Текст книги "Боевые животные"

Автор книги: Алексей Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Вооружение у татар было простое: лук, топор (лишь у немногих сабли), окованные дубины – палицы и сплетенный из ивы и обтянутый толстой кожей щит. У немногих богатых – шлемы и броня (на лошадях тоже из кожи). Каждый воин обязан был возить с собой веревки – «для того, чтобы тащить оседланные машины».

Главная сила этого войска была в его сплоченности и в лошадях. Каждый воин вел с собой в поход одну, три, пять и даже больше запасных лошадей. У войска, которое шло в наступление, обозов не было – были вьюки, пожитки и разное снаряжение, упакованное в кожаных мешках. Провианта для себя и для лошадей почти не брали.

Лошади кормились тем, что росло на земле, даже зимой, копытами разрывая снег. А воины кормились лошадьми, забивая жеребят, раненых, ослабевших или охромевших коней, в крайней нужде и запасных здоровых. Но основная пища – это кобылье молоко, Вскрывали и вены у лошадей, собирали кровь и пили ее, смешав с кумысом.

В дальних походах татарские всадники по двое суток не слезали с седел, чтобы отдохнуть и поесть. Даже спали сидя верхом и не останавливая лошадей (лишь пересаживаясь с уставшей лошади на запасную). Подвижность, маневренность у такого войска были по тем временам невероятные. Одолевая за сутки по сто, даже по двести километров, татарские отряды появлялись совершенно неожиданно в самых отдаленных местах, где никакая разведка не успевала предупредить о их приближении.

Казаки, кони, странствия

Говоря о лошади, нельзя не рассказать о казаках, ибо веками слиты они были воедино – конь и казак. Повадки, норов, все достоинства и недостатки своего боевого друга казак знал лучше, чем собственную родню. Из столетия в столетие с большим умением совершенствовали казаки породу своих лошадей. Угоняли после лихих набегов целые табуны восточных лошадей – персидских, арабских, черкесских, турецких, хивинских и прочих. Особенно ценились знаменитые аргамаки – ахалтекинские кони. По Хопру, Медведице, Бузулуку и Дону, до реки Донца, на Днепре лошади были поначалу не рослые, крепкие, легкие, неутомимые. Приведенные с востока кони придали казачьим лошадям большую резвость, красоту экстерьера, благородство форм. Росту тоже прибавили. Прекрасные, ладно скроенные, выносливые кавалерийские лошади издавна были у донских казаков.

А сколько лошадей на Дону паслось в табунах, работало в хозяйстве и на ратное дело призывалось? Во всех войсковых округах сотни тысяч! В прошлом веке 257–211 (данные знатока казачества В. Броневского за 1834 год).

Казаки улучшали своих лошадей. Одновременно шел и другой процесс – складывался особый характер самого казака, с детских лет привыкшего к тяготам военной жизни и походов. Возможно, именно эта постоянная мобильность, необходимость, а затем и «охота к перемене мест» сделали казака инициативным, сноровистым и изобретательным.

Всем русским известно имя Ермака. Сейчас, через четыре сотни лет, трудно ручаться за слова: «доподлинно известно». Однако все же считают Ермака Тимофеевича уроженцем станицы Калачинской, что на Дону. Полагают, что он изменил свое имя. То ли Ермолаем прозывался вначале, то ли Еремеем. Все – не по нему. А вот краткое Ермак в самый раз (возможно, имя его происходит и от другого слова: в старину в Поволжье «ермаком» называли котел для варки каши). Первые шаги мятежного Ермака достаточно громки.

Строгановы – богатейшие купцы и промышленники, владевшие на Северном Урале огромными поместьями. Их границы охраняли военные дружины, в основном «охотничьи казаки», или, как их еще называли, «отваги». Служил там и Ермак Тимофеевич.

Что же говорят о Ермаке его современники? Пожалуй, лучше всего ответит на это старинная песня уральских казаков:

Выговорил Ермак Тимофеевич:

Казаки, братцы, вы послушайте,

Да мне думушку попридумайте.

Как проходит уже лето теплое,

Наступает зима холодная —

Куда же, братцы, мы зимовать пойдем?

