуты…

Звук рога доезжачего разорвал тишину. Это означало, что стая наброшена.

Гончие растеклись по лесу. Не прошло и минуты, как, словно бухнув в большой колокол, отдал голос низкий башур осанистый выжлец Докучай. А в другой стороне залилась, словно с нее драли шкуру, выжловка Найда. В один миг подвалили остальные гончие. И лес застонал, запел от голосов разного тембра звучности, залива и подвоя азартно гнавших по волку более двух десятков гончих.

А на линии стрелков прогремело несколько выстрелов. В гуще леса послышалась грызня – схватка гончих с волком. И вскоре рог доезжачего известил: «Волк принят».

Выстрелы стихли, а в острове еще азартно работали гончие, и еще один за другим прогремели сигналы рога, свидетельствующие о том, что волк принят из-под стаи.

А справа от логова был слышен все удалявшийся гон нескольких собак. Вскоре они сошли со слуха.

Петр Яковлевич Кулешов подал позывной – сбор стаи. На просеке собирали трофеи. Матерая, три подъярка и три прибылых были встречены выстрелами на номерах. Три прибылых приняты без выстрелов, из-под гончих. А материк увел за собой пять собак, которых нашли и привели в деревню поздно, почти к ночи.

(Марин А. – «Охота», 1976, № 11)

Страстная охота легавой

Мало есть охот, столь сильно захватывающих охотника, оказывающих на него такое эмоциональное воздействие. Азартный поиск собаки, страсть, верховое причуивание, когда собака как бы мгновеньями зависает в воздухе, привставая на задние ноги, старясь поймать более высокие струи воздуха, при этом прорабатывая чутьем бездну запахов, стараясь выявить ту мельчайшую составляющую, которая заставила ее прервать свой бешеный поиск и заметаться на месте. Но вот запах пойман, это действительно птица. Теперь, нужно определить место, где она затаилась. Легавая переходит на потяжку, страстно, но осторожно движется она к цели, а охотник в этом момент отключается от всего окружающего, не видит больше ничего, кроме крадущейся собаки. Затем наступает кульминация.

Стойка… Это значит, что птица рядом, что собака видит чутьем. Это значит, что двигаться дальше нельзя, еще шаг, и спугнешь желанную цель, еще шаг, и исчезнет запах, заставляющий цепенеть собаку. Но где же хозяин, почему он мешкает?!

А для него сейчас не существует ни раздражающего, труднопроходимого кочкарника, ни хлюпающей под ногами и заливающей сапоги болотной жижи, ни бьющих по лицу веток кустарника. Он не чувствует ни пота, ни мошек и комаров, облепивших лицо и шею, ни громкого стука сердца, разрывающего грудь.

Собака косит взглядом на приближающегося хозяина. Сейчас они одно целое, единый организм, связанный единой цепью не упустить хитрую птицу, не дать ей сбежать, не дать ей обмануть себя. И вот они уже рядом. Посланная собака делает несколько прыжков вперед, свечкой поднимается в воздух птица, оглушительно гремит выстрел. А затем тишина…

Вот так или почти так протекает в большинстве случаев охота на бекаса – самую лучшую для охотящегося с легавой дичь. Охотник здесь имеет все возможности проверить свои способности стрелка, а собака – в полной мере проявить рабочие качества, четко продемонстрировать все то, чему она научилась во время натаски и предыдущих охот.

Распространенный почти на всей бывшей территории СССР бекас – подвижная, достаточно сильная и быстрая птица. Стремительный взлет, верткий зигзагообразный полет, осторожность и строгость – все это делает его трудной, а потому и особенно желанной добычей. Держится он в топких пойменных болотах, на сырых выгонах, на заболоченных берегах озер, в торфяных болотах с кочкарником, на влажных, болотистых, заросших осокой лугах. В августе он осторожен, плохо выдерживает стойку собаки, часто подымается за пределами ее чутья, в сентябре – спокойнее, менее подвижен, перемещается недалеко. Пролетный – группируется в большие стаи и останавливается сплошь и рядом в местах, где трудно даже предположить, – вплоть до моховых болот в сосновых лесах. На юг птицы откочевывают довольно поздно, поэтому на охоте с легавой в конце сентября бекас – основная дичь.

