Текст книги "Княжна-попаданка. Между Русью и Степью (СИ)"

Автор книги: Александра Каплунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Глава 39

Покои, что подготовили для моего князя-батюшки, выглядели вовсе не так, как в женском крыле. Все как-то более строго и аскетично, но при том со вкусом и удобством. А еще подумалось, что таки не просто так мне собственные покои изначально не выдали. Вон отцу-то сразу сообразили, а меня сколько дней мурыжили напоказ.

Возле окна стоял столик плетеный и два мягких кресла. Видать, аккурат для приватных разговоров.

Арслан проводил князя до двери, на пороге обернулся.

– Принести вам чего?

– Спасибо, оглан. Ничего. Я с дочерью просто посижу.

Арслан кивнул, на меня бросил быстрый взгляд, улыбнулся коротко и вышел. Дверь за собой притворил беззвучно.

И остались мы вдвоем.

Я к окну отошла. Делала вид, что солнцем любуюсь, а сама собиралась с духом. Эх, Аркадия, перед самим Бату не подобралась, как теперь.

– Сядь, доча. Иди сюда.

Я обернулась и опустилась напротив. И что так боязно стало, сама понять не могу. В свите-то вон даже Весняна, которая вечно рядом вилась, особенно ничего не заподозрила, уж не говоря об остальных. Слова мои о том, что после болезни за ум взялась восприняли как должное.

Но то слуги, а тут – отец. Как хорошо он знал дочь?

Князь сидел напротив, оглядывал меня не торопясь, подмечая детали. И во взоре этом была не подозрительность, коей я опасалась, а нежность. И это, пожалуй, даже хуже могло быть. Потому как если и правда любил он дочь, то как отреагирует, если заподозрит неладное?

Да и жаль ведь человека, просто по людски. Вот смотреть на родную свою кровиночку, и понимать, что нет ее больше. Что теперь другой разум внутри, чужой. Да уж… Очень мне стало неловко.

– Похудела, – наконец он прервал наше молчание. – В дороге, поди, и есть отказывалась.

– Хворала, батюшка. Слабость была. После аппетит вернулся.

– Хворала, – он головой покачал. – Грамоту твою Весняна писала, про обморок твой. Едва пир свадебный на поминальный не разменяли.

Я внутри замерла. По существу-то стоило и разменять. Но правду эту я, разумеется, открывать была не намерена.

– Все обошлось, батюшка. Доехала, видишь.

– Доехала, – он кивнул и чуть передвинулся к левому подлокотнику. – А переменилась. Не такой я тебя помню, доча. Тверже стала. Прямее глядишь. И голос у тебя… иной. Видать, месяц без отцовского крыла тебя все ж подучил чему.

Сам того не ведая, князь мне дал подсказку к дальнейшему действию. Я едва откровенно не выдохнула. Так еще и проще будет, коли он сам себя уже убеждает в том, что я изменилась и причины тому ищет.

– В беспамятстве лежала, – я тяжко вздохнула. – Знахарь сказывал, что едва не отошла. А когда такое побывает с человеком, иначе потом на свет смотришь. Будто заново родилась, батюшка. Былые капризы теперь ни к чему. Хочу жизнь ценить, и не только свою, но раз уж мне выпало быть княжеской дочкой, то и другим надобно подсобить.

И ведь не врала, считай. Заново родилась – правда. Что жизнь ценить – тоже. А то, что заново родилась совсем другая девица, это уж мы опустим.

Князь оглядел меня со всем вниманием. Погладил свою бороду, выпрямился в кресле, чтобы этак свысока глянуть.

– Ну что ж, – вот сейчас и вердикт вынесет. – Не всем плохо переменяться. Оглан мне по дороге в покои похвальбы про тебя пел. Молвил, ты у них тут уже хозяйка. Мужиков у амбара рассудила. Мельницу починила, колодец. Народ тебя “нашей” зовет. – Он покачал головой. – Я-то к тебе ехал, был в страхе – каково ей, моей девочке, в чужой стороне? Не сломалась ли? А ты, гляжу, не сломалась, а заняла свое место и крепко на нем встала.

Я с гордостью вздернула подбородок. Улыбка сама на лице расцвела. Внутри что-то теплое меня так окутало, и в мыслях забилось тихонечко понимание – Евпраксия этих слов от отца очень ждала. Хотела пользу принести роду и народу живущему в этих землях.

На глазах аж сыро стало. То ли сама расчувствовалась, то ли отголоски былого в теле взыграли. Но как бы то ни было, князь и это приметил. Усмехнулся довольно, точно того эффекта и ожидал.