Нам на Волге жить? – Все ворами слыть.

На Яик идти? – переход велик!

На Казань идти? – грозен царь стоит —

Грозен царь Иван, сын Васильевич!

Он на нас послал рать великую,

Рать великую – в сорок тысячей…

Так пойдемте ж мы – да возьмем Сибирь!

Другой род рядом, сразу за Уралом. Другая вера: татарское царство под названием Сибирь. Год 1581-й.

Вверх по течению медленно тянутся казачьи однодеревки, плоты, струги. Строптивый Иртыш. А сколько супротив? Если у Ермака первое время было 540 казаков, то татарских войск – больше в двадцать раз.

Но разбит хан Кучум. Взят Кашлык – столица татарского царства. Сын Кучума, хан Маметкул, в плену.

XVII век. Тяжесть чужеземного нашествия. Поляки. И здесь снова казаки. В сентябре 1612 года ими отбит у поляков Китайгород. Вскоре атаманам Маркову и Епанчину сдается и занятый поляками Московский Кремль. И далее воюют казаки, расширяя границы России. Опять послушаем В. Броневского: «Азовские турки. Дабы воспрепятствовать донским лодкам выходить в море, построили на берегах реки, ниже крепости, две башни, вооружили их пушками и между башнями поперек Дона протянули в 3 ряда железную цепь. Предприимчивые донцы в 1616 году истребляют на Черном море турецкие купеческие корабли и город Синоп нечаянным нападением взяли».

Велика заслуга казачества в исследовании и освоении новых земель, но и не меньшая в таких делах, как защита России от иноземного вторжения. И не только, конечно, в изгнании поляков с русской земли. Во всяком случае, во всех крупных битвах сражались казаки в составе русской армии.

В войнах восставшего народа казачество было немалой силой. Все русские люди знают Имена выдающихся борцов за свободу угнетенного крестьянства – С. Т. Разин, К. А. Булавин, Е. И. Пугачев.

Конница новейших времен

Гусары – наиболее древнего происхождения. В 1458 году венгерский король Матвей Корвин приказал для защиты от турок образовать особое ополчение: от двадцати дворян выставлялся один конный дворянин и при нем определенное число вооруженных людей. Это ополчение называлось «хусар» – от тогдашнего жалованья гусар – 20 уар.

Венгерский князь Стефан Баторий, когда стал в XVI веке польским королем, привел с собой гусар на новую родину. Здесь гусары прочно обосновались на все последующие века, стали модной и почетной кавалерией. В них служили преимущественно богатые люди.

В 1688 году первый регулярный гусарский полк появился в Австрии, затем во Франции, Пруссии, в начале прошлого века – в Англии. В Италии гусар никогда не было.

В России о гусарах как о войске иноземного строя впервые упоминается в 1634 году. Когда Петр I организовал регулярную армию, гусары исчезли и появились вновь лишь в 1723 году, когда царь приказал из сербов, эмигрантов из Австрии, сформировать гусарские полки (набранные обычно из сербов, македонцев, венгров, молдаван, грузин). К 1813 году в России было 12 гусарских полков, а перед революцией – 2 гвардейских и 18 армейских.

Хорошо известна по картинам и фильмам традиционная форма гусар. Доломан – куртка со стоячим воротником и шнурами. К ней пристегивался ментик – короткая куртка, обшитая мехом, которая обычно лишь накидывалась на плечи. На ней в несколько рядов нашиты пуговицы или кивер, чакчири – рейтузы, расшитые шнурами, и короткие сапоги.

Вооружение гусар – сабля, карабин и пистолеты (у офицеров).

Слово «улан» происходит от татарского «оглан» – «юноша». Так назывались члены ханской семьи по младшей линии, которые лишены были возможности занять престол. В Польше на военной службе было много огланов. Одежда у них первое время была татарская. От нее осталась лишь одна деталь – квадратный верх шапки.

В России сформированный при Екатерине II конный полк, вооруженный саблями и пиками, получил сначала название пикинерского. При Павле образовалось еще два полка, которые, несмотря на уланское вооружение (пики), стали называться уланскими лишь с 1803 года, когда появился лейб-гвардейский уланский полк. Позднее несколько драгунских полков были перевооружены в уланские.

