Текст книги "Княжна-попаданка. Между Русью и Степью (СИ)"

Автор книги: Александра Каплунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

Глава 29

Следующие дни меня никто особо не трогал. Я наводила порядки, слушала рассказы Салейко и Любавы, структурировала в своих записях устройство здешнего подворья, но дальше никуда особо не лезла. Ждала результатов моего первого опыта вмешательства в здешнюю систему.

В книгах своих я не сомневалась – выверены были до зернышка. Я ж им потом передала даже с образцами для записей.

Сомневалась в другом: пустят ли меня после этой проверки дальше или похлопают по головке – мол, поиграла баба в хозяйку, и будет.

Потому и деньки теперь тянулись как-то уж очень выжидательно долго. Вообще ждать я не сильно любила, особенно когда результаты ожидаемого зависели вовсе не от меня. Но то нюансы командной работы, а в цеху без команды делать нечего, потому я всегда и терпела. И подворье теперь тоже воспринимать старалась, как свой цех, куда меня назначили пока на проект, еще и с испытательным сроком.

Зато в эти дни я успела толком сблизиться с Маликой. Когда девчушка оттаяла, то раскрылась немного по новому. Болтливая и хохотушка, она отличалась беззлобным нравом. Потому, видать, и не любили ее тут. Почти все вечера мы с ней виделись. И я стала клониться к той мысли, что надо эту молодку будет пристраивать. Она-то про Арслана мне сперва только пела, а потом… потом стало ясно, что только по привычке-то его и восхваляет. А сама его и не знает совсем и никакими действительными чувствами там и не пахнет. Тут, конечно, дней-то всего ничего прошло, но уже стало ясно.

А еще ко мне стала заходить Айбике. На третий день она самолично возглавила мой переезд в новые покои. При том располагались они вот вроде и женском крыле, а как-то особняком. То ли для того, чтобы лучше было видно, кто ко мне ходит, то ли чтоб отгородить меня от остального женского общества. Как бы то ни было, мне и самой так было спокойнее. Тем более, что с комнат, что мне отвели, имелся отдельный выход на улицу, на отдельный задний двор, где разбили небольшой плодово-ягодный сад.

– Весной здесь красиво, – шепнула мне Салейко, когда мы первый раз решили провести тут чаепитие.

Айбике же после моего переезда решила устроить мне приватный разговор. Именно на том чаепитии. Правда толку с того разговора вышло мало. Женщина ушла в оборону и все больше мне улыбалась и уклончиво отвечала на мои вопросы общими фразами. Да так, что я под конец в лоб ее решила спросить:

– Твой нейтралитет, дорогая кетхуда, меня порой удивляет, – я покачала головой. Хотела ведь вызнать у нее, кто стоит в покровительстве за спиной Лейлы, что засранка ничего не боится.

– Я здесь давно, – Айбике улыбнулась, отпивая из тонкой фарфоровой чашки, что держала на манер пиалки, – и пусть бы твой подход к делу мне импонирует, но позиции других пока куда сильнее. Ты неизведана, дорогая будущая первая жена.

– Единственная, – фыркнула я, поправляя ее. Айбике хитро улыбнулась.

– Коли будет так, возможно и мое мнение переменится.

Я больше не стала пытаться ее выспрашивать на опасные темы. Захочет сама сторону занять – сообщит. Или не сообщит, это уж смотря чью. Но по крайней мере сейчас она открыто сообщила мне, что не станет ни во что вмешиваться. Что ее задача, как и велел оглан, поддерживать порядок в гареме.

Зато служаночки мои, что Любава, что Салейко, проявляли себя наилучшим образом. Постоянно подсовывали мне записочки с новыми интересностями. Так я узнавала, кто в гареме с кем связан. Кто в подворье за что отвечает. Какие сплетни среди людей гуляют.

А заодно и то, что Весняна какие-то явно свои цели преследует. Любава раз застала ее на перешептывании с каким-то степняком. Прямо за сараем шушукались, уже в сумерках. При том я б поняла еще какой-то любовный интерес, но Любавушка сказала, что те явно ругались. И что степняк тот уж очень стар был. И когда разошлись они, Весняна бледна была, точно покойница.

