Текст книги "Цветы в Пустоте (СИ)"

Автор книги: Александра Сергеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 36 страниц)

　　 Потому что это было хуже всего, что он мог себе когда-либо вообразить.

　　 И его новые знакомые, конечно, тут же улыбнулись ему ещё добрее. И сказали хором:

　　 – Добро пожаловать на корабль Близнецов, Сильвенио Антэ Лиам.

ГЛАВА 13. Мак

«Путники терпеливо ждали, когда проснётся Трусливый Лев; он слишком долго дышал отравленным воздухом макового поля. Но Лев был крепок и силён, и коварные маки не смогли убить его.»

　　 Сильвенио шёл по бесконечному зеркальному коридору. Не только стены, но и пол, и потолок здесь тоже были зеркальными, и отовсюду, со всех направлений на него смотрел он сам, испуганный и полностью обнажённый. Он догадывался, зачем у него отобрали ещё и одежду: чтобы заставить смутиться ещё больше, заставить начать бояться собственного отражения. Сильвенио и раньше, вообще-то, никогда не любил зеркала, хотя и не избегал их по жизни. Теперь же собственный вид, многократно повторенный и переломленный, вызывал в нём почти что дурноту: зеркала безжалостно показывали ему и безобразный шрам в виде выжженного вокруг его правого глаза паука, и постыдный ошейник, узкой металлической полоской оттенявший бледную шею (не зря он всё же прятал его за высокими воротниками!), и позорные яркие следы, молчаливо свидетельствующие о его обоюдном предательстве – синяки, укусы и засосы, принадлежащие равно как Аргзе, так и Хенне. Он не помнил, правда, чтобы Хенна оставляла ему нечто подобное на прощание, потому что при всей своей горячности она старалась быть с ним максимально осторожной в их единственную совместную ночь, но допускал мысль о том, что он мог эти следы просто проглядеть или они могли проявиться позже, потому что они очень чётко отличались теперь от меток варвара.

　　 И, конечно, зеркала в полной мере демонстрировали ему разнообразные, покрытые сейчас засохшей серебряно-красной коркой порезы по всему телу, число которых с каждой ночью всё увеличивалось.

　　 Красный огонёк, за которым он следовал последние несколько суток, в какое-то мгновение вновь вспыхнул в одном из зеркал – значит, прошёл ещё один день: это был условный сигнал, который Сильвенио приучился считать чем-то вроде заката Солнца. И появление его не сулило ничего хорошего. Именно сейчас, когда глаза у Сильвенио уже невыносимо слипались, а мышцы сводило от усталости – именно сейчас ни в коем случае не следовало останавливаться, раз красный огонёк снова дал о себе знать. И точно: коридор позади него резко покрылся сеткой трещин, а потолок начал осыпаться осколками. Стены задрожали, завибрировали, предупреждая о том, что приближалось из-за поворота, и Сильвенио уже мог видеть ползущие вдоль многочисленных трещин щупальца липкой, смертоносной темноты. Драгоценные секунды ушли на то, чтобы понять, где заветный огонёк – лишь отражение, а где – настоящий, и только потом Сильвенио кинулся в открывшийся проход, а на него отовсюду сыпалось стекло, и он едва мог прикрыть хотя бы глаза. Коридор ходил ходуном, облако темноты, разрушая всё на своём пути, неуклонно ползло следом за бегущим из последних сил человеком, и кровь из рассечённого лба заливала ему лицо, мешая смотреть по сторонам. Пол осыпался тоже. Бежать было очень, очень больно.

　　 Ты же не думаешь, что сможешь убегать бесконечно, малыш?

　　 Интересно, почему все вечно называют его малышом, подумалось Сильвенио вдруг, хотя сейчас его мысли должны были быть заняты исключительно собственным спасением. Но, в самом деле, это ведь было совершенно нелогично: он был под два метра ростом (хоть и неестественно для такого роста худой и тонкий), он был выше среднестатического человека, как и все эрландеранцы, и уже давно не являлся ребёнком. Ему уже почти исполнилось двадцать один, и, хотя он должен был выглядеть сейчас несколько младше, если бы имел счастливую спокойную жизнь, в данный момент это было не так, и он не понимал, почему все окружающие продолжают всячески намекать ему на…

　　 А теперь ты думаешь, что сможешь отвлекать нас заведомо не нужными нам мыслями и убегать одновременно. Похвальная самонадеянность, малыш, но это не поможет. Тем более, что это всего лишь первый этап. А ты уже почти выдохся.