Драгуны – «ездящая пехота», как назвал их известный историк военного искусства Ганс Дельбрюк. Драгуны перед сражением спешивались и шли в бой как пехота (позднее воевали и в конном строю).

К тому времени, когда появились гусары, уланы, драгуны, лошадь стала уже не той, что прежде. В рыцарские времена требовались более высокие и тяжелые лошади.

Позднее возникла новая кавалерия и новые лошади: более легкие и быстрые, чем у рыцарей. Ростом тоже уже не те, что в древности: до 170 сантиметров в холке.

После XIV века во всех крупных сражениях преимущество перед конным получает пеший бой. Конница опять становится вспомогательным родом войск. Так было во все века до первой мировой войны включительно.

Но вот в России произошла Октябрьская революция. Потом гражданская война. И в ней снова конница выходит на передний план. Особую боевую мощь в этой войне показала Первая конная армия. Она была сформирована 17 ноября 1919 года по решению РВС Республики на базе 1-го конного корпуса С. М. Буденного. В состав его входили еще пять кавалерийских дивизий, отдельная кавбригада, автобронеотряд, несколько бронепоездов, авиагруппа и другие боевые силы.

Командиром Первой конной армии был С. М. Буденный, комиссаром первое время – К. Е. Ворошилов. Победы этой армии вошли в историю как самые славные подвиги Красной Армии.

(Акимушкин И. На коне – через века. – М.: Детская литература, 1981)

Софист – любимый конь маршала Буденного

Кони – верные спутники человека на войне во все времена, друзья полководцев.

Маршал Буденный обладал бесспорным талантом – он был прирожденным наездником. Любил животных.

Нина Семеновна Буденная окончила факультет журналистики МГУ. Работала в агентстве печати «Новости». Она, как и ее отец, очень любила лошадей.

Повесть Нины Буденной, посвященная двум дням из жизни деловой женщины, называется «Если у вас нету тети».

В повести два невымышленных персонажа – «конь отца» и молодая женщина, названная в книге Анной Павловной, но очень похожая на дочь красного маршала своей любовью к лошадям.

«Лошади очень памятливы. Они надолго, иногда на всю жизнь запоминают людей, с которыми им когда-либо приходилось иметь дело, запоминают их хорошие или дурные поступки и свою оценку этих поступков. Поэтому-то, работая с лошадью, наезднику нельзя оставлять свою команду невыполненной. Иначе конь запомнит, что можно словчить и не затруднять себя лишний раз, и начнет халтурить – именно на этой команде, на этом самом движении. Только настойчивость всадника создает таких лошадей, какими были наши знаменитости. Настойчивая ежедневная работа до пота – своего и лошадиного.

Анна Павловна ехала неторопливо по лощинке вдоль дороги, и мысли ее были ясные-ясные.

Вспомнился вороной красавец, явившийся с завода с кличкой Абориген, что и было красиво воссоздано конюшенными умельцами на табличке над его денником.

Грамотная Анна Павловна лично исправила неточность. Но ездила на Аборигене недолго. Путем жутких интриг мужчины-спортсмены выцыганили у нее лошадь. Она не очень переживала на этот счет, потому что никогда не была столпом команды. Нельзя одинаково хорошо делать сразу несколько дел, не так ли?

Ринг споткнулся, и Анна Павловна немного подтянула повод, чтобы заставить коня быть повнимательнее. Сбросив смотрителя, которого на конюшне прозвали Ботфорты (за фасон сапог, зимой-то он носился в валенках), и навсегда запомнив, как это ловчее всего сделать, конь стал время от времени исправно выполнять этот трюк под молчаливое одобрение работников конюшни. Чем кончилось единоборство, Анна Павловна не знала. Жеребца, на котором она ездила два года, ахалтекинца дивной красоты с загадочным именем Акпилот, продали с аукциона в Италию. К другой лошади душа не прикипела.