Спросить у нее напрямую я пока не решалась. Ждала. Да и внимание мое было на другое обращено.

Неделю спустя мы все снова собрались у амбара. Арслан пришел сам. Не поленился же.

Тимофей с Кутлугом уже разложили на чисто выскобленном столе две одинаковые тетради.

– Ну, маленькая княжна, – обронил оглан, и снова не разобрать мне, чего больше в голосе, насмешки или любопытства? – Показывай свою науку.

Я кивнула Тимофею. Старик откашлялся в бороду и повел пальцем по строкам медленно, чтоб оглан поспевал. Кутлуг держал свою книгу, сверял. Сходилось. Дата в дату, мешок в мешок, вес в вес. И мера единая, конечно, тоже очень помогала.

Я следила за тем, как Тимофей читает, и на одной из строчек попросила приостановиться.

– Вот, погляди, – я заранее про эту ситуацию узнала уже. – Третий день, пошло расхождение, – и Кутлуга позвала. Тот кивнул, подтверждая, и тоже эту строчку показал, у него-то исправления не было. – Не досчитали сперва двадцати мер. При том без умысла произошло, верно говорю, Тимофей?

Я на старика глянула, тот затылок почесал от неловкости.

– Все так, матушка. Забыли вписать, когда телегу с дальнего поля приняли. Там кобылка захромала, мы ее кинулис разгружать, а про тетрадку…

Я кивнула ему и чуть махнула рукой.

– Но нашли, вписали, свели, – теперь уж все закивали, видя систему. – Вот в том и сила, чтобы не воров искать или друг на друга пенять, а в том, чтоб учет с контролем вести с двух заинтересованных сторон.

И ведь всего-то делов-то было. Не в одну книгу писать, да абы как и еще и в уме половину держать, а с двух сторону одним учетом вести. Проще некуда.

Арслан листал молча. Разглядывал записи, потом поднял на меня глаза, и я внутренне подобралась.

– За седмицу до твоих книг, – сказал он негромко, – амбар недосчитывался по три-четыре меры в день. Я думал – мыши да гниль. – Он усмехнулся одним уголком рта. – Мыши, стало быть, на двух ногах ходили.

– И в ворота выходили, – поддакнула я. Воришек я навидалась там, в прошлой своей жизни, столько, что нюхом чую. И тут таких хитро…лапых тоже ловить еще придется. Но то вторым этапом пойдет.

– Заводи третью книгу, – сказал он вдруг. – На скот и на сено. Раз уж у тебя так складно выходит.

Вот оно! Я и не сдержала улыбки. Дверь в хозяйство мне не приоткрыли – ее мне распахнули настежь!

Арсалн, мою улыбку завидев и сам заулыбался широко. По нраву пришлось, что жену будущую так порадовал. Ну и мне теперь надо не подвести.

С того дня меня будто прорвало. Или, вернее, прорвало хозяйство – оно копило болячки годами, а тут нашлось кому ими заняться.

Колодец во дворе был – слезы. Воду таскали бадьей на веревке, веревка вся в узлах, тащится тяжко, бабы надрывались. Сперва-то я думала, что надо просто на новую заменить, но мне объяснили – все равно порвется. Колодец-то глубокий, стенки неровные. Пока за веревку вверх тащат, все за что-то цепляют. Ой, ну ерунда, да и только.

Я выпросила у оглана здешнего кузнеца, Михея, угрюмого русского мужика с руками-клещами, и нарисовала ему ворот. Простой, с рукоятью и зубчатым стопором, чтоб бадья назад не сорвалась. Михей сперва глядел на мои чертежи, как на бесовские письмена, потом крякнул:

– А ить выйдет, – и сладил за три дня. Бабы, что прежде воду таскали, чуть мне руки не целовали.

За колодцем пошла кухня. Я развела по местам, где что хранить, чтоб крупа не отсыревала рядом с соленьями, чтоб мясо не лежало там, куда солнце бьет. Завела черед: кто когда у печи, кто воду носит, кто дрова. Бабы поначалу ворчали (при прежней-то воле каждая сама по себе кудахтала), а как поняли, что теперь не все на одну валится, притихли.

