Текст книги "Небо в огне (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковригин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

«Бреге-19» может легко взять на свои внешние крыльевые подвески четыре «маленькие» авиабомбы весом по пятьдесят килограммов, а также дополнительно принять в кабину бомбёра ещё десяток «малюток» по пуду в каждой. В итоге получается, что теоретически могли взорваться все триста шестьдесят килограммов боезапаса. Но учитывая сильный износ двигателей этих бомбардировщиков, вряд ли их загружали по максимуму. Но вот сколько килограммов рвануло здесь на самом деле, не имею не малейшего представления, однако это явно не пятьдесят кило. Слишком уж большой взрыв получился. Не помню точно, где и когда это услышал, но вроде бы взрыв на земле всего одной стокилограммовой фугасной бомбы даёт уверенное поражение её осколками в радиусе до ста метров. А вот действие самой ударной волны на таком расстоянии уже незначительно. Правда вот тоже совсем не помню, для кого и с какой целью рассчитывались все эти параметры. Но так ли это на самом деле и в чём всё-таки отличие воздушного взрыва от наземного, мне вот прямо сейчас невольно придётся испытать на своей собственной шкуре. Мне до «эпицентра взрыва» остаётся каких-то сто метров. Избежать этой нежелательной встречи с облаком обломков уже никак не удастся, а на что способна взрывная волна я уже увидел. Эти мысли промелькнули в моей голове буквально за пару секунд, а затем во всех смыслах этого слова «влетаю» в зону поражения и меня что называется «накрывает».

Инстинктивно зажмурив глаза и съёжившись в маленький комочек пытаюсь по максимуму вжаться в кресло пилота. Как за спасательный круг судорожно уцепившись за баранку ручки управления и вновь утянув её на себя до упора, словно она сейчас может меня от чего-то защитить или чем-то помочь. Внезапно самолёт вздрагивает от сильного удара и до меня доносится громкий металлический звон откуда-то из-под капота. Мать-мать-мать… Лишь бы это не мотор и не колёса, всё остальное переживу и как-нибудь сяду. Затем следует целая череда мелких попаданий и моего «боевого коня» начинает трясти как припадочного. Слышится угрожающий скрип и какой-то натужный скрежет, по обшивке капота словно что-то частым градом барабанит. А сквозь плотно прижатые наушники шлемофона слышу треск разрываемой ткани, хруст фанеры и металлический скрежет разрезаемой обшивки крыльев и капота. Неожиданно что-то с недюжинной силой пытается откинуть меня назад рванув за правый рукав реглана. Но вот оторвать мои пальцы, намертво прикипевшие к рулевой баранке, сейчас вряд ли удастся хоть кому-либо. Правое плечо сразу же словно огнём обжигает. Вновь сильнейший удар по фюзеляжу, протяжный металлический дребезг и слышу громкий хруст ветрозащитного козырька. А по моему лицу, тут же без всякого промедления, кто-то невидимый и безжалостный словно наотмашь бьет плотно скрученным рулоном наждачной бумаги. Крупнозернистой, мать её так, бумаги! Сильный поток воздуха летит мне навстречу и немного остужает вспыхнувшую на лице дикую боль. На губах ощущается солоноватый привкус крови, правую скулу саднит после удара, а верхняя губа сразу распухает и ноет, словно только что пропустил чувствительный джеб в голову. Напоследок меня встряхивает ослабевшей ударной волной и в нос тут же лезут едкие и противные до тошноты запахи от сгоревших краски, лака и машинного масла, вонь и чадная горечь горелого дерева, и приторный смрад сгоревшей человеческой плоти. На этом всё прекращается.