Похож на бекаса дупель, и даже опытный охотник не всегда на расстоянии различит этих птиц. Дупель крупнее, несколько иначе окрашен, гнездится почти повсюду в нашей стране, за исключением южных и степных районов. Основное различие этих птиц – в их поведении. Это спокойная и достаточно смирная птица, хорошо держащая стойку собаки. Легавые по дупелю работают красиво, отчетливо, демонстрируя верховое причуивание, дальнюю потяжку, твердую стойку, уверенную подводку, благодаря этому дупель – лучшая птица для полевых испытаний легавых. В августе встречается на обширных лугах, покрытых белоусом, в невражных болотах с кочкарником, на выгонах, в слабо заболоченных низинках у берегов рек и озер. Пролетный останавливается в сентябре на сухих выгонах, жнивье, клеверищах. Он улетает на юг раньше бекаса, и поэтому срок охоты на него невелик. Стрельба дупеля нетрудна, а удовольствие, получаемое охотником от четкой работы легавой, делают его любимым объектом охоты.

Гораздо меньшей популярностью у охотников по перу пользуется коростель. Основная причина этого – его хитрость, склонность убегать из-под стойки собаки, вынуждающая даже хорошо подготовленную легавую утыкаться носом в землю и «выковыривать» птицу. Однако в сентябре он меняет привычку, из-под стойки поднимается сразу, летит медленно и недалеко и становится легкодоступной добычей. К сожалению, в последнее время количество коростели в наших угодьях заметно сократилось.

Завершается осенняя охота на болотную дичь охотой на гаршнепа. Этот мелкий кулик откочевывает на юг последним, и даже в конце октября его можно встретить в местах, где ранее встречались бекасы. В ветреную погоду он затаивается, сидит крепко и дает мало запаха. Легавые работают по нему накоротке: поднятый гаршнеп летит медленно и прямолинейно.

(Бедель В. – «Охота», 1977, № 10)

Ату! Русак!

…Через полчаса охота в полном составе тронулась с места. Сопутствуемые ватагой мальчишек, мы выехали за околицу. Граф приказал ловчему идти в Глебково, но если не будет дождя, остановиться в завалах, где надеялись найти лисиц; ловчий со стаей и охотниками принял налево и пошел торной проселочной дорогой; мы же, по следам Еремы, разравнивались и поехали прямо полем. Кроме Карая и Азарного, с нами не было собак. Впереди всех, держа по-прежнему шапку под мышкой, широко шагал наш необыкновенный вожак: он, казалось, продвигался вперед очень медленно. Вскоре начались зеленя, и посредине их возвышался небольшой, засеянный рожью курган; налево это озимое поле отделялось от овсянища широким рубежом, и тот же самый рубеж загибал под прямым углом и тянулся направо по легкому скату в болотную ложбину, поросшую кустарником и молодыми березками, где и заканчивались озими.

Поднявшись на темя теперь почти незаметно для нас возвышения, казавшегося издали плоским курганом, пастух остановился и показал прямо на низину поля, где, саженях в сорока от нас, был круглый мшарник, или лучше сказать, не засеянный рожью мочевинник, каких бывает множество в озимых полях. Желтая сухая трава ярко отделялась от окаймлявших ее густых зеленей.

– Ну как, сударики, прикажете? Куда гнать будем? – спросил Ерема Бацова и Стерлядкина.

– Да он здесь? – спросили оба разом.

– Тутотка, вон, влеве, к самой головке.

– А куда передом? Ты видел?

– Да так вот, в угол, к рубежам.

– Не хлопочите, господа! – сказал граф. – Если это русак и материк, так я вас уверяю, что он потянет рубежом; другого ходу у него быть не может, и как вы ни отъезжайте, а на жниво вам его не сбить, скорей же заловят на зеленях, если осилят.

– Как же поднимать? – спросил Бацов.

– Просто спуститесь на вашу грань – и катай из-под арапника. Сомворьте собак.

– Кому ж показывать?

– Да вот мой хоть стремянный. Ларка, – продолжал Атукаев своему стремянному, – насади собак и доскакивай! А ты, Лука Лукич, отдай свой арапник Ереме: он поднимет русака. Да не путай же своры, экая горячка! Смотри, точно на эшафот его ведут! Ну, брат, вижу, ты огневый!..

И точно, отдавши арапник пастуху, Бацов принялся сосворивать собак; я заметил, как, пропуская свору узлом внутрь, дрожащие руки едва попадали в кольца.

– Что он делает? – крикнул граф. – Смотри, Лука, как ты сосворил? Ты захлестнешь кобелей на мертвую петлю или сам полетишь с седла!

– Ах, да не торопите… вижу!.. – приговаривал Бацов, суетливо вымахивая свору назад.