А тут и со свободным временем наступила кризисная ситуация. Анна Павловна не болела: пора было бросить свои силы и таланты в иные области человеческой деятельности. Спорт постепенно уходил в прошлое, оставляя ей единственную, но весьма приятную возможность, такую же, как у Ботфортов, но только совершенно бескорыстную – явившись в любое время, взять лошадь и поездить в собственное удовольствие. Но теперь и для этого времени никак не выкраивалось. Таким вот образом Анна Павловна и забросила это дело, бывшее четверть века ее отрадой.

Анна Павловна вздрогнула и пустила Ринга рысью. Тот послушался легко и пошел энергично. Анна Павловна удивилась: Ботфорты в свое время добились того, что он и рысью-то, своим природой данным аллюром, не желал идти, а если и соглашался наконец, то делал это лениво, нога за ногу, как будто было ему лет сто или он смертельно устал. И Анна Павловна решила, что смотрителя сняли с должности.

Ринг принадлежал к буденновской породе и был ее ярким представителем, в качестве чего и находился в непродажном фонде конезавода.

Сколько помнила Анна Павловна, он шел по линии Слединга и приходился дальним родственником конюшенной знаменитости Софисту, который пал несколько лет назад в возрасте Мафусаила – тридцати трех лет. Это был феномен: обычный срок лошадиной жизни – восемнадцать. Правда, на одном из конных заводов Северного Кавказа Анне Павловне пришлось как-то увидеть тридцатишестилетнего жеребца-производителя. Но зато она это и помнила всю жизнь.

Софист был знаменит не только долгожительством. На нем дважды принимали парад на Красной площади, он был призером международных соревнований по высшей школе верховой езды, причем это было его первое и последнее выступление – Софист не был спортсменом. Но таких наездников, с которыми он имел дело, опозорить он просто не смог бы, класс не позволял. То, чему был обучен Софист, представляло собой вершину и эталон лошадиной науки.

Когда Софист пал, тренер плакал три дня, а конюх взял бюллетень. Похоронили лошадь рядом с конюшней, где она доживала свою жизнь, рядом с людьми, которые помнили Софиста молодым и прекрасным, под седлом великого кавалериста, с которым Софист прожил всю свою счастливую лошадиную жизнь.

Тренер где-то раздобыл огромную красивую глыбу серого гранита, которой и увенчал могилу Софиста. Когда ставили этот камень, конники снова еле сдерживали слезы и опять поминали своего любимца, принявшего на себя частицу истории.

Анна Павловна была уверена, что встретит на заводе всех в целости и сохранности: люди при лошадях живут долго, ну, а о преданности профессии и говорить не приходится.

Ринг уже давно шел шагом – приятные воспоминания далеко увели Анну Павловну в глубь времен, к истокам своей судьбы. Тут ей пришло в голову, что она может опоздать к своему автобусу и заставить людей ждать, а может быть, даже волноваться. Следовало поторапливаться.

Анна Павловна, по всем правилам кавалерийской науки, выслала Ринга в галоп. Но тот и ухом не повел, на команду не отреагировал. „Значит, Ботфорты остались в прежней должности“, – поняла Анна Павловна. Пришлось на ходу выломать прут и пощекотать лошадь по шелку ее кожи. Ринг начал прядать ушами, перешел на рысь, поскольку Анна Павловна хлыст с бока не убрала, все-таки поднялся в галоп. Анна Павловна добавила шенкелей, чтобы жеребец не обозначал галоп, а шел им, как того требовалось.

– Ленивая скотина, – сказала Анна Павловна, – упрямое животное, ишак проклятый! – и засмеялась. Потому что все было прекрасно.

Пошли знакомые места. Анна Павловна проехала шагом по мосту через Москву-реку и здесь, оторвавшись от путеводной нити дороги, съехала к реке, на крутой ее бережок. Отсюда напрямик до завода было много короче.

На той стороне реки, на пляже кайфовали любители последнего солнышка. По экзотической экипировке и разнообразию отдыхательных приспособлений было ясно, что народ этот не местный, заграничный.

– Бездельники, шпионы, – проворчала себе под нос Анна Павловна, проведшая полдня в труде, полезном для общества, правда, избыточно хорошо оплаченном. Для того, чтобы сделать „бездельникам“ мелкую пакость, она разобрала повод „по-полевому“, огрела коня по сытому крупу, приподнялась над седлом, сдавив лошадь коленями, и уперлась руками в шею. И разогнала жеребца в карьер. Пусть „бездельники“ смотрят и завидуют.

