Текст книги "Боевые животные"

Автор книги: Алексей Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

Робен был возмущен этим до глубины души Он глупо смотрел вслед овцам и затем отдал приказ:

– Вулли, верни их!

Сделав это умственное усилие, он уже больше ни о чем не заботился, закурил свою трубку, сел и принялся вязать далее носок.

Вулли тотчас же бросился исполнять приказ. Он бегал по различным направлениям, настиг и привел обратно триста семьдесят четыре беглянки к домику у парома, где ждал Робен, продолжавший вязать свой носок. В конце концов Вулли, а не Робин подал знак, что все овцы в сборе. Старый пастух начал их пересчитывать: 370, 371, 372, 373…

– Вулли, – обратился он к собаке с укоризной, – тут не все! Одной не хватает. Ищи еще!

И Вулли, страшно, сконфуженный, побежал искать недостающую овцу по всему городу.

Вскоре после его ухода какой-то маленький мальчик указал Робену на его ошибку. Все триста семьдесят четыре овцы были налицо. Старик растерялся. Что же он будет делать теперь? Ему было приказано спешить в Йоркшир, а между тем он знал, что собачья гордость Вулли не позволит ему вернуться к своему хозяину без овцы, хотя бы ему пришлось для этого украсть где-нибудь другую овцу.

Нечто подобное случалось и прежде и приводило к разным неприятным осложнениям.

Робен был в большом затруднении. Как ему быть? Ведь он, чего доброго, лишится пяти шиллингов в неделю! Правда, Вулли – превосходный пес и терять его очень жалко, но приказание скотовода должно быть исполнено. А, кроме того, если Вулли уведет чужую овцу для пополнения своего стада, что же будет тогда с Робеном, да еще в чужой стране?

Эти размышления привели к тому, что Робен решил покинуть Вулли и продолжать путешествие с овцами. Благополучно ли он совершил свое путешествие, неизвестно.

Между тем Вулли обегал все улицы, напрасно разыскивая пропавшую овцу. Он искал весь день и к ночи, голодный и усталый, с виноватым видом приплелся обратно к переправе и там увидел, что хозяин и овцы исчезли.

Его горе было так велико, что просто жалко было на него смотреть. Он с жалобным визгом бегал взад и вперед, потом переправился на пароме на другую сторону и всюду рыскал и искал Робена. Убедившись в тщетности своих поисков, он снова вернулся в Южный Шилдс и продолжал свои поиски даже ночью. Весь следующий день он искал Робена и несколько раз переправлялся на пароме взад и вперед. Он осматривал и обнюхивал каждого, кто приходил к парому, и с удивительной сметливостью обходил все соседние кабаки, рассчитывая найти Робена где-нибудь там. И на следующий день он делал то же самое: систематически обнюхивал каждого, кто подходил к парому.

Этот паром совершал пятьдесят рейсов в день и в среднем перевозил по сотне человек, но Вулли всегда находился у сходней и обнюхивал каждую пару ног, ступающих на землю. В этот день он исследовал не менее пяти тысяч пар, или десяти тысяч ног. Так продолжалось и на второй день, и на третий, и всю неделю. Он постоянно оставался на своем посту, забывая даже о еде. Но скоро голод и усталость дали себя почувствовать. Он исхудал и сделался очень раздражителен, так что малейшая попытка помешать ему в его ежедневном занятии – обнюхивании ног – приводила его в сильнейшее негодование.

День за днем, неделя за неделей Вулли ждал и высматривал своего хозяина, который так и не вернулся. Паромщики прониклись уважением к его верности. Вначале он с презрением относился к предлагаемой ему пище и приюту, и никто не знал, чем он питается, но, в конце концов, голод все же заставил его принимать подачки. Ожесточенный против всего мира, он оставался верным своему хозяину.