Наконец, уладивши дело, он очнулся в седле.

– Що ж, аль пугнуть? – спросил Ерема, бросая палку и шапку.

– Погоди, вот барин станет на место, – сказал граф.

Бацов спустился саженей на десять по скату.

– Довольно! – прикинул ему Стерлядкин. – Тут и двадцати саженей не будет.

– Ступай теперь, хлопай у края, – сказал граф. – Да не кричи, как вскочит!

Пастух, с кнутом в руке, отправился во мшарник.

Стремянный подобрал поводья и стал саженях в десяти ниже Бацова.

Минута тревожного ожидания настала для всех. Мне очень хотелось взглянуть в лицо Бацову, но он стоял к нам спиною и глядел вперед. Все молчали; один только Трутнев шептал что-то Бакенбардам. Мне почему-то казалось, что Ерема и век не доползет до мшарника… но вот он очутился на краю, между кочками, посмотрел на нас и хлопнул; со вторым хлопком заяц поднялся с логова; он был почти голубой, потому что выцвел и, несмотря на раннюю осень, начал затирать пазонки. Пошел он не во весь бег, а перетраивал, поднимал уши, вслушивался и, приняв круто налево, держал прямо к рубежу.

– Вот так детина! – промолвил граф, любуясь выступкой русака. – С таким чертом едва ли они сладят! Этот даст себя знать!

С первым прыжком русака стремянный пустился рысью и, указывая на него арапником, приговаривал: «О-то-то-то!..» до тех пор, пока не увидел перед собою собак, после чего он пустил лошадь во весь опор и зарко заухал.

Как передать простым, текучим словом невыразимую быстроту и изменчивость той картины, которая развилась теперь перед нами – ясная, живая, но едва соследимая глазом?.. Мы говорим: полет сокола, блеск молнии, но что нарисуют эти слова в понятии человека, слепого от рождения и не видевшего ни лета соколиного, ни синего неба, ни черных туч с их огненной утробой!..

Бацов держал себя молодцом, он подал собак вовремя, по-охотничьи, по первому звуку голоса доезжачего, и сам остался на месте. Собаки помчались ухо в ухо по лошади; Азарной первый воззрился в русака, но прыть его длилась только мгновение; завидя зверя, Карай пахнул мимо его и, оставя далеко за собой, круто, щегольски угнал русака, т. е. «поставил ушами назад» и сам пронесся далеко в сторону; громкое, единодушное «браво» сопутствовало ему; мы тихо спустились и окружили Бацова.

Азарной, по следам Карая, примерялся; вложился, но разъехался с русаком легко, и быстроногий зверек в мгновение ока отрос от него и очутился на рубеже, и пока сладились и возрелись собаки – он был уже далеко. Азарной первый пошел по нем рубежом, но тут ему суждено было осрамиться окончательно. Растерявшись от своей первой заркой угонки, Карай не скоро сладился и, не видя зайца, пошел по Азарном, но в тот миг, когда взглянул на русака, он собрался сразу, объехал Азарного «с ушей» и отделился от него настолько, что тот, скача сзади с натугой, казался словно стоячим, или, говоря языком охотника, начал «удить».

Взрыв общего одобрения раздался вокруг меня, но он был ничто в сравнении с тем необъяснимым звуком человеческого голоса, какой послышался мне с правой руки. Я взглянул на Бацова: он был бледен и смутно глядел вперед; рот у него был открыт, губы дрожали, он, мне казалась, был близок к помешательству… Да, глядя на Бацова, я только теперь понял значение слова «охотник». Нет, это не простой, обыденный, понятный каждому термин: в нем есть кое-что такое, чему, может быть, посмеются, но не разгадают, не поймут многие…

Но вот со страшной силой и неуловимой для глаз быстротой Карай швырнул зайца с рубежа на озими и сам полетел кубарем; от этого внезапного толчка оторопевший русак понесся прямо в пасть к Азарному. Новое «браво» нашего кружка приветствовало удальца; молчал один только Бацов.