От реки свернула на дорогу через поле и пошла по прямой к заводу. Здесь уже Ринг сам поднажал: эти хитрецы безошибочно чувствовали, что дорожка ведет их домой, к конюшне. Где-то в середине поля Анна Павловна перевела лошадь на рысь, так доехала то ли до ручья, то ли до болотца, которое перегораживала вечно подмываемая земляная дамбочка, всегда в мокрой грязи и лужах. Отсюда до завода было рукой подать, но Анна Павловна намеревалась, несмотря на подхлестную близостью дома активность жеребца, проехать это расстояние шагом, чтобы потом можно было не вываживать лошадь, а сразу поставить ее в стойло.

Чуть пригнувшись – чисто рефлекторно, потому что в этот проем мог свободно воткнуться и рефрижератор, Анна Павловна, лихо цокая копытами по залитому цементом въезду, энергично проникла в конюшню и немедленно, как лбом о стенку, налетела на железный окрик:

– Куда? Не видишь, кастратов ведут!

По широкому, вольному коридору конюшни, в который выходили все денники, печальной вереницей шли кони. Хвосты подвязаны, морды несчастные. Их вели под уздцы конюхи – мужчины и дамы. Анна Павловна соскочила с лошади, завела ее в денник и расседлала. Амуницию свалила на деревянный диванчик в конце коридора – разберутся. А сама на нетвердых ногах – сказывалось отсутствие тренировки – направилась в рощицу, тут же за конюшней.

Там, у могилы Софиста, горел тихий костерок. Почти невидимое пламя лизало закопченные бока большой алюминиевой кастрюли, ручки которой были перехвачены проволокой. На ней она и держалась над костром. В кастрюле булькало.

На полянке в разных позах расположились человек шесть мужчин, внимательно наблюдавших за клокотавшей водой.

– Всем привет, – поклонилась Анна Павловна.

– Явилась, не запылилась, – осклабился суровый, усатый Алексей Павлович. – Ясное солнышко. Как жива?

– Что это вы тут делаете? – Анна Павловна изобразила тонкую, все понимающую улыбку.

– Не видишь, варим, – ухмыльнулся старый наездник. – Не могу понять, почему у баб к этому блюду такое отвращение? Моя, например, эту кастрюлю сразу на помойку несет.

Молодой малый, растянувшийся на животе и упершийся подбородком о ладони – Анна Павловна его не знала – сказал раздумчиво:

– Думаю, причина тому – большое уважение к этой детали. А мы ее – поедаем.

– Они вкуснее почек, – мечтательно заметил краснолицый тренер. Краснолицый не от чего-нибудь плохого, а от вечного пребывания на солнце и ветру. – Слушай, Анна, ты ведь мне в одном деле помочь можешь! У тебя нет знакомого художника?

– Найдется. А на какой предмет, Федор Сергеевич?

– От бабки, понимаешь, наследство получил. Червонцы золотые. Хочу чеканку сделать: коня с крыльями. Так надо, чтобы мне рисунок подходящий сделали.

– А чеканить кто станет?

– Сам.

– Из чистого золота?

– Из него. На стену повешу, любоваться буду.

– А сумеете?

– Интересное дело: подкову выковать – так Федор Сергеевич. А как коня из золота – так кто-нибудь другой?

– Я узнаю.

– У меня есть скульптор знакомый, – сказал тренер, – тот, что Софиста лепил, – Федор Сергеевич похлопал ласково по зеленому холмику. – Я коня в мастерскую приводил. Держу его, понимаешь, а он как соображает, что его лепят: то одну позу примет, то другую – и замрет. Живая статуя, да и только. Потом вдруг начал беспокоиться, храпеть, – тренер уселся поудобнее, оперся локтем о холмик. – Думаю, что такое? Ногами топочет, приплясывает. Потом ржать начал – тихонько, с придыханием. Скульптор даже струхнул малость. Тут дверь открывается и входит его хозяин, – Федор Сергеевич опять похлопал по холмику. – Он его, понимаешь, издали учуял: вот умная животина.