И тепло. Я растолковала, отчего в трапезной из всех щелей дует, и велела проложить пазы мхом да обить лавки у самой стылой стены. Мелочь. А оглан, зайдя как-то вечером, повел носом и хмыкнул:

– Теплее стало, – и поглядел на меня так, что я едва половник не выронила.

Айбике, если не считать ее “нейтралитета” в отношенческом конфликте с Лейлой, окончательно сделалась мне союзницей. Уговор наш держался крепко: я сняла с ее плеч хозяйство, она с моих – все то, в чем я была как слепой котенок: здешние обычаи, кому поклониться, кого обойти, чье слово что весит.

Да и бардак-то здесь царил именно потому, что слишком уж сильно смешались культуру. При том разобраться кто из них что в итоге делает – не сумели. Так и тянули все в разные стороны, как лебедь, рак и щука, а воз на месте оставался.

А что до Лейлы, а притихла. Не подобрела, нет, такие не добреют. Но как увидала, что я не в горнице слезы лью, а двором ворочаю, и оглан меня слушает, поубавила прыти. Кланялась теперь ниже, чем надо, и улыбалась слаще, чем стоило. От такой тишины у меня, признаться, спина чесалась пуще, чем от прежней грызни. Тихий-то омут, известно, кого в себе держит. Но это я отложила до поры, до времени. Велела только Любавушке с ее помощницами верными, за этой волоокой красной девицей хорошенько пригляд вести.

Дни за днями стали пролетать так, что я им и счет вести перестала, в дела окунувшись, а там и весть пришла.

Прискакал гонец, взмыленный, в русском кафтане. Привез грамоту от батюшки моего, князя. То бишь от батюшки княжны Евпраксии, чье тело я нынче пользовала.

Тимофей, читавший грамоту вслух, аж прослезился: князь-де собрался сам, в ближайшую седмицу, наконец-то, ехать к нам – свадьбу играть. Скрепить уговор. Отдать дочь по чести, при свидетелях, как договорено меж Русью и ханом.

И с того дня оглан стал куда чаще ко мне захаживать. Будто весть о том, что нам таки ж придется с ним породниться, только теперь до его головушки и дошла.

Глава 30

В основном, правда, то были обычные посиделки. Часто он и других девок звал, из наложниц, и тогда мы все чинно распивали чаи и перекидывались острыми и часто ядовитыми фразочками. Меня такие посиделки утомляли страшно, о чем я в итоге со всей наглостью Арслану и высказалась.

– Я думала, оглан, ты меня получше узнать хочешь. А выходит так, будто ты меня в стресс-тест отправляешь, – на эмоциях даже формулировку не поправила, снова привычным жаргонизмом припечатала.

Оглан, впрочем, похоже уже к моим странным словцам почти привык. Потому как даже не удивился.

– А как же ты хочешь? – спросил он. Но я на то фыркнула и подбородок задрала.

– Странно мне от взрослого мужчины слышать вопросы о том, как за девушкой ухаживать следует.

И вышла, как оскорбленная невинность. Ни дозволения не дождалась, ни попрощалась.

Нет, вот привык же, что девки сами на него вешаются.

Пусть отвыкает.

С того дня Арслан стал слать мне подарки. Ткани, янтарь, золото. Даже служанок-банщиц мне отдельных выделил. Нет, те-то, конечно дело знали, но я-то не этого хотела. А как же разговоры по душам? А как же обсуждения со спорами.

В очередной раз получив драгоценное ожерелье в бархатной шкатулочке, я уже даже глаза закатила.

И в ответ отправила Арслану ребус. Нарисовала сама, дала инструкцию, и отправила ему разгадывать.*

Пусть голову подключает, а не привычными тропками бродить пытается. А то решил, что со мной, как с прочими все просто будет. Ан-нет. Стоит ему это уже усвоить, что я другой сюда приехала.

На записку мне никакого ответа не последовало. И шкатулки приходить ко мне продолжили, но все будто бы даже по расписанию. Как в один и тот же час, что заставило меня задуматься, что Арслан уже тоже игру какую-то затеял.

Накануне того дня, когда ждали батюшку, он даже пришел за мной сам.