Осторожно открываю глаза и облегчённо перевожу дух. Слава богу, очки целы и зрению ничего не угрожает. Но вот мой самолёт рыскает по курсу и вообще ведёт себя как упившийся матрос, покидающий портовую таверну. Пытаюсь выровнять полёт, но ручка управления двигается с большим трудом. Тоже самое относится к педалям. Не, так-то они двигаются вполне нормально, вот только моя «контуженная единичка» ведёт себя совершенно «ненормально» и отзывается на все мои манипуляции как-то очень уж странно. Оборачиваюсь назад и в груди всё холодеет. Весь правый бок фюзеляжа моего самолёта буквально зияет огромными разрезами и большими дырами в обшивке. Мне даже со своего места хорошо заметны тяговые тросики и элементы силового набора каркаса планера. За рулём высоты, как у детского воздушного змея, мотыляются две длинные ленты из перкаля, содранного с обшивки. Законцовка правого крыла руля высоты залихватски заломлена вверх, словно поля у шляпы техасского рейнджера, а самый верх руля направления вообще свёрнут на левый бок, подобно гребню побитого, но непобеждённого бойцового петуха. Однако всё это очень хреново! Похоже, что с управлением самолёта у меня сейчас начнутся большие проблемы.

Перевожу взгляд на капот и предварительно оцениваю полученный ущерб. Передний кронштейн крепления оптического прицела вырван с корнем и тот сейчас «целится» куда-то вверх и влево. Наверняка оптика разбита и вряд ли мы отремонтируем её своими силами, уж проще новый прицел купить. Кожух капота весь испещрён рваными дырами и вмятинами, но запаха бензина не ощущаю и значит бензобак на моё счастье цел. А значит, всё не так уж и страшно. Листовой дюралюминий для капота мы где-нибудь найдём, в крайнем случае жестью обтянем. В правом крыле возле самой законцовки зияют сразу две дыры и в любую мой кулак свободно пролезет. По всей плоскости короткие узкие разрезы, словно гигантская кошка свои когти тут точила. Хорошо ещё что края разрезов и дырок внутрь вогнуты и сильного сопротивления воздуху оказывать не станут. А вот левое крыло самолёта на самый первый и беглый поверхностный взгляд совершенно не пострадало, хорошо бы, чтоб оно так и оказалось при наземном осмотре. От защитного ветрового козырька в погнутом каркасе остался только небольшой кусочек плексигласа, сиротливо застрявший в левом углу. Видимо это осколками козырька мне по лицу и прилетело. А вообще-то, вот грех мне на судьбу жаловаться! Всё вокруг вдребезги, а я живой и почти что целый. И ведь «ни в одном глазу»! Вот и верь после этого поговорке, что: «Везёт только дуракам и пьяницам». Хм… Какая-то она «двоякая», эта поговорка.

Осматриваю самолёт, пытаясь хоть как-то приспособится к его управлению, как вдруг… Да, мать же моя женщина! Ну, когда ж это «вдруг» от меня отстанет-то? Уж и думать забыл о «больших пацанах», а они вон, нарисовались, хрен чем сотрёшь! Ломятся ко мне внаглую, «как в привокзальный буфет»© Да уж… У них шесть «Виккерсов» против моих четырёх пулемётов. Пушки, наверное, можно вообще не учитывать. Там хорошо, если по три снаряда на ствол осталось, да и пулемёты мои считай пустые. А главное, управляюсь с трудом и ещё прицел… Тяжко вздыхаю. Ох, ёпрст! Однако ж хреново тебе, Миша, сейчас придётся! Ладно, мне деваться всё равно некуда. Был бы самолёт исправен, ещё б можно было попробовать «пофигурять» и попытаться «сбежать от хулиганов», но не в моём нынешнем положении это делать. Ни вправо, ни влево даже нечего и думать отворачивать, сразу срежут, тоже самое касается «иммельмана» или «бочки». Да и сам вряд ли сейчас рискну с такими большими проблемами в управлении самолётом идти на фигуры высшего пилотажа. Мне остаётся лишь одно, атаковать «тупо в лоб». Тем более, что эти идиоты похоже и не собираются расходиться в стороны и брать меня «в три огня». «Ножницы» по всей видимости им пока тоже неизвестны. А вот так, сблизившись и тесно прижавшись, они будут только мешают друг другу и лишь кто-то один из них станет мне по-настоящему опасен. Уверен на все сто процентов что остальные двое, как пить дать, наверняка отстреляются мимо. И не смотря на весь этот драматизм и критичность текущей ситуации, мне так и хочется вскочить со своего кресла и начав аплодировать радостно воскликнуть: – «Да здравствует современная Воздушная Доктрина! Гип-гип ура, товарищи!»