– Вот ты бы к этому скульптору и обратился, – сказал усатый. – Что ему, трудно нарисовать?

– Это знаменитый скульптор. Мне бы кого попроще.

– Ну, а что сам-то? Зачем он, Федор Сергеевич, к скульптору приехал? – спросил молодой.

– Сказал, что взглянуть, как работа идет, подсказать что-нибудь по профессиональной кавалерийской части. Но, думаю, чтобы посмотреть, как коня устроили, удобно ли. Ведь не на один день его к скульптору привезли.

– Крепко Софист хозяина любил, – сказал, задумавшись, усатый Алексей Павлович. – Вот и виделись они в последние годы редко, а он только о нем и думал. Сижу как-то в своей комнате, вдруг слышу грохот, ржание, шум несусветный. Лечу в конюшню, навстречу конюх перепуганный. „Софист, – кричит, – взбесился!“ Я к деннику. Вижу, мечется лошадь, грудью на стены кидается, ногами в двери молотит. А ведь старый – спина провалилась, над глазами – впадины, палец засунешь, бабки опухшие. Откуда силы только взялись? Я его за недоуздок схватил, из стойла вывел и в манеж запустил: пусть побегает, думаю, а то искалечится в деннике. А он носится, задом бьет. А то вдруг на дыбы встанет, передние ноги на борт манежа закинет. И так стоит, голову свесив. Что с конем происходит? Не пойму я его.

Но вот, вижу, вымотался, сник весь, дрожит. Отвел его в стойло. Он мордой в дальний угол уткнулся, да так и замер. Зашел к нему попозже: все так же стоит, ото всех и всего отвернувшись. Прежде чем домой идти, опять навестил – то же самое. А вечером звонят мне, сообщают – хозяин его в этот день умер. Так-то вот.

– Думали, не переживет Софист этого своего горя, – вступил в разговор Федор Сергеевич. – Потому как видеть никого не хотел. Есть ест, а потом опять в свой угол носом. Да тут догадались приехать навестить его дети хозяина. Он их, почитай, всю жизнь знал. Подошли к деннику, двери открыли, позвали. Он к ним как бросится! Голову на плечи кладет, прислоняется, а в глазах слезы. С тех пор ожил. Понял, что свои еще остались, не один он на белом свете.

– Еще два года прожил, – радостно вспоминал Алексей Павлович. – А потом как-то прихожу к нему, а он лежит. В жизни себе этого не позволял. Я ему: „Софист, вставай! Чего разлегся?“ А он встать уже не может. Хочет, да сил нет. Я ребят кликнул, подняли мы его, на ремни подвесили. Да ты знаешь, как это делается, – кивнул он Анне Павловне.

Та знала. Старых лошадей подвешивали под пузо на брезентовом полотнище: лошадники не усыпляют своих друзей за ненадобностью, на конюшне этого не водится.

– Позвонили вдове его хозяина, – задумчиво продолжил Федор Сергеевич. – Дескать, недолго осталось. Если интересуетесь, приезжайте попрощаться. Вмиг прилетела. Еще по коридору идет, а старик уже голос подает. Шумит из последних сил. А она и в денник робеет войти – не приучена. Хозяин ее к лошадям не подпускал, боялся – зашибут. Детей с четырех лет верхами посадит, а ее – нет. Берег. И все равно Софист ее узнал. Она к нему с трепетом, как к частице мужа. А у него слезы текут. Хотя лошади вообще-то не плачут. Не по этой они части.

– А может, все-таки плачут? – засомневалась тронутая рассказом Анна Павловна. – С чего вы взяли, что нет? Это в наших условиях им не по кому плакать: только и делают, что хозяев меняют. То завод, то ипподром, то спортивная команда, то школа для любителей.

– То мясокомбинат, – сказал Алексей Павлович.

– Кого тут оплакивать? – продолжала свою мысль, как бы не заметив эскапады Алексея Павловича, Анна Павловна. У нее сегодня были другие задачи в жизни. Бодрые. – Просто Софист – очень родственный человек. Хорошо чувствовал свой прайд.