　　 Нет, он не выдохся, ни в коем случае. Он ускорился ещё больше, лихорадочно стирая кровь с глаз и пытаясь не обращать внимания на порезы. Мириады сверкающих осколков с диким звоном сыпались на него со всех сторон, некоторые особенно крупные так и норовили ему что-нибудь отрезать. Так он лишился одного уха и двух пальцев на правой руке. И из каждого осколка, разумеется, на него всё ещё смотрели его тысячекратно умноженные отражения, только в темноте ничего не отражалось и не сверкало – но он туда не хотел. Красный огонёк, по-прежнему издевательски маячащий где-то впереди, не давал ему остановиться.

　　 Ты занятный. Правда. Нам нравится.

　　 Он всё ожидал, когда же это прекратится. В предыдущие несколько дней вся эта безумная тряска прекращалась примерно через три минуты после того, как появлялся красный огонёк, но сейчас по его подсчётам прошло уже по крайней мере минут семь-восемь, и он, конечно, уже дико устал. Словно бы потворствуя его желанию отдыха, один впечатляющих размеров треугольный осколок, отделившись от потолка, обрушился на его ногу, и ступни больше не стало. Он закричал, не помня себя от боли, и неловко упал на рушащийся пол, едва успев в последний момент отвернуть лицо от зеркальных зубов, которыми пол ощерился. В любой другой подобной ситуации у него бы давно включился Контроль, или, по крайней мере, он бы потерял от болевого шока сознание, но сейчас, когда Контроль у него отобрали, а его чувствительность специально понизили ровно до того предела, чтобы он не мог спастись через небытие и при этом ощущал всё, что им необходимо – сейчас он мог только лежать и смотреть на подбирающуюся всё ближе темноту, потому что ползти дальше на руках было бы ещё большее самоубийство.

　　 Когда живая тьма накрыла его целиком, он крепко зажмурился и обнял себя руками. Вокруг него образовалось подобие эластичного кокона, не позволяющего тьме растворить его в себе, но кокон не защищал его от инстинктивного, древнего ужаса, который тьма несла с собой, как не защищал и от бесчисленного множества голосов, которыми тьма говорила. Больше он ничего не ощущал – ни холода, ни уже даже боли, только слышал голоса и чувствовал непреодолимую панику, просачивающуюся через всё его существо.

　　 Не сопротивляйся, детка.

　　 Он закрыл уши руками, всё ещё чересчур чётко различая в голосах темноты один-единственный, слившийся из двух. Темнота разъедала его кокон, начиная с ног. Он сделал глубокий вздох, хотя воздуха у него уже совсем не осталось, и всё-таки решился ответить:

　　 Не называйте меня так, пожалуйста… Я знаю, чего вы добиваетесь. И я не позволю этому произойти. Пусть я могу только защищаться, но я буду защищаться до последнего, потому что вы несёте мне даже не смерть, а то, что гораздо хуже смерти… И я хочу предупредить: однажды я уже уничтожил сущность, пытавшуюся играть с чужим разумом. А то, что делаете вы – это ещё ужаснее.

　　 Его кокон засиял ровным ярким светом, заставляя темноту, уже жадно облизывавшую ему искалеченные ноги, отступить как можно дальше. Он призвал всю свою силу – и остальные чувства начали понемногу к нему возвращаться, а голоса чуть поутихли. Кажется, его мучителям это даже понравилось. Он услышал их переливчатый смех.

　　 О, Храбрый Портняжка, надо же! Ты слышал о такой сказке, детка? Мы можем её тебе рассказать. Мы можем рассказать тебе много-много сказок, потому что ты нам правда очень-очень нравишься. Твоя смелость похвальна – и бесполезна, увы. Ты потом узнаешь, почему так… мы расскажем тебе, если пройдёшь хотя бы первый этап.