Заложась навстречу зайцу, Азарной скололся, свихнул его к ружебу, повис на нем и держал долго на щипце, но осились не мог; Карай, справившись, снова швырнул русака от рубежа. Сбившись на зелени, заяц начал уседать, норовя все-таки достичь другого рубежа, но Карай не давал ему хода; раза два собаки скучивались, залавливали, и мы слышали, как стремянный отгокал их… но видно, что и тут пришлась по Сеньке шапка: в тот миг, когда обе собаки скучились и я считал уже зайца пойманным, он прыгнул на сажень вверх, и пока собаки слаживались, очутился от них саженях в двадцати и катился по рубежу прямо в кусты. Настал последний дебют для Карая, снискавшего уже общее сочувствие: все постепенные впечатления для глаза исчезли при виде такой заркости и быстроты, с какой он снова подоспел к русаку и швырнул его с рубежа на соседнее жниво, но сам уже не пошел с места; зайцем завладел Азарной и, скача за ним «в намах», проводил в кусты.

Бедный наш Карай, сидя на месте с поднятой ногой, жалобно взвизгивал. Бацов проговорил что-то неопределенное и помчался во всю прыть к своему любимцу; мы тоже поскакали вслед за ним.

Когда мы остановились, Бацов сидел уже на рубеже и держал в руках Карая. Из передней лапы у него текла обильно кровь. При осмотре раны оказалось, что он сорвал передний ноготь. У пылких собак это бывает зачастую, особенно если неопытные и горячие охотники травят ими в позднюю осень по мерзлой пашне.

Впрочем, сорванный ноготь, кроме сильной боли на первых порах и двухнедельной хромоты, пока образуется молодой ноготок, худших последствий за собой не влечет.

Все мы обрадовались этому незначительному случаю, тем более, что, скача за Барцовым, граф и прочие охотники полагали увидеть собаку с переломанной ногой.

Подъехал Стерлядкин и волею-неволею начал поздравлять и приветствовать своего соперника; но он не успел промолвить и пяти слов, как за ложбиной послышалось отчаянное: «Ату эво!», и протравленный нами русак вынесся обратно из кустов по рубежу прямо к нам; его гнал Азарной и пять новых собак, а за собаками, на рьяном коне, не разбирая ни кустов, ни кочек, без шапки, поблескивая лысиной с висками на отлете, выскочил в полном смысле слова из болота Петр Иванович! Заяц увидел нас и вильнул в сторону; Карай возрелся, рванулся, взвизгнул, помчался, и на том месте, где он встретил русака, последний, лежа на боку, только потрепывал лапками: Карай убил его грудью.

(Дриянский Е. Э. Записки мелкотравчатого. – М., 1985)

На матерого

На острове в один миг, как будто упавшая в пропасть, взревела стая. Но что это были за звуки! Это был не взбрех, не лай, не рев – это прорвалась какая-то пучина, полилась одна непрерывная плакучая нота, слитая из двадцати голосов; она выражала что-то близкое к мольбе о пощаде, в ней слышался какой-то предсмертный крик тварей, гаснущих, истаивающих в невыносимых муках. Кто не слыхал гоньбы братовской стаи, тот может вообразить только одно: как должна кричать собака, когда из нее медленно тянут жилы или сдирают с живой кожу…

Загудел рог с двумя перебоями; сигнал этот сказал нам: «Я стал на гнездо!» – и вслед за тем голос этого колдуна повершил всю стаю:

– Слу-у-ша-ай! Вались к нему! Эх, дети мои!.. О-го-го-го! Сам сатана, вселясь в плоть и кровь человека, не зальется и не крикнет таким голосом! Нет, буква мертва и не певуча для выражения этих, не для нее изготовленных песен…

«Так-то они пищат! Так вот он, тот ловчий!» – думал я и чувствовал, что меня треплет лихорадка.

– Слышал? – спросил меня Атукаев.

– Да… – протянул я, недоумевая, что сказать.

– Взгляни на Луку, – прибавил граф.

Я посмотрел на Бацова: стоя сзади Алексея Николаевича, он утирал платком глаза.

Прямо на нас выкатил переярок.

– Стой, стой! – тихо приговаривал граф, силясь удержать свору. Увидя зверя, собаки рвались, становились на дыбы. Наконец, вызвав волка на себя, граф отозвал свору и начал травить; в то же время раздался голос Алеева:

– Назад! Лихач! Победим! Назад!

Но он опоздал: воззревшись в волка, пять собак Алеева снеслись и накрыли его вместе с графским собаками. Алексей Николаевич остался с одним Поражаем. Это обстоятельство породило случай, редкий в охоте.