(Сэтон-Томпсон Э. Рассказы о животных. – Мн., 1981)

Собаки-спасатели

Изображение собаки на суперобложке «Международного руководства по горно-спасательным работам» не случайно. С каждым годом собаки поисково-спасательной службы, предназначенные для нахождения людей после землетрясений, снежных лавин, селей и других стихийных бедствий, завоевывают на всех континентах планеты все большее признание. В их послужных списках сотни спасенных людей, заживо погребенных в руинах строений и снежных завалах. После землетрясения в Армении в 1988 году в поиске пострадавших успешно применялись собаки из многих зарубежных стран, в том числе и четвероногие спасатели из Великобритании.

При спасении людей собака может обследовать лавинный вынос размером 100x100 м за 25 минут, тогда как спасотряду в составе 20 человек для этой же работы потребуется 4 часа. «Тщательное обследование» такой же площади с применением собаки займет 2 часа, а вышеуказанного спасотряда без собаки – 20 часов.

Для таких работ должны применяться соответствующие породы собак. Собака должна иметь физические данные, позволяющие ей преодолевать различные препятствия; ее шерстный покров должен быть густым и годным для любой погоды. Собака должна быть податливой к дрессировке, с живым характером, энергичной и выносливой. Лучшими породами до сих пор являются немецкая овчарка и бордер-колли. Собаки с черным окрасом менее чувствительны к «снежной слепоте». Собака должна работать с обучавшим ее человеком. Воспитывать собаку со щенячьего возраста до применения следует так, чтобы она могла работать в самых трудных метеоусловиях.

В настоящее время лавинные собаки применяются во многих странах. Пока более надежный и быстрый способ нахождения людей, засыпанных снегом, не найден, собаки остаются лучшим средством быстрого поиска в лавинном выносе.

(Клуб собаководства. Выпуск второй. – М., 1991)

Героические наши друзья – собаки только за последние двести лет спасли жизнь многим десяткам тысяч людей. Особую славу во всем мире в этом качестве завоевали сенбернары – огромные добрые животные.

Название породы «сенбернар» связывают с названием высокогорного перевала – Большой Сенбернар в Швейцарских Альпах. Через этот перевал более двадцати веков назад была проложена дорога, соединившая Италию с северной частью Европы.

Перевал Большой Сен-Бернар, который древние римляне называли Суммус Поенникус, давно пользовался дурной славой: зима здесь длится 8–9 месяцев в году, морозы достигают 34 °C, в это время чуть ли не каждый день – бури, туманы, метели, обильные снегопады, сходы лавин.

Еще тысячу лет назад безопасный переход через «перевал смерти» был возможен лишь 2–2,5 месяца в году в летнее время. Впоследствии на перевале был сооружен монастырь – приют для странников, а его обитателям – монахам-августинцам – было вменено в обязанность оказывать путникам гостеприимство и выручать из беды заблудившихся или терпящих бедствие людей. Но спасти удавалось немногих – ежегодно на перевале погибали десятки путешественников: в предательских расселинах, засыпанных снегом, в снежных бурях, в стремительно несущихся лавинах.

Количество жертв значительно уменьшилось (точнее, возросло число спасенных) с середины XVII века, когда монахи-горноспасатели стали держать и разводить гигантских собак, использовать их для розыска терпящих бедствие людей. Похожая на сенбернара собака красуется на картине итальянского художника Сальватора Роза, изображающей альпийский горный пейзаж. Датирована картина 1660 годом.

Сенбернары спасли около 2500 человек. Особой известностью пользовался пес по кличке Барри. Он спас от верной гибели сорок человек. На кладбище собак в Париже был сооружен памятник псу-герою. Но сенбернар Барри на парижском памятнике совершенно не похож на себя. Ничего общего с действительностью не имеет и надпись на памятнике: «Барри, сенбернар. Спас жизнь сорока людей. Был убит сорок первым».

Это не так. Барри трудился на Большом Сен-Бернаре с 1800 по 1812 год, а потом состарился, стал непригодным для службы горноспасателя. Тогда настоятель монастыря отправил его в Берн. Город кормил пса до самой смерти. Чучело Барри и по сей день можно видеть в зоологическом музее в Берне.