　　 Он задрожал, на всякий случай усиляя свою защиту, но страх уже сделал своё дело: его кокон, только что сиявший так ослепительно, стал расходиться трещинами, как до того трескались и ломались проклятые зеркала. Дышать было уже совершенно нечем. Неведомые чужие голоса становились всё громче, гудели единым роем всё невыносимее, и Сильвенио остро ощутил: ещё немного, и у него потечёт кровь из ушей от такого напряжения. Впрочем… какая теперь разница, должно быть. Подумаешь, лопнувшие барабанные перепонки. На мгновение им овладело пугающее безразличие и не менее пугающее искушение: просто сдаться. Прекратить сопротивление, и – будь, что будет.

　　 Остановите это!!! Пожалуйста, остановите!!! Я не хочу так!!!

　　 Его кокон вспыхнул снова, но сияние его на этот раз было уже каким-то нестабильным, словно бы умирающим. Он забился, пытаясь стянуть прилипающие к нему омерзительные отростки темноты руками, но увязал в них только больше.

　　 Вот видишь, ты уже сдаёшься. Чего ты боишься, малыш? Ты даже не пытался посмотреть на это с другой стороны. А ведь на самом деле бояться, в общем-то, нечего. Попробуй это. Попробуй просто получить от этого удовольствие. И ты увидишь, ты узнаешь, как это хорошо. Мы хотим только подарить тебе свободу – такую, о которой ты и мечтать никогда не смел.

　　 Его прошиб холодный пот от этих слов. От спасительного кокона оставался уже маленький клочок пульсирующего света. Мир мерк вокруг стремительно и неуклонно.

　　 Ваша свобода… не та, которая мне нужна. Вы предлагаете мне безумие… Я не хочу этого! Я не допущу этого. Я буду счастлив, если просто вернусь домой. Пожалуйста?.. Мне ничего от вас не нужно. И я никогда не делал вам ничего плохого… я… я почти никому не делал, если на то пошло. Я старался, во всяком случае… Тогда почему вы поступаете так со мной? За что?..

　　 Снова – радостный, искренний смех: наверное, он и правда выглядел до забавного жалко в их глазах, с этими своими попытками цивилизованно поговорить. Какая цивилизованность, в самом деле? Он говорил с чистыми сумасшедшими, с больными людьми, которые, возможно, и людьми-то не являлись уже по большей части, и очень глупо с его стороны было ждать хоть какого-то проблеска логики в их разговорах. У сумасшедших, как известно, логика всегда своя собственная.

　　 Больше никакого ответа не последовало. Тьма наконец поглотила его без остатка, хотя он продолжал бороться до самого конца. Не было боли, не существовало больше времени и пространства. Голоса ворвались в его голову, раздирая её изнутри, и больше он ничего не видел и не слышал.

　　 Он умирал.

　　 Он…

　　 ***

　　…проснулся.

　　 Близнецы Лиланда, разумеется, были всё ещё рядом. Руки Лилея мягко обнимали его со спины, локоны Лилео щекотали его щёки и шею. Лилей сзади поддерживал его голову, чтобы у него во время очередной отключки не завалился, перекрывая дыхательные пути, язык, Лилео же, усевшись на его коленях, обхватывала нежными тёплыми ладошками его виски и делала основную работу по проникновению в его разум. Иногда они менялись, хотя Лилео, несомненно, была в плане непосредственного проникновения более одарённой, а у Лилея лучше получалось следить за их физическими телами на время каждого такого "путешествия". Но картинки, то, что было "внутри" – они всегда, всегда придумывали неизменно вместе. Сценарий, сюжет, детали, декорации, спецэффекты – у них всё было согласовано друг с другом.

　　 Только Сильвенио, разумеется, никакого участия в обсуждении не принимал, да и не слышал никогда, чтобы эти двое обсуждали что-то вслух.

　　 – О, – сказала Лилео в этот раз, и удивлённо-обрадованное выражение её невинного лица, казалось, никогда не надоедало ей в такие моменты. – Смотри-ка, братик, наш Храбрый Портняжка очнулся! А всё-таки глазки у него прелестные, не правда ли?