Уж смеркалось. Я как раз отпустила девок и сидела у окна, перебирая в голове, что еще успеть надобно до свадьбы. И тут – он, без свиты, без слуг. Одет по простецки, поди признай в нем оглана. Встал в дверях, плечом о косяк оперся.

– Идем, – говорит. – Покажу кое-что.

Я едва усмешку сдержала. Приходил так ко мне как-то Михалыч, еще в той, заводской жизни. Подпитый. В каптерку зазвать хотел. Я ему тогда зазывалку чуть и не отчекрыжила штыковой лопатой. По всему цеху гоняла, пока не протрезвел.

– Опять сокола? – я бровь приподняла, лицом не выдывая, что все ж заинтригована.

– Опять упрямство твое, – усмехнулся он и головой качнул. – Идем, не пожалеешь, маленькая княжна.

Когда он меня так называл внутри даже отзывалось что-то. Не то чтобы я себя маленькой ощущала, хотя тельце-то все еще отсавалось тщедушным, но вот когда он это так произносил, еще тоном отдельным от остальной фразой…

Приятно было. Чего тут еще скажешь.

Повел он меня наверх, на гульбище, крытую галерею под самой кровлей терема, откуда вся округа была как на ладони. Я там прежде не бывала. А вид открывался – дух захватывало. Степь до самого окоема, лес темной полосой, ручей серебрился, а над всем этим – небо, все в звездах, каких я в прошлой своей городской да закопченной жизни отродясь не видывала.

Мы постояли молча. Ветер был теплый, травой пах. Подворье уж спать устраивалось, потому до нас даже и голосов почти не доносилось.

– Красиво, – сказала я наконец. Просто так, от души, без всякой игры.

– Не ты первая это отметила, – тихо обронил Арслан. – Я приводил сюда Гюльназ.

Я замерла. Не дрогнула только потому что слишком расслабилась. Опять он за свое? Разозлиться ли мне? Обидеться?

Но вот он повернулся ко мне, и в глазах его не было той старой тоски, что я в тот раз у озера приметила. Тут было другое.

*не туда стараешься

Глава 31

– Долго я думал, – заговорил он медленно, будто слова из глубины доставал, готовился, кажется, к речи этой, – что после нее уж и не будет ничего. Что возьму жену по уговору, для союза с твоим отцом, и будет она сидеть в тереме тихо, как положено. Дитя родит, и ладно.

Он помолчал.

А я злиться и обижаться не торопилась.

– А приехала ты.

Я молчала. Сердце мое тоже пока не решилось, то ли колотиться ему от вдохновения с его слов, которые могут дальше последовать, то ли со злости, что опять меня с кем-то сравнивает.

– Приехала, – произнесла все же, потому что молчание наше затянулось.

Оглан хмыкнул. Оперся ладонями о перила, взор свой в степь устремляя. И глаза его, отразившие небо, казались сейчас почти черными.

– И все пошло наперекосяк, – продолжил он и хмыкнул этак беззлобно. – Не кланяешься. Споришь. Мужиков у амбара строишь. Мельницу мне починила, колодец. Народ тебя “нашей” зовет. – Он повернулся ко мне шагнул поближе. – Я думал тебя проверить, маленькая княжна. А вышло, это ты меня все это время проверяла.

– Есть немного, – выдавила я. На большее меня не хватило. Нежданно для себя самой, слова все порастеряла. Вот и выдержка моя, которая решила тут же слинять, едва я с Арсланом под открытым небом тет-а-тет очутилась.

Он засмеялся по-доброму. Я себе тоже улыбку позволила, напряжение чуть развеялось. И тогда-то он снова посерьезнел, взял мою руку в свою ладонь широкую, теплую. И чуть шерховатую от мозолей.

Последнее мне вдруг странно понравилось. Не изнеженный, это руки человека, который не лежит праздно на подушках с утра до ночи. А того, кто меч держал, кто работы не боится.

А ведь я так часто видела его в загонах с лошадьми, и там он управлялся с ними, как и другие мужики. Обучал, тренировками занимался. И сено с водой тоже таскал…

Странный он, этот оглан. И жена ему под стать значит приехала.

– Я жду, – сказал просто. – Жду, когда ты станешь мне женой. Не просто закладом для договора между Русью и Степью. А той, что встанет со мной рядом.