– Людей он хороших чувствовал, – осадил не в меру культурную Анну Павловну молодой неизвестный наездник. – Дай бог всем нам так.

– Да-a, с лошадьми не соскучишься, – значительно взглянув на Федора Сергеевича, произнес с каким-то особым смыслом Алексей Павлович. – Тогда такой случай вышел… – и умолк в раздумье.

– Да уж расскажи, – разрешил Федор Сергеевич. – Оно, конечно, загадочное явление, но интересно.

– Так интересно, что глаза на лоб. Всякое бывало – среди лошадей живем. Но такого…

– Алексей Павлович, да говори же, – заныла Анна Павловна. – Все мое любопытство разбередил.

– Собрались мы в своей комнате втроем: он, – кивнул на Федора Сергеевича, – я и наш зоотехник помянуть хозяина Софиста. Разлили по рюмочке. Но даже поднять не успели, веришь? Вдруг слышим, лошадь заржала, в конюшне по цементному полу копыта зацокали, и поскакал он с нашего конца в тот, дальний. Ну, думаем, Софист вырвался. Бросились ловить.

Выбегаем, смотрим – Софист на месте стоит, а в коридоре между денниками – никого. Пусто. Переглянулись мы и обратно пошли. Обсуждаем это дело, потому что разных баек у конников много ходит; но о таком не слышали. Только вошли, хотели проделать то, чему явление это неопознанное помешало, только руки протянули – опять скачет! Только уже оттуда, с того конца коридора, возвращается. Мы опять выскочили – снова никого. Хоть стой, хоть падай. Вернулись, ждем, что дальше будет. И дождались: снова скачет! Опять от нас в ту сторону. И стук копыт все дальше, дальше, тише, тише и умер. Все.

– Понимаешь, если бы мы хотя бы до рюмок успели дотронуться, могли бы уговорить себя, что пригрезилось. А то ведь нет! Если не веришь, зоотехника спроси, он вообще глава местного общества трезвенников.

– Мистика какая-то, – прошептала Анна Павловна. – Но я верю. У ученых людей спрошу, пусть мне научно объяснят, а то так с ума можно сойти. Больше такое не повторялось?

– Отчего же нет? Обязательно. Когда Софист пал, – и Федор Сергеевич снова погладил траву на холмике. – Но в тот раз только единожды. Ускакала лошадь и не вернулась. Но мы уже ученые были, не сдрейфили.

– Живешь, крутишься, всякой ерундой занимаешься, а настоящая жизнь проходит мимо, – вздохнула Анна Павловна. – Мне вот сейчас даже некогда по конюшне пройтись, лошадьми полюбоваться. А они мне даже снятся по ночам.

– Знаешь, какие требования старые кавалеристы предъявляли к коню? – спросил молодого наездника Алексей Павлович. – Нет? Так я тебе скажу. У него должны быть четыре признака от мужчины, четыре от женщины, четыре от осла, четыре от лисицы и четыре от зайца.

– Какие же?

– От мужчины лошади следовало получить силу, мужество, энергичность и хорошо развитую мускулатуру. От женщины – широкую грудь, долгий волос, красоту движения и кроткий нрав. От осла – прямые бабки, торчащие уши, выносливые ноги, пушистый хвост, смекалистость и плавный ход. Ну, а от косого – широко поставленные глаза, высокий прыжок, быстроту реакции и скорость.

– Да, целая наука, – вздохнул молодой. – Учиться и учиться.

– У тебя пойдет, – сказал Федор Сергеевич. – У тебя чутье на лошадь есть».

(Буденная Н. Старые истории. – М., 1984)

«Кентавры» в Америке

Вернемся на несколько веков назад в Америку, там боевая роль лошади была особенно велика.

Когда Колумб 3 августа 1492 года впервые ступил на землю Нового Света, он не привез с собой ни одной лошади. Но во втором путешествии к берегам Америки лошади с ним были: среди нескольких сотен солдат 20 вооруженных копьями всадников. Уже первые сражения с индейцами показали, как ценна здесь лошадь, как боятся ее индейцы. Очевидно, завоевание Мексики протекало бы совсем иначе, если бы не было у испанцев лошадей. Эрнандо Кортес набрал на Кубе отряд в 508 человек, несколько пушек и 16 лошадей.