　　 – Правда, сестричка! А какой голосок! Или он звучит по-другому, когда наш маленький смельчак не открывает свой чудный ротик?

　　 – Но он кричал, братик. С открытым ртом.

　　 – Верно. Но это был другой рот, сестричка. Не тот, который снаружи.

　　 Пока они спорили, Сильвенио машинально оглядел себя. Естественно, его одежда была цела, целы были и все его конечности, и на всём теле не обнаруживалось по ощущениям ни единого пореза, но все раны, полученные им там, "внутри", тем не менее, болели ничуть не менее сильно, хотя в реальности их не существовало. И, естественно, он ни на секунду не покидал не только корабль, но и даже капитанскую рубку, где находился с самого момента своего сюда попадания. Каждый раз он просыпался в одном и том же положении: сидя на полу у ближайшей к консоли управления кораблём стене, прикованный к этой стене такими мощными магнитными наручниками, что он едва мог оторвать от неё руки на несколько сантиметров – и то с немалым трудом. В остальном же Близнецы в буквальном смысле вертели им, как хотели, благодаря тому, что наручники были отдельными друг от друга и их можно было перемещать по всему пространству стены; иногда Близнецы, когда им наскучивало мучить его разум, просто играли им "в куклы", и в такие дни Сильвенио явственно чувствовал себя Алисой, которую силой затащили на чаепитие вконец спятившего Шляпника. Он не знал, снимали ли его с этой стены в те часы, когда он просто отрубался, истощённый и измождённый, однако естественные нужды, в любом случае, почему-то не беспокоили его так уж сильно.

　　 – Милый, – Лилео, отвлекая его от анализа собственных ощущений, ласково потрепала его за щёки. – Мы решили, что ты просто обязан нам что-нибудь сказать, а то ведь мы до сих пор так и не слышали твоего голоса тут, снаружи, и это, конечно, ужасно невежливо с нашей стороны – так и не дать тебе сказать ни словечка за все эти дни. Но я уверена, что твой голосок понравится нам и здесь.

　　 Он устало поднял на неё глаза: его левая нога в том месте, где в иллюзии с зеркалами ему отрубило осколком ступню, болела нестерпимо остро, и ему всё ещё казалось, что он может видеть несуществующую лужицу крови под ней, продолжавшую увеличиваться. Логично, что у него не было абсолютно никакого желания разговаривать. Всё, чего он хотел бы – это снова упасть в беспамятство. Или, быть может, глоток воды для начала. И… душ? Да, всё это было бы просто замечательно.

　　 – Ну же! – Лилей, теперь сидевший на коленях справа от него, совсем не ласково схватил его за лицо и насильно заставил его открыть рот. – Скажи что-нибудь!

　　 – Лапочка, – уговаривала Лилео.

　　 – Живо, – нажимал Лилей.

　　 – Солнышко, ну что же ты, порадуй своих крёстных фей, – не сдавалась Лилео.

　　 – Не то нам придётся заставить тебя кричать и тут, – продолжал Лилей.

　　 – Будь хорошим мальчиком, – добавили они хором.

　　 И при этом обоим, разумеется, прекрасно было известно о том, что его даже не нужно заставлять. Если бы им просто вздумалось у него что-нибудь спросить напрямую – и он бы ответил, не мог бы не ответить, он вынужден был бы сдать им всё: подробный план корабля Паука, технологию взлома правительственных сайтов, технику запретной магии, прочтённую им когда-то по чистой случайности. Он бы вынужден был выдать им абсолютно любую информацию, которой была забита его многострадальная голова, потому что информация эта у него из головы не имела свойства удаляться, даже если была ему не нужна; и эти двое были достаточно умны и достаточно опытны, чтобы с помощью этой информации захватить власть во множестве галактик. Но дело было именно в том, что они никогда его ни о чём не спрашивали: они знали, что он не может не ответить на прямой вопрос, но никогда этих вопросов ему не задавали. Только в его собственном разуме, именно тогда, когда отвечать как раз было необязательно. Может быть, они считали, что так будет… веселее.