И поныне многих альпийских сенбернаров нарекают Барри – в честь славного пса-горноспасателя. Ибо даже с появлением современных дорог в горах необходимость в альпийских собаках отнюдь не уменьшилась: возросло количество туристов, альпинистов. Но горы есть горы: только в Западных Альпах в 1987 году погибло 400 человек, более 100 получили тяжелые травмы…

И монахи монастыря на перевале Большой Сен-Бернар по-прежнему выходят со своими чудо-собаками на тропу, чтобы успеть прийти на помощь людям. Каждая собака, приветливо махая хвостом, тащит на мощной шее под горлом бочонок рома – такова традиция.

Во многих странах горноспасательные службы тоже взяли на вооружение сенбернаров или овчарок. Собаки доказали, что при спасении людей в горах они могут добиваться исключительных результатов: при безветренной погоде способны учуять человека за 250-30 метров, найти засыпанного лавиной под трехметровой толщей слежавшегося снега.

Приступили к использованию лавинных собак и горноспасательные службы на Кавказе. На документальном материале снят фильм киностудии «Мосфильм» – «Где ты, Багира?», рассказывающий о спасении сенбернаром Багирой в горах Кавказа группы ученых и ребенка.

Это о них сказал поэт Андрей Вознесенский: «Из всех людей или собак сенбернары ближе к небесам…»

Отлично показали себя собаки также при розыске людей, погребенных во время землетрясений. Так, в неимоверно тяжелых условиях успешно работали спасательные собаки в сентябре 1985 года в Мехико, сильно пострадавшем от подземных толчков. Тысячи спасателей раскапывали развалины, руководствуясь «показаниями» специально тренированных немецких овчарок, которые прибыли в столицу Мексики из Франции, Швейцарии и Голландии самолетами.

Собаки работали, рискуя жизнью: около десятка животных погребены под обломками зданий. Но с их помощью удалось спасти несколько сот засыпанных под развалинами мексиканцев.

А в начале 1986 года во французском городе Дре, что западнее Парижа, состоялась необычная церемония. Немецкую овчарку по кличке Урик, находящуюся на службе военизированной пожарной охраны города, произвели… в ефрейторы.

В присутствии всего личного состава подразделения ошейник этой собаки, которая принимала участие в спасении жертв землетрясения в Мехико, был украшен соответствующими знаками различия: Урик обнаружил и помог спасти десятки людей, заживо погребенных под развалинами мексиканской столицы.

(Корнеев Л. Слово о собаке. – М. 1989)

Собаки ГУЛАГА

Известно, что у сына Сталина – Василия жила овчарка Геринга. Немецкие овчарки выбирают себе вожака (хозяина) в щенячьем возрасте и остаются ему верны. Значит, собака, принадлежавшая сыну Сталина, была по сути верна своему настоящему хозяину – Герману Герингу, инициатору создания гестапо и немецких концлагерей, приговоренному на Нюрнбергском процессе к смертной казни и покончившему жизнь самоубийством.

Овчарка Геринга была неправдоподобных размеров, ее звали Бен.

Бена привезли из Германии в качестве трофея и подарили Иосифу Виссарионовичу. Пес должен был поменять хозяина, лечь у ног Сталина как еще один символ поверженной Германии. Но Сталину было некогда возиться с псом, он «передарил» его сыну.

Гитлер свою суку отравил вместе с четырьмя щенками, Евой Браун и самим собой. До последнего дня они были рядом со своим хозяином. Об этом упоминает Герхард Больт, ротмистр немецкой армии, служивший в имперской канцелярии, в книге «Последние дни Гитлера».

Бернд рассказывает мне, кто окружает нас здесь, в бомбоубежище.

– Кроме Гитлера и его личной охраны, – говорит он, – здесь и обергруппенфюрер д-р Бранд, и овчарка Гитлера со своими четырьмя щенками. Увидишь ее, будь сторожен: она очень злая. На другом конце убежища, в сторону улицы Германа Геринга, живет Геббельс с женой и детьми.