Бросаю сожалеющий взгляд на прицел и «вдруг» неожиданно для себя обещаю ему, что если мы выберемся из этой вот передряги, то обеспечу «ветерану» полный «военный пенсион». Положу его куда-нибудь на полочку на самое видное и почётное место в штабе и даже пыль с него сам стану тряпочкой протирать. А «единичке» не менее торжественно гарантирую, что она и впредь останется «первой Леди» в эскадрильи и никто другой этого права у неё оспаривать не посмеет. Уф! Вроде бы договорился. Вот нихренасе? И что это со мной сейчас было? Наверное, нервное… Но да ладно. Как там Рене Поль Фонк мне советовал? «Сядь прямо и не ёрзай. Ты хорошо знаешь куда нацелены твои пулемёты вот и стреляй по курсу!» Так-то оно – да, всё верно, но вот только у меня сейчас не «курс», а скорее уж «направление» и мотает меня на этом «направлении» из стороны в сторону. Да так, что с большим трудом нивелирую все эти шараханья. Но вроде бы уже понемногу приловчился. Выбираю себе «центральную мишень» и навожусь на ведущего. Тем более, раз уж меня всё равно так сильно «штормит», то могу и ведомого случайно зацепить, но мне-то это вообще как-то без разницы.

Этих «хулиганов» заметил ещё в трёх километрах от себя, сейчас между нами осталось полтора, но вот что мне очень даже интересно. Если сразу после взрыва и пролёта по его «эпицентру» чувствовал у себя откровенный мандраж и меня ощутимо потряхивало, то вот сейчас, кроме огромной досады ничего не испытываю. Тут, понимаешь, у меня проблемы с самолётом, а приходится отвлекаться на каких-то недоумков, ничего не понимающих ни в лётной тактике, ни в мастерстве пилотирования. Неучи! Осторожно подправляю курс, стараясь держать самолёт ровно, но меня сейчас не столько даже предстоящая схватка с противником беспокоит, сколько мой двигатель. Как-то вот подозрительно он чихать и кашлять начинает, и это «Жу-жу» явно неспроста. Ого! Эти «орлы» аж с километровой дистанции огонь по мне открыли, ну да флаг вам в руки. Правильно, патронов много так чего их жалеть-то? Тем более, что за потерю своих бомбёров начальство всё равно шкуру спустит, так хоть оправдаться, мол «патрончиков не хватило», хотя вряд ли такая отмазка у них прокатит. Попадают по моему самолёту или нет, не имею ни малейшего понятия. Да и как тут в такой тряске это определить? Главное, что в меня самого пока что никто не попадает, но мне и всего того, что уже успел заполучить, вполне достаточно. Кровь из порезов по всему лицу ветром размазало, из разорванной губы уже и на шею под шарф затекло, но главное, весь правый рукав кителя уже от крови отсырел, это даже под регланом чувствую. Как и то, что слабость начинает подступать, а вот это уже совсем скверно, мне никак нельзя терять сознания, вначале надо ещё до дома долететь и на аэродром сесть!

Четыреста метров. Пора! Ещё три-четыре секунды и лобового «ДТП» не избежать. Нажимаю на гашетки и сразу газ до отказа, а ручку на себя. С трудом, но поддаётся. Расходимся с «Ньюпортом» в «притирочку», с разницей по высоте в десять-пятнадцать метров. Довольно усмехаюсь и провожаю взглядом падающий самолёт. Успел-таки заметить вражеского лётчика, обвисшего на привязных ремнях. Это вам «ключница» пристрелку делала, а я сам пристреливался! Правда было опасение, что после ударной волны прицелы сбились, но таки попал! Жаль что «Эрликонов» хватило только на два залпа, а правый «Виккерс» так вообще «даже не кашлянул», но зато левый и оба «Дарна» своё отработали на совесть. Меня мощно встряхивает на спутной воздушной струе и тут всё моё благодушное настроение разом испаряется. Двигатель самолёта тоскливо взвывает, раздаётся пронзительный визг, скрежет, какой-то стук под капотом и пропеллер проскрипев на прощание что-то матерное, почти сразу встаёт намертво. Пипец! Вал заклинило. Вот не зря то недавнее «жу-жу» меня так напрягало. Что-то было в нём «неправильное». Перевожу самолёт в горизонтальный полёт и осматриваю приборную панель. Высота почти девятьсот метров. Хм, всё-таки успел немного набрать. Вижу что трубка Пито тоже «накрылась». Стрелка скоростемера замерла у нуля и даже не думает шевелиться. Ага, стою… как в том бородатом анекдоте «о новом русском» на мерсе, мимо которого дед лихо на запорожце просвистел, под чей капот зять-реконструктор двигатель от «аэрокобры» присобачил.