– Благодарю за похвалу, батюшка, – я кивнула и моргнула при том, чтобы влагу с глаз согнать.

– Погоди пока, – он полез за пазуху, в свою дорожную сумку на поясе, и достал маленький шелковый мешочек, темно-зеленый, перевязанный шнурочком. Подал мне.

– Возьми. От матушки твоей. Велела перед свадьбою тебе отдать.

Внутри угадывалось что-то маленькое и твердое. Я развязала шнурочек, заглянула, а там маленький камушек на цепочке.

Никак малахит? Пригляделась, и правда он, выточен в маленький цветочек.

– Матушка твоя родом с северов была, там умельцы всегда водились, а матушка твоя и сама такое любила. Это она сама и выточила, пока тебя под сердцем носила.

Я приняла подарок с благодарностью. Сколько ж лет отец его при себе хранил? Я разглядывала зеленоватые с золотыми прожилками камушек и представляла, как жена князя с теплом вырезала его для своего будущего ребенка. Как представляла, должно быть, что сама его вручит, но судьба иначе распорядилась.

Имела ли я право принимать этот подарок? Ведь не мне он был предназначен. Но коли все так сложилось, то придется продолжить мне играть ту роль, что уготована.

И едва я хотела отцу слова благодарности высказать, как в дверь стали стучать. Тихонечко так, но настойчиво.

– Княжна! Княжна, это я, Любава, – и голос ее дрожал как-то странно. Обычно за Любавой такого не водилось.

Князь брови сдвинул. Я поднялась, утерев щеку от слезинки, что все ж выступила, и пошла к двери.

Любава едва не ввалилась, не дожидаясь, пока я открою настежь. Бледная, точно мукою посыпана. В руках у нее был лист, сложенный пополам и с надломленной печатью.

– Что случилось? – спросила я. Уж если она в такой час решила ко мне заявиться, то точно неспроста. Батюшка за моей спиной тоже встал и на прислужницу мою глянул.

Та едва не присела. Тут же поклонилась низко.

– Простите, что так спешно вмешалась, – а сама бумагу эту мне протянула. – Но беда, похоже, ох, княжна, то одно, то другое.

– Говори уже, что случилось, – тяжело вздохнул мой отец.

Любава таки выпрямилась и, кажется, еще бледнее стала.

– Весняна со двора пропала, сколько ее искали, нигде не видно Покои ее перевернули с обеда. И в сундуке у нее нашли вот это.

Я забрала у нее лист, развернула.

Бумага была чужая, тонкая, не простецкая береста, на которой обычно писали. Буквы на ней незнакомые, вьются хитрой вязью. Я этого языка не знала, но далеко ходить не надо, то наверняка был исконный язык Орды.

Я обернулась к отцу и протянула ему. Может, он прочтет? А заодно узнает символ на сургуче. Неспроста он там стоял.

Глава 40

Князь принял лист, развернул, сел ближе к окну, чтоб свет лучше падал. Очки бы тут к месту, подумалось мне с какой-то отстраненной жалостью. Но никаких очков, конечно, не было.

– Знаю эту вязь, – обронил он, не подымая глаз. – На границе со степняками только на татарской и переписываешься. Месяцами учил. Дай-ка погляжу.

Я отошла к стене, скрестила руки на груди. Любава тихо притихла в углу, прикрывая собой дверь. Никого больше не пускать – это она и без указаний поняла.

Лицо у князя меняться стало почти сразу. Сперва бровь сдвинул. После нахмурился. Потом сам себе под нос что-то процедил.

И наконец медленно отвел лист от лица. Поглядел сперва на меня, после на печать.

– Сядь, Ивушка, – указал голосом глухим, что сразу стало ясно, дело не ладно.

Я с Любавой переглянулась, комнату пересекла и села на прежнее место. Отец положил лист обратно на стол и чуть ко мне развернул, хотя я и не могла на нем ничего прочитать.

А после повел пальцем по строкам и стал читать вслух неторопливо, с паузами, на ходу переводя.

“За работу при княжне сребро по уговору в задатке, остаток получишь, как княжна доедет в дом оглана в том здравии, какое тебе указано… Княжна капризна, мягка, видом тонка. Долго в чужой стороне не сдюжит. Тебе надлежит сделать так, чтоб явилась она к оглану слабая, печальная, без всякой силы спорить о себе… Ежели свыше сил окажется и явит характер, заставь ее хворью оплестись так, чтоб дом мужнин ей был тих, как могила, и слова русского в нем не прозвучало. Сие средство в склянке при ней храни. По капле в питье, не более, чтоб явь от сна не отличала. А коли совсем выйдет из-под руки, сообщай о том скорее же. Тогда уж средство в склянке прибавишь”.