Кроме того, в убежище живут личные секретарши Гитлера и несколько связисток. В общей сложности, здесь находятся также внизу около 600–700 эсэсовцев, включая охрану, ординарцев, канцеляристов и прислугу.

Если бы сука Гитлера осталась жива, ее, видимо, подарили бы Сталину вместо Бена. А четырех щенков поделили между самыми верными и преданными диктатору соратниками.

Гигантомания – старая российская имперская традиция. Вспомните: Царь-Пушка, Царь-Колокол, гора резиновых калош на Всемирной выставке в Париже (когда больше нечего было показать). Традиционная гигантомания была подхвачена большевиками и проявилась даже в собаководстве.

Была выведена новая порода – восточно-европейская овчарка. «Восточники» отличались от немецких овчарок своей массивностью, тяжестью, широкой грудью, прямой спиной, крупными лапами и высотой.

Если немецкие овчарки были высотой 60–65 сантиметров в холке, то восточно-европейские доходили до 78 сантиметров.

Это были настоящие гиганты. Их основная функция заключалась в охране советских границ и, конечно, лагерей.

Судьбе собак-охранников в послесталинское время посвящена повесть Георгия Владимова «Верный Руслан».

«В их голосах слышался изрядной толщины металл.

Были эти собаки почти одного окраса: с черным ремнем на спине, делившим широкий лоб надвое, отчего казался он угрюмым, короткость ушей и морды еще добавляла свирепости; стальной цвет боков постепенно менялся – от сизо-вороненого к ржавчине, к апельсиннооранжевому калению, а на животе вислая шерсть отливала оттенком, который хотелось назвать „цвет зари“.

Светился зарею пушистый воротник на горле, тяжелое полукольцо хвоста и крупные мускулистые лапы.

Звери были красивы, были достойны, чтобы ими любовались не издали…

В самом поселке их появление вызвало поначалу тревогу. Слишком уж рьяно прочесывали они улицы, проносясь по ним аллюром с вываленными из разверстых пастей лиловыми, дымящимися языками. Однако ни разу они никого не тронули.

А вскоре увидели, как они собираются словно бы для каких-то своих совещаний, часто оглядываясь через плечо и не допуская в свой круг посторонних. Своя была у них жизнь, а в чужую они не вторгались.

Не замечали детей и женщин, подчас ненароком задевая их на бегу – и удивляясь передвижению в пространстве странного предмета. Привлекали их внимание одни мужчины, и тут избрали они себе, наконец, определенное занятие – сопровождать мужчин в разнообразных хождениях: в гости, в магазин или на работу.

Завидев прохожего и установив еще за квартал его принадлежность к сильному полу, та или иная отделялась от стаи и пристраивалась к нему – чуть поодаль и позади.

Проводив до места, возвращались, ничего себе не выпросив. Когда же ей что-нибудь бросали съестного, собака рычала и отворачивалась, глотая судорожно слюну.

Никто не знал, чем они живы, в эту свою заботу они тоже никого не посвящали. Было от них, правда, единственное беспокойство: они не любили, когда собиралось вместе более трех мужчин.

Хозяин не любил его – это открытие всегда потрясает собаку, наполняет горем все ее существо, отнимает волю к жизни.

Потрясло оно и Руслана, хотя, казалось, мог бы и раньше догадаться. Мог бы и догадывался, да только легче бы, право, съесть всю банку горчицы, чем признаться себе в нелюбви хозяина.

Что же тогда, если не любовь, позволяла сносить все тяготы службы?

Что позволяло им всем, хозяевам и собакам держаться бесстрашной горсткой против тысячеглавого стада лагерников, на которых, только взбунтуйся они все разом, не хватило бы никаких пулеметов, никакой проволоки?

Что бросало Руслана в пленительную погоню за убегающим, в опасную схватку с ним?

Разве же не единственной наградой было – угодить хозяину? И разве только за корм прощал он хозяину незаслуженные окрики, хлестание поводком?