Доктор в недоумении спрашивает: – А чего это Вы батенька, вдруг ни с того ни с сего, на ста км из машины решили выпрыгнуть?

– Так я о своём бизнесе задумался. Отвлёкся. А тут запорожец мимо меня на скорости промчался. Ну, думаю, стою! Открыл дверь, вышел…

Да. Нам бы здесь «Аэрокобры» тоже не помешали, только нет их ещё. Ну да ладно, шутки в сторону, но что сейчас-то мне делать? Тем более, что двигатель похоже начинает дымить всё сильнее, да и запах от сгоревшего машинного масла ощущается вполне явственно. Бензином вроде бы пока не воняет, но вот дым в нос лезет. Видимо маслопроводы где-то повреждены и масло из них попадает на раскалённые цилиндры. Так и до беды совсем недалеко. Закрываю кран подачи топлива, отключаю зажигание и осматриваюсь на местности. Оп-пачки! Сердце в груди радостно вздрагивает, глаза расширяются в счастливом изумлении, а брови непроизвольно лезут на лоб. И у меня сразу два взаимоисключающих вопроса. Первый – Это что, уже двадцать минут прошло что ли? А мне показалось, что всего-то один миг промелькнул! И второй: – Вот это нихренасе! А когда ж я до сюда успел добраться-то? Эти олухи из «группы расчистки» что, так и болтались всё это время возле «Бильбо-один»? За моей спиной остался ещё один, считай уже почти что «пригородный» крохотный посёлочек Лесама и от него по прямой до аэродрома «Бильбо-один» чуть более шести километров. Включаю рацию:

– Бильбо-один. Вызывает Француз, ответьте! – тишина в эфире.

– Бильбо-два. Это Француз. Ответьте! – и опять тишина…

Не слышно даже помех. Что за хрень? Машинально оборачиваюсь назад и ничего кроме мата на ум и язык не приходит. Антенны нет. Даже штырь крепления вырван «с мясом». А ведь нехило туда что-то прилетело, и это почти сразу за спинкой моего сиденья. Не, надо вот обязательно в церковь сходить и свечку за избавление от погибели в благодарность поставить. Вот только нет в Бильбао православных храмов, да и моём времени таких как-то не встречал. К тому же не знаю, какому святому или святой эти свечки ставить. Хреновенький из меня прихожанин, редко в церковь заглядываю, разве что только «по случаю». Беру курс на свой аэродром. Тут по прямой тоже чуть больше пяти километров осталось, а что там творится на «Бильбо-один» понятия не имею. Может на взлётной полосе завал из разбитых «Ньюпортов» и в ту «кучу-малу» мне как-то совсем не хочется. Но так и с посадкой на свой аэродром «Бильбо-два» тоже есть некоторые проблемы. В правилах эксплуатации взлётно-посадочной полосы (у нас есть и такие) чётко прописано, что взлёт и посадка происходят строго в направлении от «северного КПП», чтоб в случае чего, самолёт в Нервьон падал, а не на крыши домов. Мне вот падать как-то совсем не хочется, но и высоты чтоб зайти на посадку «правильно» тоже явно не хватает. Что ж, буду «нарушать». Надеюсь, что в крайнем случае всегда сумею в речку «отвернуть». Она тут рядом, буквально в нескольких шагах.