　　 – Пожалуйста, – выдохнул он. – Пожалуйста, не будите меня…

　　 И только после этого он упал в сон без сновидений.

　　 Последнее, к его величайшему сожалению, было явлением крайне недолговечным.

　　 ***

　　 Шаги давались тяжело.

　　 Очень, очень тяжело, но ему нужно было двигаться, непременно двигаться вперёд. Руки постоянно затекали, но совсем опускать их тоже было нельзя – иначе он гарантированно свалится. Падать определённо не хотелось: справа от него бушевало бесконечное море огня, изредка для острастки лизавшее подушечки его пальцев на вытянутой для баланса правой руке и подпалившее ему край правой штанины, слева неистовал ледяной буран, из-за которого левая рука и левая половина лица были сплошь синие, замороженные, и управлять этой стороной было ещё труднее, чем правой.

　　 И он шёл босиком по возвышавшемуся над двумя бездонными пропастями лезвию, которое истончалось с каждым шагом.

　　 Как это случилось с ним? Сильвенио не помнил. Он знал только, что шёл так уже достаточно давно. Должно быть, целые годы, потому что изначально он, насколько ему было известно, шёл по широкой железной плите, а теперь то, что осталось от этой плиты, безжалостно резало ему ноги. Остриё лезвия вонзалось в его босые ступни тем глубже, чем дальше он продвигался, и густая серебристая кровь уже давно отмечала его путь. С правой стороны лезвия кровь мгновенно высыхала и либо застывала на железе жуткими бурыми разводами, либо испарялась и добавляла в воздух свой отчётливый узнаваемый привкус. С левой стороны кровь замерзала, не успевая даже добраться до того уровня лезвия, ниже которого из-за бурана ничего уже разглядеть было нельзя, а иногда, повинуясь беспрерывно мечущемуся между двумя сторонами ветру, кровавые испарения справа снова превращались в жидкость, стоило им попасть под порывы холодного воздуха, и оседали на его лице и одежде хаотичными тёмными брызгами. Ветер, к слову, кажется, считал своим любимым занятием мешать Сильвенио идти всеми доступными способами: бил в лицо, обдавая поочерёдно жаром и холодом, подсекал под колени, толкал со всей силы влево и вправо, и Сильвенио удерживался до сих пор только благодаря тому, что приучился уже за время жизни на пиратском корабле держать равновесие даже в таких невыносимых условиях. Боль в разрезанных ногах грозила вскоре лишить его сознания, и неизвестно, почему этого не произошло до сих пор; правая сторона его тела была обезвожена, и даже пот, до того покрывавший каждый миллиметр кожи с этой стороны, уже давно высох и теперь напоминание о нём осталось лишь в виде липнущей к телу одежды; левая сторона его тела перманентно сотрясалась дрожью и была уже нечувствительной, ухо и рука с той стороны готовы были в любой момент отвалиться, как уже отвалился недавно мизинец на ноге, когда эрландеранец неосторожно решил отдохнуть хотя бы немного.

　　 Никогда в жизни ему так сильно не хотелось заплакать. Кажется, он и плакал, потому что никого вокруг в обозримом пространстве не наблюдалось: он был в этом Аду совершенно один на этот раз. Но плакал бесслёзно и беззвучно – слева слёзы уже давно образовали ледяную корку от глаза и до подбородка, справа слёз просто не осталось, а горло – горло чудовищно расцарапывали изнутри и холод, и жажда, с одинаковой силой.