В молодости Руслан прошел все науки, для которых и рождается собака: он прошел общую дрессировку – всю эту нехитрую премудрость: „Сидеть“, „Лежать“, „Ко мне“ – блестяще себя показал в розыске и в караульной службе, но когда подвинулся к высшей ступени – конвоированию, инструктор засомневался, выдержит ли Руслан этот последний экзамен. И не на площадке его надлежало выдерживать, где всегда тебя поправят, а в настоящем конвое, где на всех одна команда: „Охраняй!“, – а там, как знаешь, сам шевели мозгами. И предмет охраны не склад, который никуда не убежит и особых чувств у тебя не вызывает, а ценность высшая и труднейшая – люди. За них всегда бойтся и не чувствуй к ним жалости, а лучше даже и злобы, только здоровое недоверие. „Ничо, – сказал тогда хозяин. – Обвыкнется. Не сорвется“. А сколько срывались! Сколько отбраковывали и увозили куда-то на грузовике, и то если собака была молода и могла пригодиться для другой службы. Познавшим службу конвоя один был путь: за проволоку.

Всех обманул Ингус. Он оказался таким способным, все схватывал на лету. Он покорил инструктора в первое же свое появление на площадке. Инструктор только успел сказать:

– Так. Будем отрабатывать команду „Ко мне“.

Ингус тотчас же встал и подошел к нему. Инструктор пришел в восторг, но попросил повторить все сначала. Ингус вернулся на место и по команде опять подошел.

– Чудненько! – сказал даже инструктор. – А как насчет „Сидеть?“

Ингус сел, хотя ему даже не надавливали на спину.

– Встанем.

Ингус встал. А инструктор присел перед ним на корточки.

– Дай лапу.

Ингус ее тотчас подал.

– Не ту, кто же левую подает?

Ингус извинился хвостом и переменил лапу. С тех пор он подавал только правую.

– Не может быть, сказал инструктор. – Таких собак не бывает.

Он взял учетную карточку Ингуса, чтобы убедиться, что тот еще не проходил дрессировки и знает только свою кличку и команду „Место!“

– Так я и думал, – сказал инструктор. – У него, конечно, исключительная анкета. На редкость удачная вязка! Какие производители! Я же помню Рема – редчайшего ума кобель. И матушка – Найда, ну как же, четырежды медалистка. Ее воспитывал сам Акрам Юсупов, большой знаток, кого с кем повязать. А сынишку, он видно, для Карацупы готовил, отсюда и кличка. И все-таки я говорю: „Не может быть“.

Он созвал хозяев подивиться необыкновенным способностям Ингуса. Он спросил у них, видели ли они что-нибудь подобное. Хозяева ничего подобного не видели. Он спросил, не кажется ли им, что под собачьей шкурой скрывается человек. Хозяевам этого не показалось. Человек в любой шкуре от них бы не укрылся.

– Что я хочу сказать? – сказал инструктор. – Если б такая собака была на самом деле, я бы здесь уже не работал. Я бы с нею объездил весь мир. И все поразились бы, каких успехов достигло наше советское собаководство, наши гуманные, прогрессивные методы. Потому что такие собаки могут быть только в нашей стране!

Ингус внимательно слушал, склонив голову набок, как ему и полагалось по возрасту, но глаза были недетски серьезны. И уже тогда, в первый день, заметили в этих янтарных глазах тоску. Он рос, и росла его слава. С легкостью необычайной переходил он от одной ступени к другой – да не переходил, а перепрыгивал. Сухощавый, изящный и грациозный, он стрелою мчался по буму, играючи одолевал барьеры и лестницу, с первого раза прыгнул в „горящее окно“ – стальную раму, политую бензином и подожженную, в розыске показал отличное верхнее и нижнее чутье. Оправдал себя и в карауле, хотя хорошей злобы не выказал, а скорее какую-то неловкость и смущение за дураков в серых балахонах, пытавшихся стащить у него мешок с тряпками, порученный ему для охраны. В гробу он видел и этот мешок, и эти тряпки, но ни разу не отвлекли его, не смогли подойти незаметно или проползти на животе за кустами, чтобы напасть со спины. Он показывал, что видит все их проделки, и самим балахонам делалось неловко, когда с такой грустью смотрели на них эти янтарные глаза.