И всё-таки широковат лоб у моей «единички». Послушная и старательная, вот только скорость ощутимо теряет. Но это не беда, лечу уже по прямой над самой улицей, ведущей к аэродрому. А что? Ширина бульвара вполне мне это позволяет и в случае чего могу на него даже приземлиться. Как-то раньше такой вот вариант даже не рассматривал, а видимо зря. Дорога прямая и ровная покрытие асфальтовое, проводов через неё на своём пути не вижу, лишь бы только машины или повозки мне под колёса не попались… Эту мою феерическую посадку горожане, наверное, запомнят надолго. Летит себе этакий, немного утомлённый очередными подвигами Змей-Горыныч, в полной тишине и нирване. Из пасти в небо дымок зло благовонный попыхивает, как из церковного кадило паству земную благословляя и окормляя на путь истинный, а к заднице к хвосту парочка праздничных лент подвязаны и дружно развеваются в честь одержания очередной великой Победы. Внизу пейзане благоговейно ему во след крестятся и юные селянки в экстазе вверх чепчики восторженно бросают. А на дворцовой площади в честь этого праздничного события городской оркестр от всей души бравурно наяривает «воздушную тревогу». Да, кстати… Не забыть бы подсказать, чтоб сирены отключили. Не будет сегодня налёта, все «налётчики» как-то внезапно уже закончились.

С трудом перелетаю через шлагбаум, чуть об него не споткнувшись, и сразу же плюхаюсь на взлётку. Хотел было ещё часовому крикнуть, чтоб тот свой рот прикрыл, а то муху проглотит, но губы запеклись кровавой коркой и пока сумел их чуть разлепить, уже мимо пролетел. А вот посадочка у меня вышла далеко не идеальная. Всё-таки скорости немного не хватило и шмякнулся об землю с полутора метров прилично. Уже в самый момент посадки и касания грунта колёсами опять было немного напрягаюсь, но услышав сытый и чавкающий звук сработавших гидравлических амортизаторов, а затем и бодрое шлёпанье колёс по влажному дёрну, вновь расслабляюсь и уже безо всякого сомнения зажимаю тормоза. Всё-таки всерьёз опасался, что шасси самолёта могли пострадать при взрыве, но пронесло. «Ага, Василий Иванович, и меня тоже. Аж два раза!»© Кстати, «по-маленькому» тоже хочу уже не по-детски и как бы нам с Петькой в этом «мокром деле» не стать сообщниками. От сильной встряски при приземлении, на цилиндры двигателя видимо вновь выплеснуло масло и… из-под капота с новой силой повалил густой дым, а затем и огоньки весело заплясали на капоте. Так что последние полсотни метров прокатился уже «с огоньком». Но наконец-то самолёт замирает, отпускаю тормоза и в изнеможении откидываюсь назад. Всё. Финиш!

* * *

Сижу в кабине самолёта и с каким-то отстранённым безразличием наблюдаю за царящей суетой на взлётном поле. Устал. Немного клонит в сон и глаза сами собой закрываются. Видимо всё-таки рана у меня серьёзная и крови потерял много, от того и слабость. Но вот никакого страха или опасения за свою жизнь и в помине нет. Главное что сел и теперь уже всё позади. Первым на подножку запрыгивает Пабло. Взглянув на моё лицо молча отстёгивает привязные ремни и, как морковку из грядки разом выдёргивает меня из кабины, а затем осторожно передаёт вниз. И вот откуда у него столько силы-то взялось? Вроде бы на первый взгляд совсем щуплого телосложения, а глянь-ка, оказывается самый настоящий богатырь. Или это я за последнее время совсем уж так усох? Щёки-то у меня давно уже свою юношескую припухлость потеряли, это уж и сам при бритье заметил, но видимо и лишний жирок, накопленный за предыдущие месяцы без тренировок, тоже потихоньку сошёл. Как-то в последнее время мне совсем было не до спортивных упражнений, но физических нагрузок хватало и без них. Отогнав от меня «посторонних», за мой осмотр прямо возле самолёта принимается наш фельдшер. Первым делом снимает с меня шлемофон с очками и внимательно осматривает и ощупывает лицо и голову, а затем, словно я для него уж вовсе безропотная кляча, заворачивает мне верхнюю губу и что-то там разглядывает. Ёпрст! Бля-хха муха, да мне же больно! Нет, не зря таких вот «эскулапов» у нас в народе прозвали «коновалами». Ну нет у них никакого сострадания к болящим! Но вскоре Рамон Игнасио уже заканчивает свои издевательства над моей губой, как-то удовлетворённо причмокивает и сдержанно обнадёживает:

– Легко отделался, сеньор Команданте. Небольшие порезы на лице и рваная рана губы. Но всего два шва и уже через пару недель сможешь снова целоваться с девушками! Ещё что-нибудь тебя беспокоит? – молча киваю, снимаю крагу с правой руки и народ дружно ахает.