　　 Но ему всё равно приходилось идти дальше. Ему необходимо было двигаться вперёд, потому что сзади на него неотвратимо надвигалось облако чернильной тьмы. Всего две вещи он знал сейчас наверняка: ему было ни в коем случае нельзя позволить тьме себя захватить, но и умирать, малодушно сбросившись куда-нибудь в сторону – нельзя было тоже, потому что и в том, и в другом случае его ждало нечто, что было хуже смерти. Кто-то – кто, интересно? – определённо проверял его, это говорили все его инстинкты, и этому кому-то, очевидно, важен был совсем не результат. Сильвенио и сам понимал, что у него нет ни единого шанса когда-нибудь дойти до безопасного места, и тем бессмысленнее был его путь, однако что-то подсказывало ему, что тому, кто его проверяет таким образом, важно само его стремление, важно посмотреть, будет ли он бороться или же сдастся, и если сдастся – то он не очнётся уже больше никогда, ни в одном из миров, ни в одной из реальностей, а если нет… то кто знает, что тогда? У него была только эта бессмысленная, нелогичная, глупая надежда, и отчего-то казалось, что если он предаст эту надежду и позволит себе умереть сейчас, то лишится не только будущего, но и прошлого, и его имя канет в забвение навсегда.

　　 Прошлое… Он не знал, существовало ли оно на самом деле. Воспоминания о прошлом казались очень далёкими, очень смутными, недостоверными какими-то. Периодически чьи-то лица всплывали перед почти ослепшими за годы этой непрекращающейся пытки глазами, чьи-то образы, чьи-то голоса… Он помнил лучистые зелёные глаза своей матери, помнил улыбку своего отца. Помнил уверенный ритм чьего-то большого сердца, который так приятно было слушать, тепло чьих-то сильных рук, чьи-то огненно-рыжие волосы, чьи-то полные алые губы, чью-то зелёную спецовку, пропитанную красной кровью, чей-то мягкий, миролюбивый голос, звавший его с такой нежностью и горечью – но кому это всё принадлежало? Судя по этим крошечным фрагментам его жизни, он был когда-то окружён заботой и любовью – тогда где сейчас все эти люди? Были ли они когда-нибудь на самом деле? Были ли у него хотя бы родители? Существовал ли он сам когда-то? Или, может быть, он действительно жил, только был ужасным грешником и умер, а это – его расплата?

　　 Сильвенио не знал ничего из этого, но продолжал упрямо идти вперёд – такой маленький по сравнению с миром двух стихий, такой ничтожный. Одинокое, потерянное, забытое всеми и забывшее всех существо, преследуемое неведомым злом, идущее без цели и без смысла и имевшее только такую же ничтожную призрачную надежду – вот кем он был, и вот кем он, похоже, будет теперь всегда.

　　 Вот только – не всегда. Лезвие истончалось, заострялось, сужалось, постепенно превращаясь в ниточку, на которой висела его жизнь. Лезвие всё сужалось, тьма наступала всё быстрее и нетерпеливее, жар и холод всё усиливались, а ветер ненавидел его с каждой минутой всё больше. И – у него кончались силы. Совсем. Как физические, так и духовные.

　　 Так что, в общем, было неудивительно, когда он всё-таки споткнулся. Один неловкий поворот искалеченной, окровавленной стопы, одно неуклюжее движение одеревеневшей левой рукой – и он уже летит вниз, не в огонь, который его расплавит, и не в бурю, которая сделает его цельным куском льда. Он летит вниз, лбом точно на лезвие, и он бы, может быть, и попытался бы ещё выровняться хоть как-то, попытался бы вернуть равновесие, но в этот момент лезвие внезапно стало запредельно острым и разрезало обе его ноги до самых коленных суставов, и он успел только закричать.

　　 Прежде чем его просто разрубило пополам и он…

　　 ***

　　…проснулся.

　　 Глубокий вдох дался ему с трудом, и, тем не менее, сделать его было величайшим удовольствием из всех, доступных ему на данный момент. Хотя нет – пожалуй, самым большим удовольствием всё же было не дыхание, а вернувшийся к способности ясно мыслить разум. И, конечно, его тело снова было в полном порядке: ни следов обморожения, ни красноты ожогов, ни крови. Зато трясло его сейчас самым натуральным образом, теперь уже – всё тело, а не половину. Щекам было мокро: значит, всё-таки не сдержался, жаль. Все мышцы ныли и болели, ноги ниже колен он не чувствовал вообще, хотя и подозревал, что это – лишь следствие испытанного шока, и позже вся гамма фантомных ощущений вернётся к нему в полной мере, стоит ему лишь немного успокоиться.