Я слушала, и внутри, в самой моей груди разворачивался злой пожар. Как огонь раздувают в горниле. Слова точно ключи подтягивали нужные болтики у меня в голове, монтируя уже полную конструкцию этого гадкого заговора.

Стало быть, средство в склянке.

Стало быть, по капле.

Стало быть, прежняя Евпраксия не сама во сне потонула, а ее туда утопили. Но даже тут Весняна через одно место все сделала. Накапала, видать, так, что княжна и до ставки-то не доехала. Если б я в ее тело не вошла бы, так бы и было.

Я в постели среди мехов проснулась потому что прежняя девочка эту самую склянку добила. Потому что ее больше не было. И тело, в которое меня кинуло, к тому моменту никому уж не принадлежало, как я раньше и подозревала. Только то не хворь была какая, а самое что ни есть отравление.

А Весняна. Вот же паскуда какая… Все при мне ходила, ручки сжимала, причитала, охала “ох, княжна” и каждый день, поди, гадала, когда ж эта чертова баба наконец загнется? То-то и не нравилось ей, что стали мне другие питье подавать. А ведь и верно, она мне то водички, то отвару налить пыталась, а я все отмахивалась, некогда было.

И как же, вероятно, ее злило, когда я после “хвори” очнулась не той, что была, нежной да плаксивой. Тогда-то, видать, она и побежала к своему хозяину, или кто там промеж них послания отправлял? Тот степняк, с которым ее видели за сараем? Тут никакие не любовные дела, а жаловалась, что веревочка-то на моей шее, что поводком меня при ней держала, порвалась к чертям собачьим.

У меня медленно онемело лицо.

Только не подвести бы себя сейчас. Только не выдать ни единым жестом отцу, что у меня в голове в эту минуту происходит, потому как ему точно непривычно будет вместо Ивушки своей Аркадию узреть во всей красе.

– Доча, – голос князя пробился сквозь мое онемение. – Слышишь меня?

Я моргнула. Кивнула.

– Слышу, батюшка.

– Ты из рук ее пила? Вчера? Сегодня?

– Нет. – Голос мой прозвучал точно через прослойку ваты. Да и батин тоже. – Я ее к моим делам уж сколько дней не подпускаю. Питье мне готовила Любава или Салейко.

– Хорошо, – он выдохнул облегченно. И глаза прикрыл рукою на миг, точно благодаря Господа.

А я встрепенулась. Жар во мне достиг наивысшей точки. Раскочегарил, так сказать. И захотелось мне сразу творить расправу. Взгляд сам потянулся к печати надломленной. Вот что нам и нужно.

– Батюшка, – я выпрямилась, и голос ко мне вернулся, и руки, и все остальное начальственное. – Это надобно сейчас же показать оглану.

– Сейчас же, – кивнул он, тоже из оцепенения вырываясь. – Любава, беги. Только тихо и никому не говори ничего.

Любава все это время в ужасе стояла в том же углу. Даже пальчик согнутый прикусила. Видать, и она сама такой гадости от своей соотечественницы не ждала. А как команду получила, кивнула и юркнула в коридор.

Мы остались вдвоем. Князь сидел, уперев лоб в тяжелую ладонь. Вздохнул тяжело, головой покачал удрученно. Корил себя, похоже.

– Прости меня, дочка. Я ведь сам ее к тебе и приставил, – ну да, теперь самобичеванием станет заниматься. – Сам выбирал, кого с тобой отправить. И из всех ее выбрал. Она же много знала о пограничной жизни. Сама родом из подобного места. Я и посчитал, что с такой помощницей тебе легче будет.

Я на него поглядела уже помягче. Винил он себя в том, чего предугадать не мог.

– Не твоя вина, батюшка, – о том я ему и сказала. – Кто ж знал.

Он головой покачал снова.

– Договорим, сразу к лекарю отправишься. К моему собственному, он годами проверен, сколько раз меня с того света вытаскивал.

– Хорошо, – я не стала противиться. Пусть посмотрит.

Остальное время молча просидели, каждый о своем размышляя. Недолго правда, Любава споро вернулась и привела за собой Арслана.

Тот, нас увидав, нахмурился. Понял, видать, что-то дурное делается.

– Ежели чем обидел вашу дочь… – начал он было. Но князь его жестом остановил.

– Не в том дело, – он подозвал его к себе. – Погляди вот.

Арслан придвинул к нашему столу еще один стул, сел. Взял лист.

Глаза его, по мере чтения, делались все уже и уже. Желвак под скулою ходил. А как дочитал, перевернул и поглядел на сломленную печать.

– Знакомо? – я первой спросила.

Арслан на меня поднял ну очень тяжелый взгляд.

Глава 41

Губы поджал, брови нахмурил. Сидит, смурнее тучи, разве что молнии не мечет.

– Это ведь не твой брат? – а я добить решила. Может надо было и как-то похитрее спросить, исподволь, но резину тянуть у меня уже нервов не было.

Арслан головой качнул. Отрицательно, и у меня с души чуть отлегло. Потому как если б то была печать Бату, проблем у нас вставало выше крыши.

– Не его, – подтвердил оглан уже голосом. Он положил лист на стол, печатью вверх. Разгладил.

Сложный загогулистый рисунок, точно крест в тремя зазубринами. У Бату на пряжках и бляхах и правда другие были. Значит, враг еще и вне есть.

– Но ты узнал, чье это, – отметил мой отец, не сводя с оглана взгляда.

Оглан выдохнул сердито, едва ли не с рыком-рокотом. Ох как не нравилось ему то, что он пред собою открывал.

– Тэмир-мурзы, – произнес нехотя, точно нож на стол положил. Ржавый и окровавленный весь. Тяжело так, с явной тяжестью. На отца покосилась, тот тоже посмурнел пуще прежнего. Видать, тоже знал, кто это.

– Кто это? – я снова не стала ходить вокруг да около. Лучше прямо спросить.

Арслан выпрямился. Помолчал, побарабанил пальцами по столу, задумчиво глядя на лист. И только после стал рассказывать. Снова нехотя. При том в этом нежелании, казалось мне, не то чтобы желание своих прикрыть. Нет, тут другое было. Похоже, не по нраву ему пришлось вовсе, что вся эта история заварилась. Не ждал от своих соплеменников?

– Старый волк. Один из самых давних мурз при ставке. Ещё дедов нашего хана в походы провожал. Стариком был, когда меня сюда сажали. Власти видимой на нем не висит, чина крупного не носит. Зато уважают его, и голос он имеет тяжелее иной всадничьей сотни. К нему хан советоваться сам ходит. И к нему же ходят все, кто хочет, чтобы Орда жила, как жила. Без чужих браков, без чужих городов, без чужих обычаев. Во главе всего мира без компромиссов. Я для него – кость поперек горла с того самого дня, как меня сюда посадили.

– И Бату ему служит, – медленно проговорил князь.

– Бату служит сам себе. Но за деньги, за чин и за обещание власти, служит Тэмиру тоже. Своих сынов старик не уберег, но хочет, чтобы наследие его жило, вот и углядел он в Бату себе достойную замену. Уж лет десять как, хотя и явно о том не заявляет. Не будь я Бату братом, так и не знал бы вовсе.

Я уставилась на этот загогулистый сургуч с новой ясностью.

Стало быть, не Бату писал. Но и он тут наверняка замешан. Видать, как Весняна поняла, что сама не справляется, что я в своем уме и добром здравии, так еще и командовать в подворье начала… так и отправила вестника своему мурзе. Вот к чему тот разговор был за сараем.

А тот Бату прислал. И тогда становится яснее, почему в день его приезда она сама пропала… Разве ж что не ясно – сама сбежала или… или убрали ее, что с задачей не справилась.

И как бы плоха она ни была, а карать ее только мне положено.

– Стало быть, – выговорила я продолжая в голове весь этот пазл складывать, – Бату приехал не сам по себе, чтобы брата поддержать и подарок свой привезти.

– Выходит, что нет, – Арслан головой покачал и чуть скривился. – У Бату на такие игры ума хватит, а вот терпения и денег – нет. Он расточителен. Что награбит – тут же тратит. Говорит, что один раз живет. И долгоиграющих замыслов не терпит. Да и вся эта история со второй женой скорее ширма.

– А что за ней? – я чуть подалась вперед, чтобы в лицо ему заглянуть.

– Меня уронить, – Арслан на меня глаза поднял. И гроза в них зачиналась. Не на меня направленная, а в ту сторону, откуда ветер со степи дует.

Кажется, игры здесь собирались затеять куда как шире, чем на одно подворье. И я прямо посреди этой бури оказалась, рычаг, который можно дернуть и все порушится. Если со мной что случится – отец может пойти на оглана. Если же оглан от свадьбы откажется – тоже оскорбление. И мира на границе еще долго не видать.

Да, ставки стали куда как повыше, чем просто на подворье порядок навести.

Глава 42

– Хан дал мне добро на этот брак, хотя это и идет против тех устоев, что чтут прошлые поколения, – подытожил Арслан. Головой качнул зло, не нравилось ему происходящее. – Но он понимает, что границы нужно укрепить. И по большому счету – занять, – он бросил взгляд на моего отца. тот понимающе хмыкнул.

Конечно, пусть бы сам хан свою ставку в степи расположил, за пределом условной границы, но все знают, кому князья оброк платят. И ежели границы Руси будут под контролем орды, то и жизнь хана проще станет. Тут и мне было все понятно, логично же.

Но, судя по происходящему, не для всех. Иногда обычаи и устои оказываются ценнее, чем логика и хотя бы условно-мирное сосуществование.

– А этот мурза…

– Тэмир, – подсказал Арслан.

– Тэмир, – я кивнула, – он хочет, чтобы все без конца воевали?

– И это тоже, – подтвердил оглан. – Так проще скрывать свои дела. Люди степей не могут сидеть на месте, им нужно движение, идти дальше, завоевывать новые земли.

– Но мы и так уже под ханом ходим, – произнес отец. – Война ради войны?

– Так много поколений жили, – отозвался ему Арслан и в глаза поглядел серьезно. – Сложно им перестроить то, к чему привыкли. И русичей за равных не все держат, уж не серчай, княже.

– Да на тебя-то мне что серчать. Тебя-то я давно знаю, никогда слова не нарушал и всегда по чести поступки, – князь отмахнулся. А после хмыкнул. – Или думаешь, я бы свою дочь абы за кого согласился отдать?

Арслан тоже усмехнулся.

– Это все прекрасно, – прервала я их переглядывания. Обмен любезностями, это конечно, хорошо, но нам нужно было и с насущной проблемой разобраться. – Но что нам теперь с этой фигурой делать?

Арслан поглядел сперва на меня, после на князя. Успокоился уже, и в глазах его теперь не гроза бушевала, но какое-то пламя. Он выпрямился, улыбнулся одной стороной рта. Голову чуть задрал.

– Прижмем прямо здесь, покуда он у меня под крышей. И пока не знает, что мы письмо прочли.

– Бату?

Арслан кивнул.

– Поглядим, как он на этот раз выкрутится. Тогда и поглядим, только ли Тэмир за ним только или что пострашнее.

Из светлицы выходили уже с планом в голове. Впереди шли мои мужчины. Отец, да будущий муж… В конце-то разговора к свадьбе-таки вернулись. И решено ее было завтра же играть, чтобы не дать никому ничего расстроить. При том объявлять об этом решили опосля. Уже когда ритуал свершится, пригласить всех на празднество к вечеру. И даже оправдание придумали – князь ненадолго приехал, дела дальше зовут, потому и надобно было все при нем провести.

Так что к рассвету мне нужно будет подготовиться. Любава тут же подружек своих отправила к Салейко, все они должны заняться приготовлениями. Главное было, все тихо устроить. И на церемонии будут только самые доверенные лица, но и чтобы никто не усомнился в правильности проведения…

И вскрылась тут одна интересная деталь… Я-то прежде толком и не задумывалась, но тут обсудили и в голове разрешилось – Арслану придется принять православную веру. У отца при себе был батюшка, который сможет все устроить. Само собой, то не совсем будет по церковным правилам, ибо переход это дело не терпящее спешки, но ситуация требовала решительных мер. Это все обезопасит нас сразу от нескольких проблем – Арслан не сможет взять вторую жену, а значит, пойти на поводу у подарка Бату. И так брак наш не сможет расторгнуть хан, если вдруг Тэмир как-то сможет все извратить. Потому как у хана прямой власти над православной церковью не имеется и все это дело затянется… А там в случае чего можно будет и вернуть его на путь истинный.

На том и порешили.

Сами же в трапезную отправились, где сейчас заседал Бату.

Там уж зажгли свечи на длинных столах, готовили вечернюю еду. Бату сидел за дальним концом главного. Без воинов. Один. Перед ним стояли блюдо мяса и кубок. Сидел развалившись на резной лавке, точно отродясь тут и жил.

Голову повернул не сразу. Сперва доел кусок. Облизал пальцы. И только тогда поднял глаза.

– О-о, – протянул с ленивой насмешкой. – Делегация. Чему обязан, оглан?

Отец и Арслан переглянулись. Ну, сейчас ты доокаешься, друг.