Да я бы и сам ахнул, если б ещё силы на это оставались. Вся тыльная сторона ладони разрисована потёками загустевшей крови, а сама ладонь вообще словно в красной краске где-то извозюкилась. То-то мне показалось, что в правой перчатке как-то очень уж совсем подозрительно что-то хлюпает. Переворачиваю крагу и на землю вытекают несколько капелек. Но уже и с руки на газон тоже капель началась. Зараза! Как минимум пол-литра своей крови потерял, а даже может быть и больше! И почти вся она успела впитаться в рукав нательной рубахи и кителя, а то, что не успело впитаться в ткань, то в перчатку перетекло. Теперь вот, наверное, хрен чем её тут отстираешь! Да уж «…след кровавый стелется по сырой траве.»©, это сейчас, видимо и обо мне тоже. Вот же чёрт! А перчатку-то мне реально жалко…

– Носилки! Живо! – Рамон пытается уложить меня на землю, но я решительно отказываюсь.

– Не барышня! Сам дойду до медпункта. Пабло, помоги мне, а то что-то ослаб немного. – не хватало ещё свою слабость перед парнями показывать.

Несмотря на протестующие возгласы Рамона меня подхватывают с двух сторон и за пять минут доставляют в медпункт. А там первым делом требую медицинскую утку и справляю свою «маленькую нужду». Уф! Теперь и жить можно. Фельдшер выгоняет из кабинета толпу «желающих помочь» и приступает к своим обязанностям. Напоследок прошу Пабло снять с самолёта прицел и положить в моей комнате на сохранение. Тот удивлён, но согласно кивает и уходит, уводя с собой активно сопротивляющуюся племянницу. Вот чёрт! Она что, тоже здесь сейчас была? Неудобно-то как! Но, да и пофиг. Незачем совать свой нос туда, куда батька… не советовал. Сняв с меня одежду и обмыв рану, а затем обколов морфием, всего за каких-то полчаса меня полностью «заштопали». Как и обещал мне при «первичном осмотре» Игнасио, на губе разорванной до самой ноздри обошлось всего двумя швами, но вот на руку уже пришлось наложить все семь. Мне аж снова поплохело, когда взглянул на ту «борозду» что «пропахал» осколок по моему плечу, хотя казалось, что мне хуже уже и быть не может. Но чуть позорно не отключился, словно я не боевой пилот, а нервная гимназистка, пришлось нашатырь нюхать. А потом ещё и терпеть форменное издевательство, пока Рамон занимался моим «макияжем» и буквально всё моё лицо разрисовывал йодом и зелёнкой. Пришлось тоже терпеть. А напоследок фельдшер (!!!) буквально через силу заставил меня выпить пол-литра сухого красного вина «для лучшего кроветворения». Надо ли говорить, что я отрубился прямо у него на кушетке? Блин, так и настоящим алкоголиком скоро стану, с такими-то врачами…