　　 – Больно, наверное? – в этот раз "загружал" картинку Лилей, и он же сейчас сидел на его бёдрах, обхватив ладонями виски, ему же и досталась сегодня роль сочувствующего.

　　 Лилео, поддерживавшая его сзади, смеялась и зачем-то прижималась раскрытыми губами к его шее. Лилей погладил его по щеке, вытирая слёзы, поцеловал возле носа. Надо сказать, это нисколько не утешало, но он не решался как-то уклониться от их прикосновений: в прошлый раз, когда он попробовал попросить, чтобы его оставили в покое, они решили, что у него осталось предостаточно сил для нового "путешествия", раз он всё ещё что-то соображает. В общем, перечить им было ещё более чревато, чем Аргзе.

　　 – Можно мне… можно мне стакан воды, пожалуйста? – горло всё ещё царапало, голос был какой-то неузнаваемый и совсем хриплый.

　　 – Ещё рано, – загадочно отозвался Лилей, нажимая на кончик его носа пальцем.

　　 Сильвенио закрыл глаза.

　　 – Могу я уточнить, для чего рано?

　　 – Для угощений, – ответила Лилео ещё загадочнее, и они с братом наконец-то оставили его одного.

　　 Распорядок дня у Сильвенио теперь не отличался разнообразием. Либо он пребывал в искусно устроенной Близнецами иллюзии внутри своего разума, либо наблюдал за их общением и упомянутой уже игрой "в куклы", как они это называли, либо просто спал без сновидений, восстанавливаясь. Впрочем, восстановиться нормально ему не дали ещё ни разу, потому что Близнецы возвращались всегда слишком быстро – похоже было, что они сами едва ли спали пару часов в сутки, но при этом выглядели почему-то всегда бодрыми и полными жизни – и, вернувшись, погружали его в новый кошмар.

　　 Сначала кошмары были простыми.

　　 Что, разумеется, нисколько не уменьшало того факта, что это всё-таки были кошмары.

　　 Время было неоднозначно, расплывчато, и он не знал, когда он увидел тот или иной кошмар. Дело было даже не в его восприятии времени, перманентно находившегося теперь в состоянии отключения за ненадобностью – нет, теперь дело было просто в том, что реальности для него больше не существовало как таковой, вернее, он не знал, является ли реальностью хоть что-то из того, что с ним происходит. И потом, он мог прожить дни, годы и даже столетия в очередной иллюзии – и обнаружить, что прошло всего несколько минут там, в маленькой комнате с магнитными наручниками и неизменной стеной. Близнецы не уставали придумывать всё новые сюжеты, получая какое-то извращённое удовольствие от его мучений, подтачивали день за днём его волю и рассудок, и он уже не мог точно сказать, были ли сумасшедшими они или же он сам, потому что с этим непроходящим ощущением общей абсурдности своего нынешнего существования он начинал уже подумывать о том, что, должно быть, это он всё просто выдумал, попался в ловушку собственного больного воображения. Надо сказать, для этих мыслей у него вполне имелись основания: легендарные генералы-предатели, развалившие знаменитый Альянс пиратов, вообще были слишком сюрреалистичными, чтобы быть настоящими, да, к тому же, они слишком хорошо знали его разум, они знали каждую его мысль, каждый его страх – и успешно воплощали их в кошмарах. Они ломали любую его ментальную защиту, сколько бы силы он в неё ни вложил, потому что, казалось, знали все секретные коды, открывавшие любые его внутренние замки. Они могли перенастраивать его чувствительность, управлять его телом, заставлять его испытывать несуществующие ощущения – а он даже не мог им ничего противопоставить, потому что они занимались этим, наверное, чуть ли не всю свою жизнь, а он сталкивался с такими умельцами впервые. Они читали его, как книгу, пока он бродил в их иллюзиях, и он не хотел даже думать о том, что будет, когда эта книга им наскучит.