Джульбарс тогда обеспокоился не на шутку. Законный отличник по своим предметам – злобе и недоверию, он, однако, лез быть первым во всем, хотя чутьецо имел средненькое, а по части выборки был совершенная бестолочь: когда его подводили к задержанным, он до того переполнялся злобой, что запахов не различал, а хватал того, кто поближе. Но он считал, что если собака не постоит за себя в драке, то все ее способности ничего не. стоят, и всем новичкам, входившим в моду, предлагал погрызться. Не избежал его вызова и Руслан и испытал натиск этой широкой груди и бьющей, как бревно, башки. Дважды он побывал на земле, но покусать себя все же не дал, а зато у Джульбарса еще прибавилось отметин на морде, к чему он, впрочем, отнесся добродушно, даже помахал хвостом, поощряя молодого бойца. С Ингусом все вышло иначе: он просто отвернулся, подставив для укуса тонкую шею, и при этом еще улыбался насмешливо, показывая, что не видит смысла в этих солдатских забавах. Старый бандит, конечно, впился в него сглупа и уж было пустил кровь, да вовремя сообразил, что нарушает правило хорошей грызни: „Кусай, но не до смерти“, – и отступил, не дожидаясь трепки от всех собак сразу.

Джульбарс, однако, скоро утешился. Он увидел – а другие собаки это и раньше видели, – что первенствовать Ингусу не дано. Не рожден он был отличником – во всем, что так легко делал. Не чувствовалось в нем настоящего рвения, жажды выдвинуться, зато видна была скука, неизъяснимая печаль в глазах, а голову, что-то совсем постороннее занимало, ему одному ведомое. И скоро еще одно заметил: он мог десять раз выполнить команду без заминки, и все же хозяин Ингуса никогда не мог быть уверен, что он ее выполнит в одиннадцатый. Он отказывался начисто, сколько ни кричали не него, сколько ни били, и, отчего это с ним происходило и когда следовало ждать, никто понять не мог. Вдруг точно столбняк на него нападал: он ничего не видел и не слышал, и только инструктору удавалось вывести его из этого состояния.

Инструктор подходил и садился перед ним на корточки.

– Что с тобой, милый?

Ингус закрывал глаза и отчего-то мелко дрожал и поскуливал.

– Не переутомляйте его, – говорил инструктор хозяевам. – Это редкий случай, но это бывает. Он все это знал еще до рождения, у мамаши в животе. Теперь ему просто скучно, он может даже умереть от тоски. Пусть отдохнет. Гуляй, Ингус, гуляй.

И один Ингус разгуливает по площадке, когда все собаки тренировались до дури. К чему это приведет, заранее можно было догадаться. Однажды он просто удрал с площадки. Удрал вовсе из зоны.

Он должен был пройти полосу препятствий вместе с хозяином, но без поводка. И вот они вдвоем пробежали по буму, перемахнули канаву и барьер, прорвались в „горящее окно“, а напоследок им надо было проползти под рядами колючки, натянутой на колышки, но туда полез только хозяин Ингуса, а сам Ингус помчался дальше, перепрыгнул каменный забор и понесся широкими прыжками по пустынному плацу. Его не остановила даже проволока, – ну, под проволокой собаке нетрудно пролезть, но как преодолел он невидимое „Фу!“, стоящее перед нею в десяти шагах и плотное, как стекло, о которое бьется залетевшая в помещение птица? И куда смотрел пулеметчик на вышке, обязанный стрелять во все живое, нарушающее Закон проволоки!

Когда сообразили погнаться за Ингусом, он уже пересек поле и скрылся в лесу. Он мог бы и совсем уйти – бегал он быстрее всех, и ему не надо было тащить на поводке хозяина, но проклятая мечтательность и тут его подвела. Что же он делал там, в лесу, когда его настигли? Устроил, видите ли, „повалясики“ в траве, нюхал цветы, разглядывал какую-то козявку, ползшую вверх по стеблю, и, как завороженный, тоскующими глазами провожал ее полет… Он даже не заметил, как его окружили с криками и лаем, как защелкнули карабин на ошейнике, и только когда хозяин начал его хлестать, очнулся, наконец, и поглядел на него с удивлением и жалостью.

Когда пришло время допустить Ингуса к колонне, тут были большие сомнения. Инструктор не хотел отпустить его от себя, он говорил, что у Ингуса еще не окрепли клыки и что лучше бы его оставить на площадке показывать работу новичкам. Но Главный-то видел, что с ватным „Иван Иванычем“ Ингус расправляется не хуже других, и насчет показа, сказал Главный, так это инструктор и сам умеет, за это и жалованье идет, а кормить внештатную единицу – на это фонды не отпущены. И сам Главный решил проэкзаменовать Ингуса. Все волновались, и больше всех инструктор, он очень гордился своим любимцем и все же хотел, чтоб тот себя показал в полном блеске. И что-то с Ингусом сделалось – может быть, не хотелось ему огорчать инструкторов, а может быть, снизошло великое вдохновение, оттого что все только на него и смотрели, но был он в тот день неповторим и прекрасен. Он конвоировал сразу троих задержанных; двое пытались бежать в разные стороны, и всех их он положил за землю, не дал головы поднять и не успокоился, пока не подоспела помощь и на всех троих защелкнулись наручник. Целых пять минут он был хозяином положения, Главный сам следил по часам и сказал после этого инструктору:

– Вы ще в меня сомневаетесь! Работать ему пора, а не цветочки, понимаешь, нюхать.

Но когда допустили Ингуса к колонне, выяснилось, что работать он не хочет. Другим собакам приходилось работать за него. Колонна шла сама по себе, а он гарцевал себе поодаль, как на прогулке, не обращая внимания на явные нарушения. Лагерник мог на полшага высунуться из строя, мог убрать руку из-за спины и перекинуться парой слов с соседом из другого ряда – как раз в эту минуту Ингуса что-нибудь отвлекало и он отворачивался. Но ведь помнился хозяевам тот экзамен, похвала Главного! Оттого, наверно, и прощалось Ингусу такое, за что другой бы отведал хорошего поводка. И только собаки предчувствовали, что ему просто везет отчаянно, а случись настоящее дело, настоящий побег – это последний день будет для Ингуса.

Так он жил с непонятной своей мечтой, или, как инструктор говорил, „поэзией безотчетных поступков“, всякий день готовый отправиться к Рексу, а умер не за проволокой, а в лагере, у дверей барака, умер зачинщиком собачьего бунта».

(Владимов Г. – «Знамя», февраль, 1989)

Для многих людей старшего поколения немецкие и восточно-европейские овчарки остались символом тюремной лагерной системы. Хриплый лай, окрики конвоиров…

«Ненависть к людям и любовь к животным – зловещая и опасная комбинация», – так говорил Конрад Лоренц, человек, который любил и изучал животных. Но коммунистические лидеры в своей основной массе не любили ни людей, ни зверей. Хотя практически все в разные периоды жизни имели животных.

Ленин с Крупской держали кошек. Анна Ларина-Бухарина вспоминала про кошку, которая и после смерти хозяина жила в Горках. Дочь Гамарника вспоминает белого, пушистого котенка, которого подарила ей Надежда Константиновна. Не думаю, что Крупская приобрела свой подарок на птичьем рынке, скорее всего, котенок был от собственной кошки.

Авторитарные личности, как правило, игнорируют котов, отдавая предпочтение собакам. Ничего удивительного, собакам от природы дано «чувство хозяина». Коты – своенравные эгоисты, диссиденты. С собаками проще, они преданные и послушные. Это общее наблюдение. Его подтверждает Эрих Фромм в исследовании «Адольф Гитлер, клинический случай некрофилии»: «Гитлер не только отдавал себе отчет, что его никто по-человечески не любит, но и был убежден, что единственное, что притягивает к нему людей, это его власть. Его друзьями были собака и женщина, которых он никогда не любил и не уважал, но держал у себя в подчинении. Гитлер был холоден, сострадание было ему незнакомо».

Диктаторы предпочитали собак, но из всякого правила есть исключения… Эти исключения можно объяснить таким стремлением особо волевого диктатора подчинить, сделать кота, послушным, как пес.

Коты красивы. Мурлыканье котов успокаивает нервы. Многие немолодые бездетные пары находят утешение в общении с кошками. Кошки грациозны, ими просто можно любоваться. Коты едят меньше, чем собаки.

Известно, что первому чекисту удалось приручить медведя. Жена Феликса Дзержинского написала про любовь своего мужа к природе. «Феликс любил животных и птиц.

С детства в течение всей своей жизни он не позволял никому обижать их.

С горечью и жалостью рассказывал он, как ему однажды пришлось собственноручно застрелить медведя, которого сам выдрессировал.

Это было в 1899 году во время пребывания Феликса в ссылке в Вятской губернии в селе Кайгородском. Крестьяне подарили ему медвежонка. Он был веселым, игривым, очень забавным.

Феликс научил его служить, танцевать, удить рыбу. Феликс вместе со ссыльным Якшиным брал медвежонка с собой, когда ездил на рыбную ловлю. В подходящем месте Феликс приказывал медвежонку: „Мишка, лови рыбку!“

Мишка понимал, что значат эти слова, и – бултых в воду! А через минуту вылезал со щукой или судаком в пасти.

Но, когда он подрос, у него начали проявляться кровожадные инстинкты: Мишка стал душить кур, бросился на корову и поранил ее. Феликс посадил его на цепь, но Мишка сделался еще злее, начал бросаться на людей, наконец, и на самого Феликса. Не было другого выхода – пришлось медведя застрелить».

Советские партийные деятели не любили собак.

Григорий Романов – главный конкурент Горбачева после смерти Черненко, когда находился на посту 1-го секретаря Ленинградского обкома КПСС (1970–1983 гг.) организовал кампанию по борьбе с собаками. Собаки выступили в роли «врагов народа».

Лидер ленинградских коммунистов увидел основную причину нехватки мясных продуктов в том, что их едят собаки. Подсчитали количество собак, умножили на дневной рацион, получилось, что все мясо съели собаки. Перед потрясенным народом предстали цифры.

Началась травля на государственном уровне. Активизировали прессу. Стали поднимать гнев людей. Ввели налоги. Запретили выгул. Ликвидировали площадки для выгула. Опрыскивали площадки для выгула специальными ядохимикатами, собаки слепли, их усыпляли.

Собак в Ленинграде стало меньше, чем после блокады…

Собак не стало, но мясо не появилось.

Теперь, когда Советский Союз развалился, люди стали больше любить собак. Не знаю, с чем это связано? Может, с изменениями в сознании?

Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

У сына Сталина был Бен – собака Геринга.

У Хрущева жили дворняги.

У Ворошилова и Буденного были кони и попугаи. Попугай Ворошилова умел говорить: «алло» и «здрасте». Он достался «красному маршалу» от богатой дамы (судьба дамы неизвестна). Попугай Буденного ругался матом, он достался кавалеристу от матросов.

Шелест привозил с собой в Москву корову, чтобы пить «свое» молоко.

Отношения кремлевских лидеров с животными были сложны и неоднозначны. Партия сама жила по законам стаи.

В стаях крыс существует четкая иерархия. Когда вожак подходит к любой из крыс и становится в позу угрозы, то крыса должна принять позу подчинения – припасть к земле. У вожака при этом раздувается воротник. Убедившись в своей власти, он отходит, удовлетворенный. Вожак нуждается в подтверждении своей власти. Чувство комфорта и безопасности в стае зависит от степени близости к вожаку. Подхалимы дерутся между собой.