С этими мизерными силами отправился в 1519 году на завоевание Мексики, процветающей многолюдной страны индейцев. В этой авантюре главная его надежда была – лошади.

И правда, в первых же столкновениях с индейцами лошади произвели на них ошеломляющее впечатление. В стране Табаско было первое нападение индейцев крупными силами на испанцев. Их пеший отряд они окружили и напирали все сильнее. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы в критический момент в тылу индейского войска вдруг не появилась «кавалерия» Кортеса. Шестнадцать всадников так напугали индейцев, что все они разом, побросав оружие, побежали кто куда.

«Никогда еще индейцы не видели лошадей, – пишет историк походов Кортеса, Берналь Диас, – и показалось им, что конь и всадник – одно существо, могучее и беспощадное. Луга и поля были заполнены индейцами, бегущими в ближайший лес».

Завоевание Мексики детально описано Берналем Диасом, и почти на каждой странице у него – восхваление лошадей, без которых, говорит он, мы погибли бы.

(Акимушкин И. На коне – через века. – М.: Детская литература, 1981)

О Бальмунге, Дюрендале и их хозяевах

Бальмунг выглядел так: «…клинок в ножнах, обшитых парчовою каймою… рукоять его с отделкой золотой и с яблоком из яшмы, зеленой, как трава». А вот Дюрендаль: «Ах, Дюрендаль, мой верный меч прекрасный! На рукоятке у тебя в оправе святыня не одна заключена: в ней вложен зуб апостола Петра, святого Дионисия власа, Василия святого крови капли, кусок одежды матери Христа». Хозяин Бальмунга – славный Зигфрид, главный персонаж «Песни о Нибелунгах», владелец Дюрендаля – бесстрашный граф Роланд, герой посвященной ему «Песни».

Рыцари… Неустрашимые воины, преданные вассалы, защитники слабых, благородные слуги прекрасных дам, галантные кавалеры… Неустойчивые в бою, неверные слову, алчные грабители, жестокие угнетатели, дикие насильники, кичливые невежды… Все это рыцари.

И вот вокруг этих противоречивых созданий вертелась, в сущности, история европейского средневековья, потому что они в те времена были единственной реальной силой. Силой, которая нужна была всем: королям – против соседей и непокорных вассалов, крестьян, церкви; церкви – против иноверцев, королей, крестьян, горожан; владыкам помельче – против соседей, короля крестьян; крестьянам – против рыцарей соседних владык. Горожанам, правда, рыцари были не нужны, но они всегда использовали их военный опыт. Ведь рыцарь – это, прежде всего, профессиональный воин. Но не просто воин. Рыцарь на всех языках – рейтер, шевалье и так далее – обозначает всадника. И опять же не просто всадника – в шлеме, панцире, со щитом, копьем и мечом. Все это снаряжение стоило весьма дорого: еще в конце первого тысячелетия, когда расчет велся не на деньги, а на крупный рогатый скот, комплект вооружения – тогда еще не столь обильного и сложного – вместе с конем стоил 45 коров или 15 кобылиц. А это – величина стада или табуна целой деревни.

Но мало было взять в руки оружие – им надо уметь отлично пользоваться. А этого можно было достичь только беспрестанными и весьма утомительными тренировками с самого юного возраста (мальчиков из рыцарских семей с детства приучали носить доспехи – известны полные комплекты для 6—8-летних детей).

Следовательно, тяжеловооруженный всадник должен быть богатым человеком с большим досугом. Крупные владетели могли содержать при дворе лишь очень небольшое число таких воинов. А где взять остальных? Ведь крепкий мужик, если и имеет требуемые 45 коров, то не для того, чтобы отдать их за груду железа и красивого, но не годного для хозяйства коня. Выход нашелся: мелкие землевладельцы обязывались королем работать определенное время на крупного, снабжать его нужным количеством продуктов и изделий ремесла, а тот должен быть готовым служить королю в качестве тяжеловооруженного всадника тоже определенное количество дней в году.