Вот ведь. И что прикажете на это отвечать?

Я, Аркадия Кузьминична, что за словом сроду в карман не лезла, что начальника отдела снабжения одним взглядом на место ставила, стояла и молчала, как девчонка. Потому как впервой за обе свои жизни не знала, что сказать. И, что хуже, чувствовала – щеки-то предательски заливает краской. Будь она неладна, эта Евпраксиина кровь.

Арслан углядел, конечно. И, кажется, ему это пришлось по душе.

– Молчишь? – поддразнил тихо. – Впервой тебя без ответа вижу.

– Не на все хохмами отвечать хочется, – пробурчала я.

Он не стал больше дразнить. Поднял мою руку и коснулся ее губами. Обжег почище прута раскаленного. Я даже глаза распахнула.

Но тут же и успокоилась, когда он речь свою проникновенную продолжил:

– Я тебя увидел, княжна. Но от подарков больше не отказывайся.

Я улыбнулась ему, уже не смущенно, а открыто и искренне.

– Может и не стану.

– Вот и не нужно, а то скажут, что оглан Арслан жене на золото поскупился.

Я глаза закатила на это.

– Ладно, не буду.

Мы еще немного постояли, глядя на небо и степь переливчатую. Арслан все так же держал меня за руку. И было в этом всем что-то спокойное. Точно наконец души наши стали друг другу откликаться по родственному.

– Идем вниз. Поздно. Завтра отца твоего встречать.

Проводил до моих покоев и там у дверей оставил. Шепнул правда что-то странное напоследок:

– Как войдешь, не пугайся, это мой тебе инаковый подарок, – и ушел.

А я внутри очутившись, прям чуть не рассмеялась.

Вместо резного стола у окна, который я использовала для работы с бумагами, стоял настоящий стол писаря. С подставкой для бумаг, с красивой чернильницей, песочек в отдельной шкатулочке, и бумаги этой самой целая стопка, а она ведь тут на вес золота была, все в основном на бересте писали!

Вот так подарок! Вот ведь… И правда увидел меня, наконец, Арслан! И, выходит, специально увел, чтобы тут в наше отсутствие все это устроили.

Спать ложилась я как во хмелю, хоть и капли в рот не брала. И нет-нет, да корила себя, что совсем расклеилась, сердце-то дрогнуло от такого подхода. Тут средневековье, политика, союз княжеств,... разве ж стоило давать волю чувствам? Тут голову на плечах держать надобно, а не сердцем таять.

Но сердце, дурное, не слушалось. И впервые с того дня, как я очнулась в чужом теле под чужим небом, мне сделалось… хорошо. По-настоящему, без оговорок.

Знать бы мне тогда, что это “хорошо” последнее перед бурей.

Глава 32

Батюшку ждали к вечеру. С утра все подворье встало на уши: мели, скребли, стелили, скотину к пиру резали. Меня обрядили в лучшее, косу заплели, кокошник новый водрузили. Взамен того, что в степи потеряла, Арсалан, как и обещал, аж три мне прислал. Один другого лучше.

Я и сама приоделась с охотой. Шутка ли! Совсем скоро меня женой назовут. И если раньше мысль эта во мне ничего не вызывала, то теперь даже любопытно было, что будет, когда нам с Арсланом не нужно будет о приличиях задумываться.

По прибытии князя, свадьбу следующим же утром провести обязались. Терем потому и готовили поспешно, хотя я так и не поняла, по чьим обычаям ее проводить станут. Выходило так, что тут, на границе земель, вопрос этот был спорный. За много лет оседлости моего оглана традиции перемешались.

Салейко рассказала мне коротко, как все пройти должно, и что брак наш будет вписан в официальную книгу. И этого, на самом-то деле, мне было достаточно. А уж ритуалы нужные проведем, как положено, какие скажут. Все ж я входила в семью мужа и обязана была принять его заветы.

Был полдень, когда объявили, что кто-то уже едет. Только вот был это не батюшка.

Сперва на дальнем холме взвилось облако пыли. Стража на частоколе всполошилась, затрубили рога. Я было решила, что князь Ярослав раньше срока поспел. Но Арслан, выйдя на крыльцо, вдруг переменился в лице, закаменел весь. И сквозь зубы процедил одно лишь слово:

– Бату.