Поздно вечером Шарль и Рамон помогают мне «передислоцироваться» из медицинского пункта в мою уютную и «законную» комнатку при штабе. По дороге сообщают, что днём на аэродром приезжал наш Командующий и всячески пытался «домогаться до моего тела». Но Рамон Игнасио, при полном одобрении и содействии моего заместителя, мужественно «встал грудью» на пути этого грозного военачальника, и наша встреча не состоялась. Ссылаясь на моё «критическое состояние» подполковника чуть ли не открытым текстом отправили «в дальнее эротическое путешествие». И на мой взгляд, правильно сделали. Того что уже случилось никак не изменить, а все подробности этого дела можно узнать и попозже. И сейчас-то ещё с некоторым трудом соображаю, что к чему. И это вовсе отнюдь не от выпитого вина, а от общей слабости моего организма. Возле своей бессильно поникшей «единички» немного задерживаюсь и с горечью осматриваю раскуроченный самолёт. Да уж, боевая моя подруга, досталось нам с тобой сегодня «на орехи» крепко. Ну да ничего! Сен-Жак обещает восстановить самолёт за неделю. Все необходимые для этого ремонтные запчасти в наличии на складе имеются, а лично мне Игнасио гарантирует, что уже через месяц и сам я «буду как новенький». Но это мы ещё посмотрим, через месяц или тоже через неделю. Лишь бы заживало всё поскорее, а как швы снимут так сам и решать по срокам стану. Мне «на сон грядущий» вновь настойчиво предлагают (и вливают!) пол-литра красного вина «для скорейшего выздоровления», Шарль с Рамоном «по-товарищески» этот тост тут же поддерживают… Ага, а ещё «друзья» называются… Ну как тут с ними не сопьёшься?

«А на следующее утро он проснулся знаменитым»©. Насчёт «знаменитости» ничего не скажу, но вот «больным проснулся», так это точно. На лбу липкая испарина, самого то в жар бросает, то в холод и трясёт как алкоголика с похмелья, а слабость в теле такая, что еле до горшка доковылял. Из постели вылезать совершенно не хочется. Рамон Игнасио диагностирует у меня сильнейшую простуду. Вот же угораздило меня посреди лета, и так сильно простудиться! Кому расскажи об этом, так ведь не поверят. Но нет тут ничего сверхъестественного. Продуло моё разгорячённое тело во время полёта без защитного козырька, да ещё и ранение сказалось. Печально. Так что, разве только одному Рамону в радость, что есть теперь кого лечить, а у меня сейчас вся тумбочка заставлена банками с отварами да настойками и до кучи «на десерт» стоит тарелка с горкой горьких порошков. Наваливается такая апатия, что поначалу как-то даже пропускаю мимо сознания тот факт, что у меня в «сиделках» вдруг оказалась одна совершенно рыжая и очень уж шустрая девица. А когда спохватываюсь, то оказывается, что «уже поздно пить боржоми». На мой «решительный протест» Шарль только хмуро буркнул:

– Перебьёшься! Ординарцев у нас нет. Не парней же мне было отправлять за тобой присматривать, пока ты там пьяный без памяти валялся? А Горрия сама вызвалась, так что… Терпи! – да вы же, гады, сами меня вчера напоили!

И вот кто бы тут сейчас сомневался, что «это она сама»? Ладно, «потерплю», но запомню и отомщу! Лежу под тёплым шерстяным одеялом и притворяюсь спящим. А что поделать? Но за этой деятельной особой исподтишка наблюдаю… и любуюсь. Всё-таки девчонка чудо как хороша, чего мне от себя-то свой интерес к ней скрывать? Моя комната всего за каких-то три часа разительно преобразилась. Окно отмыто до прозрачности невероятной изнутри и снаружи, а на подоконнике даже горшок с каким-то растением откуда-то появился, мне вот даже интересно стало, и кто ж его теперь поливать-то станет? И откуда взялась эта новая занавеска? У меня-то её точно не было! И зачем было пол на три раза перемывать? Он же совсем чистый, всего месяца полтора прошло как его положили. Разок подмёл и вполне достаточно. Но так и этого ей мало! Всю пыль с полочек и шкафа аккуратно протёрла и даже мой прицел обтёрла и положила туда, куда и хотел. Вот вечно эти девчонки неугомонные суетятся не по делу! Но самое печальное, что вынужден терпеть от неё «лечебные процедуры», так как она теперь и на фельдшера «подрабатывает». Ничего в этих процедурах неприятного или постыдного нет. Уколов в ягодицу, слава богу, мне фельдшер не прописал, однако смотреть в эти красивые глаза, когда она прикусив губу сосредоточенно протирает мне влажным от спирта марлевым тампоном ссадины на лице, это «ещё то» искушение для моего хоть и ослабленного, но всё-таки молодого организма. Ладно, сегодня как-нибудь денёк-то уж перетерплю, пока не совсем ещё окреп, но с завтрашнего дня никаких «посторонних» в штабе не потерплю. Чай не какая-нибудь «барышня кисейная», а боевой лётчик, сам управлюсь с этими «процедурами». А уже перед самым обедом на аэродром приезжает наш Командующий и теперь мне предстоит «разбор полётов».