Вслед за переярком две гончие вывели из острова огромного волка прямо на Алеева; из всех собак один только Поражай воззрелся в зверя и, вызвав его на себя, храбро понесся к нему навстречу: они схватились, поднялись на дыбы, сцепились зев в зев, расперлись и стали как вкопанные: ни волк, ни собака не трогались с места и не разнимали пасти. Следовало подать помощь Поражаю, но взять ее было неоткуда: остальные собаки Алеева жадно теребили волка и не внимали никаким призывам. Васька накрыл своей сворой прибылого волка и тоже не видел происходившего; кричал и суетился один только Бацов, но ему не удалось промолвить и десяти слов, как Алеев заскакал зверя и пошел к нему сзади, вынимая кинжал. Один миг – и этот кинжал вошел по ручку волку в пах: Поражай переместился в горло, и матерой волк на наших глазах был принят из-под одной собаки.

Управившись с делом, охотники подали один за другим три сигнала ловчему, что «зверь принят». Через минут десять борзятники из различных пунктов извещали в рога о том же, и Феопен начал вызывать гончих из острова. На нашей стороне приняли восьмерых, на правой стороне затравили волчицу, трех молодых и двух переярков. Наконец подали позов: «Охотникам на съезд!»

(Дриянский Е. Э. Записки мелкотравчатого. – М., 1985)

«Патрикевна»

Спросите у любого, только опытного и втравленного борзятника или лучше предложите ему право выбора и спросите потом, кого он желает травить: волка или лисицу? «Лисицу, подавай лисицу!» – крикнет он исступленно и поскачет невесть куда, обречет себя на труд, едва выносимый, на разнообразные лишения для того только, чтоб добыть и затравить Патрикевну!

За что же такое предпочтение отдают этой всемирно известной кумушке, у которой нет даже нестоящего бега, потому что самая тупая из борзых собак на чистоте не даст ей хода, а собака резвая не отпустит лису дальше того расстояния, на каком «зазрела».

Ум, хитрость, находчивость, изворотливость, сметливость и необыкновенное умение в минуту неизбежной гибели пользоваться самыми ничтожными средствами и случаями и с их помощью, в глазах своего грозного преследователя извернуться, обмануть, проскользнуть, как ртуть, между пальцами и исчезнуть, как дым от ветра, – вот качества этого проворного и увертливого зверька, которым так дорожит псовый охотник. Зато с каким одушевлением и энергией будет он рассказывать, пожалуй, ночь напролет о тех редких случаях и проделках, какие выделывала с ним Патрикевна: все моменты гоньбы и травли, все эволюции и увертки хитрого зверька будут передаваемы им с таким одушевлением и увлечением, что вам многое покажется вымыслом и едва ли вероятным делом.

А гоньба по лисице чего стоит! Та же самая стая, которая помкнула по волку и в мгновение ока поставила серого на ваш глаз, обогнувши два-три раза остров, вынесла на щипце беляка к вашим ногам, – та же стая, уже усталая и подбитая, натекла на лисий след, и вы слышите другие голоса, чуется что-то особенное в помычке выжлят, что-то более дружное, жадное, свирепое в гоньбе всей стаи. Волк при первом звуке охотничьего рога, при малейшем признаке опасности мчится из острова напрямик и потому держит на себе стаю недолго, особенно если его застигли на острове не при гнезде; гоньба по волку не менее заркая и злобная, как и по лисице, но быстрота скачки первого и прямое направление, избираемое им большею частью случайно и напролом, невзирая ни на какие встречи и препятствия, не всегда дает возможность гончим «скучиться» и гнать стайно. Заяц, преимущественно беляк, имеет в характере «давать круги» и бить собак на одном месте и потому выдерживает более стайную и продолжительную гоньбу, но это кушанье и для собак, и для охотника обыденное, будничное; другое дело – лиса.

Застигнутая врасплох на том месте, где она задумала позавтракать вкусной зайчатиной или полакомиться тетеркой, лисица не вдруг, не сразу пустится наутек; она очень хорошо знает, что за всякий необдуманный шаг вперед или назад, за всякое движение на авось она непременно поплатиться своей красивой и теплой шкуркой, без которой ей оставаться невозможно, и потому Патрикевна начнет с искренней заботливостью хлопотать о сбережении этой собственности: наделав сметок и узлов посреди острова, прежде нежели горластый ловчий успел накликать, а проворные выжлятники подбить стаю на ее горячий след, смешная кумушка успела уже побывать на опушке и навести справки о возможности улепетнуть с острова без большого шума и огласки, но – увы! – все надежные пути для нее пресечены, все лучшие и удобные места на пролаз грозят засадой и гибелью; между тем стая верной тропой натекает, близится, не дает Патрикевне ни свободно дохнуть, ни хорошенько поразмыслить о том, на что ей решиться.