Айбике, что стояла подле меня, охнула и побледнела.

– Кто таков? – шепнула я ей.

– Брат оглана старший, – отозвалась она едва слышно. – Беда, княжна. От него всегда беда. Не такой он, как наш оглан.

Всадники влетели во двор лихо, не сбавляя ходу, так что народ шарахнулся к стенам. Кони храпели, пена с удил летела. А впереди всех он, стало быть, Бату. Свистит, улюлюкает громче всех.

На коне несколько раз в свечку встал и по кругу проскакал, красуясь. Похож на брата и не похож в тот же миг. Та же стать, те же черные брови, черты схожие. Да только во всем прочем будто кривое зеркало. Где у Арслана спокойная сила, у этого наглость напоказ. Где у Арслана взор внимательный, у этого хищный такой, оценивающий, что у барышника на торгу. Оглядел двор, терем, остановился на брате и осклабился.

– Здорово, брат! – кликнул, лихо спрыгивая с коня. Идет развязно, что смотреть неприятно. – Хорошо устроился. Терем, мужики, бабы. Совсем обрусел, гляжу, в земле закопался. – Он повел носом, будто принюхиваясь. – Ей и пахнешь, Арслан. Землей да навозом. А должен конем да кровью.

– Зачем пожаловал, Бату? – голос Арслана был ровен.

Но они не подали друг другу руки, не стали обниматься, как то было в обычаях ордынцев. Стояли на расстоянии, точно и не братья вовсе.

– А по-родственному! – расхохотался Бату, точно мои мысли услышал. – Прослышал, братец мой женится. На русской. – Он поискал меня, оглядел нагло с головы до ног, так что меня всю передернуло, и щеки от злости уже заревом залило. – Эта, что ль? Тоща да бледна. И на ней ты честь нашего рода женить собрался?

Я зубами скрежетнула, но тут уж Айбике меня под руку взяла, придержала. Я на нее покосилась, и та головой едва заметно качнула. Мол, молчи, княжна. Не тот это, кому можно слово молвить не спросив.

– А я тебе подарок привез, – Бату не унимался, прищелкнул пальцами, не дожидаясь ответа брата. – Чтоб вспомнил, какие девы настоящему воину положены. Краса степная, лучшая, какую сыскать можно. Сам хан бы позавидовал.

Он махнул рукой. Из-за спин его воинов вывезли кибитку. А оттуда вывели женщину, закутанную в дорогие покрывала, под легкой полупрозрачной фатой.

– Гляди, брат! – Бату сам шагнул к ней и сдернул фату с лица. – Вот это – жена. Не то что твоя репа!

Я едва не задохнулась от наглости. На языке горечью разлилось, что Арслан до сих пор этого умника со двора не выгнал. С такими-то подарочками.

И уж хотела все ж высказаться, но тут пальцы Айбике на моем локте сжались так, что я даже от боли поморщилась.

Я к ней повернулась, чтобы шикнуть, чего это она, но Айбике на меня не глядела. Она смотрела на женщину, которую привез Бату. И лицо кетхуды было при том белее мела.

Служанка за ее спиной выронила из рук какое-то глиняное блюдо, оно грохнуло о доски, покатилось. Кто-то ахнул. Кто-то попятился. И такая тишина воцарилась на дворе, что едва ли не полет мушки услыхать было можно.

Я снова поглядела на эту женщину. Красива, спору нет. Черные косы, очи как уголья, кожа смуглая, гладкая. Хороша, ничего не скажешь.

А после поглядела на Арслана.

И сердце мое ухнуло в пятки. Оборвалось что-то внутри от той боли, что проступила на его лице.

Он стоял белый. Белее снега, белее полотна. Губы посерели, и глядел он на эту женщину так, будто покойника увидал, восставшего из могилы. Глаза распахнулись широко, и в них плескался ужас… Настоящий, ничем не прикрытый, какого я у этого сильного, спокойного человека и помыслить не могла.

– Не может быть, – проговорил он одними губами. – Этого… не может быть.

А Айбике, вдруг ко мне прижавшись, выдохнула едва слышно:

– Гюльназ.