* * *

Беседа с Командующим проходит в помещении штаба эскадрильи. Для этого надо всего лишь перейти через порог своей комнаты и моих слабых силёнок на этот подвиг вполне хватает. По причине болезни сижу за столом лишь в галифе, футболке и тапочках на босу ногу, но укутавшись одеялом, а вот где мой лётный китель не имею ни малейшего понятия, наверное, остался в медпункте, да и вид у него сейчас должно быть совсем уж непритязательный. Весь в крови и рукав разорванный, но подполковник Луна на мой «неуставной вид» внимания не обращает.

– Ну давай, докладывай герой, что ты там вчера такого учудил и почему грубо нарушил мой прямой приказ? – вот нихрена ж себе, однако «суровая прелюдия» у нашего «разбора»⁉

– А с чего доклад начинать-то? С самого начала? – моё недовольное бурчание Командующим без внимания не оставлено, но переглянувшись с Сен-Жаком, лишь согласно кивает и на моё раздражение никак не реагирует.

Далее в течение получаса, пока вспоминаю в подробностях детали своего разведывательного полёта, он только молчит и сосредоточенно выслушивает моё повествование. Пришлось доставать из стола наши самодельные «кроки», чтоб для наглядности «продемонстрировать на местности» маршрут своего полёта. Такого «добра» у нас в штабе уже изрядная пачка приготовлена. Нарисованы мною и растиражированы в местной типографии даже с небольшим запасом для будущих пилотов нашей эскадрильи. В процессе всего «доклада» меня никто не прерывает, разве что начиная с момента обнаружения неприятеля переглядывания подполковника с капитаном как-то уж участились и к ним добавилось озадаченное похмыкивание, причём с обеих сторон. Да что вам, опять-то не так? Заканчиваю свой доклад эпизодом с посадкой на взлётно-посадочную полосу аэродрома и уже сам вопросительно смотрю на офицеров. Ну, и в чём же я по-вашему был неправ? В чём меня обвиняют? На мой невысказанный вопрос первым отзывается Командующий и поднявшись из-за стола одёргивает китель и поправляет пилотку.

– Сеньор Команданте. По поручению и от лица правительства Страны Басков, а также от себя лично, позволь поблагодарить тебя за мужественный и самоотверженный поступок! Хочу добавить, что я действительно восхищаюсь твоими действиями. Не стану от тебя скрывать, что далеко не каждый лётчик нашего авиакрыла сегодня готов и способен на такое самопожертвование. Тем более, что совершенно не ожидал подобного поступка от обычного наёмника, – подполковник смущённо хмыкает и поправляется, – прошу прощения, от добровольца! – затем неуверенно переводит взгляд на Сен-Жака и как-то вопросительно произносит:

– Сеньор капитан. Команданте мне всё равно не поверит, ведь в Великой Войне я участия не принимал. И в его глазах выгляжу обычным «паркетным шаркуном». Но может быть ты сам ему разъяснишь те моменты, что вызвали у нас вчера недоумение? – Командующий садится, а вот Сен-Жак наоборот встаёт.

– Охотно, сеньор Командующий! Но вначале я тоже хочу поздравить своего командира с блестящей победой. Мишель, ты стал настоящим лётчиком! Но не столько от количества одержанных в бою побед, которым могут позавидовать даже прославленные Асы минувшей войны. Ты пролил первую кровь. Пролил и свою, и своих врагов. Теперь ты действительно настоящий боевой лётчик, с чем я тебя и поздравляю! А также с тем, что со вчерашнего дня ты по праву носишь почётный титул «Лётчик-Ас»! – и обращаясь уже к подполковнику добавляет:

– Сеньор Командующий. Мне очень жаль, что в каперском договоре отсутствует пункт о наградах. По моему мнению, Команданте Лапин такую награду вполне заслужил! – и вновь обращается ко мне: