Текст книги "Цветы в Пустоте (СИ)"

Автор книги: Александра Сергеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 36 страниц)

　　 Юнба сидела во дворце на высоком троне, такая неподвижная и так хорошо гармонирующая со всей этой планетой сразу, что с первого взгляда могло показаться, будто бы это статуя, а не человек – причём статуя, созданная какими-то Высшими Силами одновременно с самой планетой. Но вот она повернула голову к вошедшим в тронный зал, вот её взгляд скользнул по каждому из гостей, остановившись почему-то на лице Сильвенио, вот она неспешно сошла с трона – и стало ясно, что она всё ещё жива, хоть и той странной призрачной жизнью, которой дышало здесь из века в век всё остальное.

　　 – Мы приветствуем вас, посланники мира, – произнесла она, и все пришедшие почтительно ей поклонились. – Мы считаем своим долгом сообщить, что в вашем намерении проявить дипломатическую вежливость по отношению к нашему народу нет нужды, однако мы рады лицезреть вас своими гостями и без всяких церемоний. Скайрах-кьяр всегда к вашим услугам, посланники мира, мы с вами не воюем, и нет необходимости заключать какие-либо контракты. Поэтому предпочтительнее сразу перейти к побочной цели вашего визита.

　　 Видно было, что миротворцы, не ожидавшие такого приёма, совершенно растерялись поначалу. Только Мартин, для которого, похоже, нечто подобное было очевидно, открыто улыбнулся Юнбе и ободряюще коснулся плеч Сильвенио, чуть подтолкнув его вперёд. Тот понял, что говорить ему придётся всё же самостоятельно – впрочем, так, наверное, и должно было быть по всем правилам этикета.

　　 – Я… у меня к вам просьба личного характера… леди Юнба, если бы вы… – неловко начал он, запнувшись на середине фразы, затем взял себя в руки. – Моя просьба несколько эгоистична, леди Юнба. Я хотел бы попросить вас воспользоваться вашим даром видеть возможное будущее, чтобы вы сказали мне, стоит ли мне стирать некие воспоминания. То есть – скажется ли это на ком-то, кроме меня? Не подорвёт ли это основы моего… призвания? Эти воспоминания меня, признаюсь честно, очень сильно тяготят, но я не могу решиться пока заблокировать их, не зная точно, как это отразится на моей дальнейшей жизни. Или на жизни моих друзей и тех, кому я когда-либо должен буду помочь…

　　 Юнба смотрела на него очень внимательно, пока он говорил. В тусклых зелёных глазах светился отблеск её мысли – только отблеск, потому что мыслями, похоже, она была совсем не здесь, не в хрустальном дворце с непрозрачными стенами и ракушечной крышей.

　　 – Значит, ты хочешь избавиться от воспоминаний о пребывании в плену у Близнецов и хочешь знать, не повлияет ли это на твою судьбу Хранителя Знаний? – уточнила она медленно, взвешивая каждое слово не для себя – для него.

　　 Сильвенио резко побледнел, но решительно кивнул. Мартин украдкой сжал его руку.

　　 – Хорошо, – ясновидица кивнула в ответ, глядя на него всё так же внимательно. – Хорошо, мы посмотрим. И скажем тебе прямо сейчас. Однако за это ты должен будешь нам услугу, Сильвенио Антэ Лиам.

　　 – Какую? Я готов сделать всё, что вы попросите…

　　 Взгляд Юнбы стал на мгновение неожиданно очень ясным, словно и не смотрела она только что в одни ей ведомые дали несбывшегося.

　　 – Ты должен пообещать нам, что, какой ответ бы мы ни дали тебе сейчас, ты останешься верен своему слову и позже окажешь нам услугу. Когда придёт время и когда мы попросим. Это всё. Ничего конкретнее сейчас пока сказать нельзя, чтобы не породить ещё одну вероятность будущего. Твоё слово – всё, что нам нужно.

　　 Делегаты смотрели на официальную принцессу парсивиреуорренойцев с заметным изумлением: видимо, она ещё никогда не требовала ни у кого и ничего за свои услуги предвидения. У Сильвенио не было ни малейшей догадки, что за услугу она может с него когда-либо спросить. Быть может, это было как-то связано с тем её мрачным предсказанием о том, что однажды он каким-то образом поспособствует разрушению мира? В любом случае, ему оставалось только довериться ей и её дару. Больше всего на свете он сейчас желал перестать наконец ощущать реальность вокруг себя такой зыбкой и нестабильной. Он хотел быть уверен если не в собственном благополучии, то хотя бы в том, что проснётся на следующее утро там же, где засыпал. И ещё ему очень хотелось прекратить с ужасом смотреть на собственное отражение в зеркалах, с замиранием сердца ожидая, что в любой момент он может превратиться в одну из тех поистине жутких личностей, какими делали его в кошмарах Близнецы.

　　 – Я даю вам моё слово, что буду считать себя у вас в долгу до тех пор, пока не исполню то, о чём вы попросите меня в любой удобный вам момент.

　　 Глаза её снова безразлично потухли, как будто она до поры до времени потеряла к Сильвенио интерес. Наверное, так и было на самом деле.

　　 – Твоё решение пойдёт тебе на пользу и ни на что не повлияет. Только тебе будут иногда сниться по ночам плохие сны, которые, скорее всего, будут забываться при дневном свете. На будущем это не скажется никак.

　　 Если бы он тогда знал, чем всё в итоге обернётся!.. Может быть, в таком случае он бы не принял эти слова на веру, хотя, вполне возможно, что, приняв такое решение, он бы всё равно ошибся, но…

　　 Ещё некоторое время после того, как они вышли из дворца, он вместе с миротворцами бродил по мёртвому городу, безмолвно восхищаясь его красотами. Долго они, однако, задерживаться на Парсивиреуорреное не стали, потому что без жизни всякая застывшая красота не может притягивать душу достаточно сильно. Оказавшись на корабле, Сильвенио чуть ли не впервые со дня отлёта прошёл в свою каюту и сразу же занялся блокировкой ненавистных воспоминаний. Это оказалось, к счастью, довольно легко.

　　 Следующим утром он проснулся новым человеком.

　　 А вернее, он проснулся самим собой.

　　 Проснулся – и сам не понял, почему вздохнул вдруг с таким облегчением. Он помнил всё, что было до пленения Близнецами, помнил, как очнулся у них на корабле, помнил, каким образом от них сбежал и что было после – а вот промежуточный этап стал полностью его восприятию недоступен. Это было как-то странно и неуютно – как будто целый стеллаж с книгами вдруг неожиданно исчез из знакомой и любимой библиотеки, где известно было расположение каждой пылинки. Зато и спокойнее ему стало сразу же, душевная буря (он не знал сейчас, в чём была причина, но явственно ощущал следы её внутри) улеглась – а значит, принятое решение было единственно верным.

　　 И у него наконец-то началась новая жизнь. Та, о которой он мечтал – почти та, конечно, потому что для полного счастья ему всё же нужно было вернуться на Эрлану. Но и так было, признаться, довольно неплохо. Он был свободен, он был окружён заботой и умными, понимающими людьми, он имел возможность неограниченно читать всё, что попадалось в местных библиотеках, и неограниченно же бродить по самым одухотворённым местам Эль-Вирата. После стольких лет, проведённых в качестве раба на чужом корабле, теперь для него несказанным удовольствием было просто гулять там, где ему захочется. Мартин всюду ходил с ним: в театры, в оперу, на представления уличных артистов, на разные научные семинары и конференции, на презентации новых компаний, на бесцельные прогулки по рощам и паркам – казалось, он только рад сопровождать Сильвенио везде и всегда. Его общество Сильвенио нисколько не тяготило – с Мартином было ужасно приятно беседовать обо всём на свете, совсем как в старые времена, и он обнаружил внезапно, что очень, очень скучал по этой лёгкости в общении с кем-либо.

　　 Всё это было настолько натуральным заменителем полноценного счастья, настолько хорошей видимостью полной безопасности и комфорта, что Сильвенио даже перестал придавать значения тому, что может быть и как-то по-другому.

　　 Ночами он иногда вспоминал во сне про Близнецов: они приходили к нему и мучали его снова и снова, заставляя раз за разом проживать тот ужас, который он так старался навсегда забыть. Он просыпался задолго до рассвета с колотящимся в панике сердцем, с мокрыми от пота и сбитыми от его метаний простынями, а на утро он снова всё забывал и только недоумённо приподнимал брови в ответ на заявления Мартина о том, что он кричал ночью.

　　 А однажды ему приснился Аргза. Это был сон о том, что уже было когда-то: Сильвенио хорошо помнил этот день, который ему приснился. Тогда он ещё жил на корабле Паука, и они приземлились на какую-то планету, где у Аргзы нашлись очередные подельщики. Сильвенио тогда было как-то особенно грустно: это должен был быть День рождения Джерри, но, поскольку Джерри был мёртв уже очень давно, о дате этой, разумеется, помнил только сам Сильвенио. Поэтому он отпросился у Аргзы погулять возле корабля, дав слово, что не отойдёт дальше, чем его можно будет увидеть из главного обзорного окна кабины. Шёл сильный дождь, и Сильвенио вымок до последней нитки, что, конечно же, заметил только тогда, когда вернулся на корабль и получил ожидаемый озноб, уже оказавшись в тепле кабины управления.

　　 – Иди сюда, – сказал ему тогда Аргза, сидевший в капитанском кресле и смотревший на него с непонятной улыбкой. – Ты на мокрого цыплёнка похож. Простудишься так.

　　 Сильвенио шагнул к нему, повесив голову: он был всё ещё погружён в безрадостные мысли о сегодняшнем несостоявшемся празднике. Свои Дни рождения он на этом корабле не отмечал, а вот с Джерри праздники всегда были весёлыми. Аргза молча встал с кресла, молча подошёл к нему ближе и так же молча начал вытирать его волосы выдернутым из его личной ванной комнаты полотенцем. Полотенце пахло его травяным шампунем, запах которого Сильвенио знал наизусть. Почему эта деталь придавала ощущениям того дня какого-то невыразимого уюта. Почти… домашнего, что ли.

　　 Крупная капля медленно скатилась с его переносицы на кончик носа. Аргза приподнял его лицо, всё ещё обхватывая его голову полотенцем с обеих сторон, внимательно посмотрел на эту каплю, а потом наклонился и поцеловал его в нос, убирая её. Что-то такое неопознанное мелькнуло в его тёмных глазах, и мгновение спустя пират уже покрывал невесомыми поцелуями всё лицо эрландеранца, то ли правда убирая таким образом ещё не высохшие капли дождя, то ли ещё что. Сильвенио стоял, закрыв глаза и послушно запрокинув вверх голову, и никак не реагировал на волну этой внезапной нежности, охватившей варвара. Щёки у него горели, озноб быстро прошёл, изгнанный произрастающим откуда-то изнутри теплом. Спустя столько времени, он всё ещё был искренне уверен, что тогда это было всего лишь первым признаком поднимавшейся температуры и того, что он действительно заболевал. Рассматривать другие версии такого явления ему не хотелось совершенно.

　　 – Зачем вы это делаете? – спросил он, когда варвар отстранился.

　　 – С каких пор мне нужна причина, чтобы тебя целовать, пташка?

　　 – Нет, я… – он открыл глаза и посмотрел на него. – Я имею в виду, зачем вы так ведёте себя постоянно? То бьёте меня, унижаете, то целуете вот так… словно я и вправду вам дорог… Это так странно. Я совсем вас не понимаю. Почему вы делаете это всё? Почему вы ведёте себя так противоречиво?

　　 Аргза закончил вытирать его волосы и вернул полотенце обратно в ванную своей техникой. Затем он тоже на него посмотрел, всё ещё улыбаясь.

　　 – Потому что я так хочу. Вот и всё. Если ты меня злишь и мне хочется тебя ударить – я бью. Если мне хочется тебя поцеловать – целую. Если хочется трахать до потери сознания – делаю это. Что непонятного? Я просто делаю то, что я хочу. Такова политика моей жизни, и тебе пора бы давно с этим смириться.

　　 – Вот как…

　　 Честно говоря, Сильвенио ему даже завидовал немного. Он никогда не делал то, чего ему хотелось, а если и делал, то так редко, что это походило скорее на исключение, чем на правило. Его безоблачное детство до десяти лет было обозначено теми действиями, которые были предписаны в поглощаемых им книгах, или же теми, которые советовали ему родители, теми, которые диктовала ему его собственная природа, а уж она-то диктовала зачастую почти насильно. О жизни после десяти лет и говорить не стоило: у рабов вообще желаний никто не спрашивает. Когда же его мнением или желаниями интересовались, это всё равно неминуемо означало, что он должен выбирать лишь из того, что ему предложено. Или из того, что подразумевалось, хоть и не было произнесено вслух: так что даже в том случае он должен был угадывать желания чужие.

　　 На этом сон закончился. Сильвенио проснулся в своей кровати, в штабе миротворцев на Эль-Вирате, и до самого рассвета больше не мог заснуть. Он лежал, свернувшись ничком, и всё никак не мог отделаться от накатившей вдруг на него грусти. При мысли об Аргзе сердце отчего-то тоскливо сжималось. Ясная звёздная ночь за окном, просторная светлая комната, мягкая кровать, запах мяты, неизвестно как наполнивший комнату – всё вдруг показалось ему чужим, ненужным, но он списал это чувство на последствия того самого ритуала, которым Аргза так прочно привязал его к себе. Что ещё это могло быть?

　　 Утром того же дня, за завтраком в общей столовой, Мартин, который выглядел необычайно хмурым, поставил его в известность, пока они пили чай за одним столиком:

　　 – Знаешь, а ведь Паук призвал на службу откуда-то ещё почти триста кораблей. Я и не подозревал, что их у него так много. И он разослал их искать тебя. Несколько десятков, как я слышал, уже находятся в зоне опасной близости от Эль-Вирата – правда, пока ни одного нет непосредственно в этой системе, но до этого, похоже, недалеко. Хуже всего то, что Паук, судя по сообщениям от других наших штабов, дал приказ своим людям обыскивать и посольства миротворцев. Нам нельзя оставаться здесь надолго, но и поспешно убегать нельзя тоже, это навлечёт подозрения. Хотя… я думаю, мы можем подыскать тебе жильё где-нибудь подальше от города и попросить местных жителей не выдавать тебя. У них с нами довольно хорошие отношения, должно получиться.

　　 Сильвенио, ещё не отошедший от своего сегодняшнего сна, чуть заметно вздрогнул при упоминании Паука. Его глупое сердце тут же забилось сильнее – то ли от испуга, то ли от чего-то другого. И тут же пришла несколько неуместная мысль: он ведь теперь с Мартином, который тоже, наверное, далеко не всегда делает то, что хочется, и значит, они теперь с Мартином на равных. Это было приятно… и немного грустно. Получалось, что у порядочных людей ни при каком раскладе не может быть в жизни полной свободы. А у непорядочных… Нет, определённо, в этом мире не существовало никакой справедливости. В этом он имел несчастье убедиться ещё очень давно.

　　 – Я не могу подвергать опасности жителей, – возразил он. – Они ведь меня даже не знают…

　　 Мартин, казалось, о чём-то напряжённо раздумывал.

　　 – Не то чтобы я тебя не понимал… Но, Сильвенио, это ведь неразумно. До тех пор, пока Паук не успокоится и не прекратит поиски, ты не можешь считать себя в безопасности. А значит, тебе нужно скрываться, и один ты это сделать не сможешь. Разумеется, я останусь с тобой до тех пор, пока ты сам меня не прогонишь, и прошу прощения, если это заявление звучит слишком самонадеянно и навязчиво… Тем не менее, моей помощи может оказаться мало. Если я правильно понимаю дальнейшие наши перспективы, то нам довольно часто придётся заручаться поддержкой местных, потому что иначе, как бы хорошо мы ни прятались, нас в любой момент могут выдать. Мы не справимся одни, ты же понимаешь.

　　 А Аргза, наоборот, всегда говорил, что он справится сам. И справлялся, что характерно. Сильвенио, не отвечая, устремил взгляд куда-то за окно столовой, рассеянно помешивая ложечкой сахар в забытой чашке с чаем. Беспричинная грусть продолжала царапать его изнутри. Он очень хотел по крайней мере найти для своей грусти повод – и всё равно его не находил, потому что никакой логикой он своё состояние объяснить не мог. Казалось, грустно сегодня было от всего: от не желающих выветриваться из головы остаточных эмоций после сна, от того, что он до сих пор мог ощущать фантомные горячие поцелуи на своём лице, от безграничной преданности Мартина, готового идти с ним куда угодно без каких-либо вопросов, от необходимости скрываться и находиться в бегах, от того, что ему придётся, видимо, покинуть эту красивую планету, подарившую ему столько культурного насыщения, сколько не дарило ещё ни одно место.

　　 – Сильвенио, – продолжил Мартин уже мягче. – Не переживай. Я думаю, всё это закончится довольно скоро. Нам только нужно убраться подальше из зоны поиска, а даже если это и не удастся, то Паук скоро устанет и сам, я уверен. Не может же он искать одного раба слишком долго. Нам всего лишь надо продержаться до момента, когда он решит заняться более важными делами. И потом… мы ещё можем добраться до Эрландераны. Правда, мы не можем использовать для этого ни один из кораблей миротворцев, потому что всегда существует шанс, что Паук на всякий случай отслеживает все наши перемещения, а уж такой долгий путь мы точно не сможем пролететь, нигде при этом не засветившись. Зато мы могли бы попробовать долететь туда с пересадками, на каких-нибудь неприметных туристических кораблях. Так будет гораздо дольше, но и безопаснее – тоже. Я бы сказал, это вполне реальный шанс. Пусть даже это займёт годы, и всё же…

　　 Он снова не ответил. Чай уже совсем остыл, столовая почти опустела – все здешние миротворцы привыкли завтракать вместе, в одно и то же время. Он не знал в точности, чем остальные занимались в свободное от дипломатических миссий время, и, к своему стыду, обнаружил, что до сих пор этим даже не интересовался ни разу. Иногда они встречали других миротворцев во время их с Мартином прогулок про городу и его культурным местам, большую же часть дня те пропадали где-то ещё. Вероятно, творили свои бескорыстные добрые дела? Переводили старушек через дорогу, покупали детям конфеты и воздушные шарики, приносили игрушки в детские дома, кормили бездомных животных, усмиряли уличные драки? Он не знал и знать, на самом-то деле, не хотел: слишком велико было бы его разочарование, если бы правда оказалась иной. К сожалению, в его жизни это случалось и без того чересчур часто.

　　 – Сильвенио? – голос Мартина стал несчастным. – Ты меня слушаешь?

　　 – А? Да, да, Мартин, я слушаю тебя, прости. Просто задумался кое о чём…

　　 Тот проницательно вгляделся в его лицо. Сильвенио, смутившись, решил прикрыться хотя бы чашкой для вида и залпом выпил холодный чай. Не сказать, чтобы от этого чай сильно потерял во вкусовых качествах, холодным он был тоже неплох.

　　 – Ты ведь не против того, чтобы я полетел с тобой, Сильвенио? Я… я о том, что хотел бы остаться на твоей планете, если ты не возражаешь… Я хотел бы жить там, потому что это, признаюсь, является моей давней мечтой. И раз уж нам придётся лететь туда так долго, наверное, тебе лучше решить заранее, не против ли ты моего общества. Подумай – может быть, около десятка лет со мной для тебя окажутся слишком тяжёлым испытанием, а ведь и Эрландерана не такая уж большая, чтобы в случае чего перестать пересекаться совсем…

　　 К концу его речи Сильвенио не на шутку задохнулся от смеси самых разных чувств, обрушившихся на него в этот момент подобно ведру ледяной воды. При всём своём словарном запасе он не мог бы описать, какие конкретно эмоции им в этот миг овладели: были там и шок, и страх, и резкая боль в груди, и неверие, и даже толика злости – на себя самого и на глупые слова друга. Он потряс головой, пытаясь упорядочить мысли, схватил ладони миротворца своими и крепко сжал их, глядя ему в глаза и с трудом хватая ртом ускользающий воздух.

　　 – Что ты такое говоришь?! Неужели я как-то… неужели я каким-то образом оставил у тебя впечатление, будто твоё общество мне не нравится?! Если это так – я приношу свои глубочайшие извинения, друг мой! Потому что, заверяю, это в корне не так! Ты столько для меня сделал, ты спас меня, ты показал мне настоящую жизнь! Я обязан тебе всем! И ты думаешь, что после всего этого я вдруг не захочу тебя видеть?! Ты… ты лучший из всех, кого мне довелось встретить! Ты добрый, самоотверженный, смелый, образованный, умный, щедрый, всегда думаешь о других, а не о себе… Нет, я никогда не смогу испытывать к тебе даже малейшей неприязни, что бы ни случилось! Пожалуйста, не говори больше таких слов! Ты мой друг, и ты всегда им останешься, клянусь!

　　 Страдание наконец ушло с лица Мартина, и он робко улыбнулся, не выпуская его рук:

　　 – Значит, ты не возражаешь, чтобы я летел туда с тобой?

　　 – Нет! Я буду только счастлив! Мне не обойтись без тебя в этом пути…

　　 На этом тема была исчерпана, и Мартин, заметно просветлевший, начал с энтузиазмом рассуждать о том, сколькими рейсами примерно можно добраться до Эрландераны. Сильвенио слушал его и кивал время от времени. Только в уголках губ его притаилась привычная горькая складка: он не стал говорить другу, что до его планеты они не доберутся никогда. Сильвенио знал это так же твёрдо, как двадцать семь геометрических теорем Шамирада или точное количество атомов в своём теле. Теперь он был непоколебимо уверен, что ему уже не суждено в этой жизни вернуться домой – судьба, на его взгляд, довольно ясно дала это понять. Оставалось надеяться хотя бы на то, что Мартина, по крайней мере, не постигнет та же участь, что и Хенну – ведь она тоже обещала Сильвенио несбыточное.

　　 Потом они снова пошли гулять по городу. В центре открылась новая выставка "удалённого экспрессионизма", и Сильвенио затянул Мартина туда. Картины в этом стиле всегда считались более чем странными, и каждый зритель был волен вкладывать в них тот смысл, который был ему наиболее удобен. Сильвенио, предпочитавший более определённые направления, любил слушать или поверхностно считывать чужие мнения о каждой картине – а потом сравнивал их с замыслом самого художника, каждый из которых непременно приходил в галерею в день её открытия. Он ведь не собирался выведывать чьи-либо сокровенные секреты, заглядывал в чужой разум только одним глазком – кому это могло навредить? Никто даже не чувствовал.

　　 – Стакан! – говорил он позже, уже вечером, когда они с Мартином возвращались с прогулки. – Представляешь, это был стакан!

　　 Мартин целых десять секунд выглядел совершенно ошеломлённым: та картина, про которую они говорили, изображала что угодно, только не пресловутый стакан.

　　 – Гранёный, – продолжал Сильвенио, улыбаясь. – Обыкновенный гранёный стакан. Сэр Да'Огакх даже не вкладывал в это особого смысла! Просто стакан, понимаешь? Он сначала так его и нарисовал. А потом подумал, что выходит не презентабельно, и начал выливать на холст все попадающиеся под руку краски. Вдохновение, представляешь, накрыло его до такой степени, что он начал вычерчивать контуры этого самого стакана мёдом. Который, конечно, стёк и перемешался с красками и водой… И вот что в итоге вышло! А что думали по этому поводу все эти образованные сэры и леди!

　　 – Да, я помню, одна дама в меховом манто ещё громко убеждала своего кавалера, что там изображена… как она сказала, Сильвенио?

　　 – "Пчела, подвергшаяся радиоактивной мутации и ставшая профессором математики", конец цитаты.

　　 Мартин засмеялся, и Сильвенио, заражаясь его весельем, засмеялся тоже. И вдруг, в этот самый момент, смеясь со своим лучшим другом на тихой улице красивейшего из виденных им городов, в неоновом свете ночных фонарей, с лёгким сердцем и приятными мыслями – Сильвенио вдруг понял, что его отпускает. Грусть, владевшая им с утра, образ Аргзы, смятение от встречи с Юнбой Шимеи, тревога за будущее, горечь за прошлое – всё уходило из него прочь, испарялось куда-то к мерцающим на темнеющем небе звёздам. Он был свободен и счастлив, свободен и не одинок – лучшего сейчас и желать не представлялось возможным. Этот смех, первый искренний смех за столько времени, смех, разделённый на двоих, словно бы послужил неким условным сигналом, заставившим мрачное настроение окончательно улетучиться. Теперь он был убеждён, что всё будет хорошо, всё будет правильно, и неважно, как именно «правильно» будет. Его ждала впереди ещё целая жизнь – конечно, со своими трудностями и напастями, но это была его жизнь, которая теперь принадлежала ему целиком и полностью, а это и было сейчас главным.

　　 – Сильвенио, – произнёс Мартин тихо и как-то очень интимно, отсмеявшись. – Могу я поцеловать тебя?

　　 И он не стал возражать: лишь кивнул и сам шагнул к миротворцу. Переулок, в который они забрели, всё равно был пустынен, и они уже дошли почти до самого посольства. А Сильвенио так хотелось поделиться хоть с кем-нибудь распиравшим его изнутри счастьем, что ждать до возвращения в свою комнату он уже не мог. Пусть всё будет прямо сейчас и прямо здесь, решил он неожиданно даже для самого себя. Мартин подошёл совсем близко, взял его за руку, свободную руку несмело положил ему на плечо. Чего же ты ждёшь, хотелось сказать Сильвенио, счастье в нём требовало немедленного выхода, давило изнутри неуёмной энергией, а Мартин почему-то всё медлил и медлил, и Сильвенио не решался потянуться к нему сам, потому что это было бы…

　　 Как бы это было, он додумать не успел, потому что Мартин всё-таки поцеловал его в этот момент, и он ответил – с жаром, с благодарностью. Пожалуй, этот поцелуй был не таким волшебным, каким должен был стать тогда, когда он был бы для Сильвенио первым; но и так получилось достаточно хорошо. Ничего особенного, никаких дополнительных ощущений вроде участившегося пульса или сбитого дыхания, и, пожалуй, на самом деле это вполне можно бы было заменить простым объятием – с тем же эффектом. Его разум, привыкший каталогизировать, фоново сопоставил, что с Аргзой целоваться всегда вроде бы было как-то по-другому, но более точных данных не предоставил, так что полного анализа не получилось. Мартин, однако, казался довольным, все показатели его тела говорили об этом, и Сильвенио не стал разрывать поцелуй ради него, хотя секунд через двадцать поцелуй этот ему уже немного наскучил. В конце концов, ничего плохого в этом тоже не наблюдалось.

　　 Так в их дни добавилось ещё больше близости. Мартину нравилось его целовать, а Сильвенио нравились объятия – таким образом удовольствие получали оба. Ничего больше не изменилось: миротворец не настаивал ни на дальнейшем развитии отношений, ни на срочном отлёте. Всё так же неторопливо, всё в том же спокойном темпе их нынешней жизни, они изучали расписания дальних туристических рейсов, продумывали, что взять с собой в такой долгий путь, ходили по городу, взявшись за руки, неспешно целовались в тени парковых аллей и долго беседовали вечерами в чьей-нибудь из двоих комнате на самые разные темы.

　　 Что бы потом ни случалось, как бы ни менялся сам Сильвенио и его жизненный путь, много позже он всегда вспоминал этот период своего бытия с неизменной теплотой. Иногда, когда ему становилось особенно тоскливо и одиноко, когда испытываемые им страдания становились невыносимыми, он вызывал перед глазами образ сияющего от счастья Мартина и тепло его рук, переносился разумом на мирные тихие улочки Эль-Вирата – и, бывало, от одного этого ему становилось легче. Он старался не вспоминать лишь тот грустный оттенок неизбежности, который довлел над его сердцем всё это время.

　　 Только однажды Мартин дал ему знать о своих истинных желаниях: одним утром, проснувшись, Сильвенио обнаружил, что друг недвусмысленно склонился над ним, и, судя по расширившимся зрачкам и учащённому дыханию, думал он явно не о вегетарианском меню открывшегося в городе нового ресторана. Похоже, никаких активных действий он предпринимать пока не собирался, терпеливо ожидая его пробуждения, но Сильвенио очень хорошо видел, чего ему стоило это терпение.

　　 – Доброе утро?

　　 Мартин чуть ли не впервые не отозвался на приветствие, глядя на него несчастными глазами собаки, остро нуждающейся во внимании хозяина. От него веяло неприкрытым желанием, ещё не животным, но, тем не менее, очень сильным. Сильвенио машинально вжался спиной в простынь, борясь с порывом оттолкнуть его от себя.

　　 – Сильвенио, – даже голос у миротворца был более напряжённым, чем обычно, и в то же время каким-то очень тягучим, грудным. – Я знаю, что слишком быстро перехожу к… У вас, наверное, на это уходят годы, и, поверь, мне ужасно стыдно, что я себя так веду, но… я не могу так больше, Сильвенио. Ты – ты позволишь мне?..

　　 Он закусил губу, вжимаясь в постель ещё больше. Мартин, видя его замешательство, рискнул к нему прикоснуться: его руки бережно откинули одеяло, его губы коснулись шеи возле уха. Сильвенио задрожал, сам не зная почему. Воспоминаний о том, что с ним делали Близнецы, больше фактически не наблюдалось в его голове, однако его тело всё помнило, и, более того – это тело ещё помнило Аргзу. И больше телу пока совершенно не хотелось никаких излишних контактов.

　　 – Позволь мне, пожалуйста, позволь мне… – лихорадочный шёпот Мартина вызывал толпы мурашек по коже там, где он касался её горячим дыханием. – Я не причиню тебе боли, ты же знаешь, я никогда, ни за что не сделаю тебе больно, ты можешь даже ничего не делать, я же не требую, я хочу только… только… Позволь мне, ладно?..

　　 – Не надо…

　　 – Тебе нечего бояться, я позабочусь обо всём, я всё сделаю сам, ты даже не почувствуешь, я могу так, чтобы ты ничего не ощутил, я…

　　 – Мартин! – он упёрся в его грудь ладонями, держа его на расстоянии, и повторил уже твёрже, глядя ему в глаза: – Не надо. Если ты у меня наконец-то есть возможность выбирать… если ты даёшь мне эту возможность… то мой ответ – нет.

　　 Несколько секунд Мартин молча смотрел на него, словно бы не вполне осознавая смысл сказанных слов. Затем отстранился и сел на самом краю постели, криво, невесело улыбнувшись. Между ними повисло крайне неловкое молчание.

　　 – Прости меня, – заговорили они одновременно.

　　 Сильвенио кивнул, давая ему право высказаться первым. Мартин повернулся к нему, улыбаясь всё так же печально.

　　 – Прости. Я не должен был, я знаю. Просто ты такой… такой красивый. Я не сдержался. Но я всё понимаю и впредь себе такого не позволю, тебе не о чем волноваться. Я понял и принял твой ответ… Спасибо уже за то, что ты и так долго терпел мои ужасные домогательства, спасибо за то, что подарил мне немного моего эгоистичного счастья.

　　 Сильвенио сел в кровати и решительно обнял его обеими руками, уткнувшись лбом в его плечо.

　　 – Мартин, ты… Ты снова неправильно всё понял. Почему ты всегда всё так драматизируешь и сгущаешь краски? Ты нравишься, мне, правда. И я уже говорил, почему. Я просто… не хочу сейчас такого. Раньше у меня никогда не было выбора. Паук заставлял меня… леди Хенна считала отказ оскорблением… подозреваю ещё, что и Близнецы внесли свою лепту в мою неприязнь к… такого рода взаимодействию. Не обижайся, пожалуйста. Дело не в тебе, ты же знаешь. Просто теперь, когда ты показал мне свободу, я хотел бы не заводить пока подобных отношений. Я хочу, пока есть возможность, пожить без всего этого. То есть, для себя, понимаешь? Посвятить свой разум тому, для чего он предназначен: поиску и сбору информации, познанию Вселенной. А физические отношения всегда этому только мешают, на мой взгляд. Во всяком случае, они ещё ни разу мне не помогали. Но если – если я решу, что мне всё-таки нужно это, то ты будешь единственной возможной кандидатурой, обещаю! Только ты. А до тех пор… ты можешь просто, ну… побыть рядом? Мне необходима твоя поддержка. Твоя дружба. И мне… нравятся объятия. И я могу потерпеть поцелуи… Так что? Ты согласен оставить всё, как есть?