　　 Однажды, открыв глаза после нормального, естественного сна, он тут же их снова крепко зажмурил, потому что понял, что лучше ему не видеть то, что происходило на данный момент в кабине. К сожалению, он всё же успел увидеть достаточно, и, будь проклята его эйдетическая память, обнаруженная им картина всё-таки отпечаталась в его сознании предельно точно, словно выжженная на подкорке головного мозга: закрытые глаза, переплетённые пальцы рук, приоткрытые губы, из которых периодически вырывались томные стоны, белые стройные ноги с красными ногтями на ритмично движущейся узкой спине, бледно-золотые водопады волос, стекающие единым потоком почти до пола. Близняшки Лиланда занимались любовью прямо на панели управления, не заботясь о том, что Лилео, прижатая к консоли, нажимала спиной и локтями на какие-то кнопки, из-за чего на экранах рябили какие-то тексты, цифры и видеозаписи. Выражения лиц при этом у обоих были почему-то такие блаженные и умиротворённые, будто бы они сейчас не предавались запрещённой в десятке крупнейших галактик инцестной страсти, а по меньшей мере отдыхали после трудового дня, посвящённого помощи нуждающимся и сиротам. Сильвенио невольно передёрнуло от такого сравнения, но глаз он не открыл. Ещё какое-то время он слышал их вздохи и тихие стоны, сливающиеся в один, и непроизвольно размышлял о том, что при такой абсолютной ментальной близости, какая наблюдалась у этих двоих – учитывая, что они заканчивали друг за друга мысли – в этом случае близость ещё и физическая приравнивалась, наверное, к самоудовлетворению.

　　 Сильвенио передёрнуло снова, и на этот раз его всё же заметили, хотя он старался максимально не привлекать к себе внимания. Вздохи вдруг прекратились, и он с холодеющим сердцем услышал их мягкие, плавные шаги, направлявшиеся к нему. Он зажмурился ещё крепче и вжался в стену всем телом, как никогда желая уметь сливаться с металлом. Шаги остановились совсем близко.

　　 – Братик, мы такие нецивилизованные. Наш гость, должно быть, чувствует себя ужасно неловко теперь. Как бы нам загладить свою вину?

　　 – Может, нам стоит пригласить его присоединиться, сестрёнка? Мы уже делали так с другими гостями.

　　 Сильвенио судорожно молился матери Эрлане и всем Богам, в которых верил.

　　 – Но они не были такими симпатичными. Кроме, разве что, парочки из них.

　　 – Определённо. И мне по-настоящему нравится его голосок.

　　 Богам, в которых не верил, Сильвенио теперь тоже молился.

　　 – И мы ещё не довели дело до конца.

　　 – Ты думаешь, он..?

　　 – Позже. Сейчас я хочу другого.

　　 Сильвенио ничего не понимал, но страх уже цепко перехватил ему горло.

　　 – Да. И рот. Это должен быть его рот.

　　 – Забрал себе лучшее, да? Ну ладно, пусть у тебя будет рот. А я…

　　 – Ниже? Хорошо. Меняемся потом?

　　 – Меняемся. Да.

　　 Сильвенио ощутил, как его быстро и методично раздевают. Он забился в чужих умелых руках, распахнул глаза и произнёс дрожащим голосом:

　　 – Не надо! Пожалуйста!!! Простите меня! Я не хотел… вас прерывать… я…

　　 Лилей и Лилео были одеты, но это ни о чём не говорило: Лилео задрала голубое платье, занимая место между его ног, с которых стащила штаны, и на ней не было белья, а Лилею, вздёрнувшего вверх его голову за волосы, нужно было только подвернуть голубую тунику и приспустить голубые же штаны из мягкой ткани. Их красные глаза горели любопытством и каким-то детским почти весельем, и близняшки улыбались очень по-доброму, очень невинно. Сильвенио, конечно же, опять никто ни о чём не спрашивал.

　　 – Всё будет хорошо, – пообещали они хором.

　　 На этот раз ладонь на его висок положил каждый со своей стороны.

　　 ***

　　 Видимо, на то, чтобы придумать очередные впечатляющие декорации, на этот раз Близнецы решили усилий не тратить – и в их состоянии это было, в общем, неудивительно. Сильвенио всё ещё чересчур отчётливо помнил, каким возбуждением от них повеяло, прежде чем он оказался здесь.