Текст книги "Цветы в Пустоте (СИ)"

Автор книги: Александра Сергеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 36 страниц)

　　 – Посмотри в воду, – произнёс безумец, не отрывавший от него взгляда.

　　 Он повернулся к нему.

　　 – Зачем?

　　 – Не делай этого, – сказал мужчина в пальто. – Серьёзно, пацан, не надо.

　　 От его тона у Сильвенио побежали мурашки по спине.

　　 – Что я там увижу?

　　 – Не надо, – встрепенулась женщина со спящим ребёнком. – Правда, мальчик, не смотри.

　　 – Но почему? Что я увижу, если посмотрю?

　　 Интуиция выла разбуженной сигнальной сиреной. Все инстинкты, обострившиеся вдруг до предела, буквально вопили о тревоге. Что-то здесь было не так, со всеми этими людьми, с этим местом, с этой лодкой. Что-то было не так с ним самим, и если в воде крылась разгадка, то…

　　 – Посмотри в воду, – повторил безумец, оскалив нечищеные зубы и злобно сверкнув тёмными глазами из-под нахмуренных бровей.

　　 И Сильвенио посмотрел.

　　 Поначалу он ничего не мог разглядеть из-за мути и тумана. Затем вгляделся повнимательнее – и в воде вдруг поступило что-то рыжее. Рыжий мужчина с распахнутыми слепыми глазами волочился под водой медленным течением, и что-то в нём показалось Сильвенио знакомым, что-то такое родное…

　　 Он душераздирающе закричал, узнав в утопленнике Джерри, и его крик, как до того – крик находившегося с ним в лодке безумца, эхом пронзил отсыревшую серую глушь.

　　 – Посмотри ещё, – толкнуло его в спину торжествующее шипение человека в кафтане.

　　 Нет, он совершенно точно не хотел больше смотреть в эту проклятую воду. Он знал, что этого делать ни в коем случае не стоило, он был в этом более чем уверен. Но безумец шипел ему в спину, перо ворона обжигало его грудь, стремясь добраться до сердца, и его голова будто бы сама собой снова склонилась к воде, и его глаза сами собой продолжили смотреть и посылать информацию в мозг.

　　 Следующим размытым огненным росчерком в воде мелькнул труп Хенны. Её точно так же свободно несло течение, и её глаза точно так же были слепо распахнуты. Её губы и кожа были совсем синими, яркие волосы безнадёжно померкли. Он вгляделся ещё внимательнее. Трупами оказалась заполнена вся река. Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч – их было до невозможности много, и даже Сильвенио не взялся бы их сосчитать. Он видел Лимину Джантэ Тревори, благодетельную Ищущую, видел её друзей и соратников, видел Атрия Джоза – раздувшегося ещё больше, чем при жизни, омерзительного до крайности. Он видел Конрада Грэна, абсолютно белого, как статуя. Он видел всех тех, кого убил Аргза за время их знакомства. Он видел… Господи. Он видел своих родителей. И самого Аргзу Грэна. И всех членов Альянса пиратов.

　　 И себя. Он видел самого себя. Мёртвого. Раздувшегося. Почти почерневшего из-за второго цвета своей крови. С отслаивающейся кожей, с вываливающимися через рыхлую плоть органами, с распахнутым в немом крике ртом, с закатившимися белыми глазами.

　　 Господи, Господи, Господи. Спаси и сохрани.

　　 И, видимо, он в порыве ужаса наклонился к воде слишком низко, забыв о бдительности. Потому что в следующее мгновение из воды вытянулись руки – его собственные руки! – и схватили его за горло. Сильвенио захлебнулся новым криком, рванулся назад, с трудом осознавая, что делает. Кажется, вырвался из хватки мертвеца он только благодаря помощи своих соседей по лодке, отбивавших его каждый в меру своих сил, потому что, когда мимолётная вспышка сознания осветила для него происходящее, он понял, что лежит на дне лодки, сжавшись в тугой комок, а на вся куртка у него спереди вся разодрана. Мертвец забрал у него злосчастное вороново перо, с мясом выдрав и ткань куртки, и кожу под ней, в том месте, где раньше находился карман. Сильвенио сделал глубокий вдох, попытавшись успокоиться, но он всё ещё мог чувствовать ледяной холод чужих – своих! – мёртвых пальцев на своём горле, так что успокоиться так сразу, естественно не получилось.

　　 При следующей вспышке сознания он обнаружил себя дрожащим, как при сильной лихорадке, тихо рыдающим и скулящим что-то нечленораздельное в подол чужой длинной юбки, а добрая грустная старушка гладила его по голове, как любимого внука. В лодке все молчали. Туман уже заполнил бреши, скрывая зеркально-ровную водную гладь, эхо последнего громкого звука впитало в себя, как вата, безрадостное небо, и ничего не напоминало о том, что тут только что случилось. Сильвенио, всхлипнув в последний раз, поднялся с колен, вежливо поблагодарив женщину за утешение – и тут же чуть во второй раз не вывалился из лодки, почувствовав на себе чей-то внимательный взгляд.

　　 Две пары равнодушных красных глаз смотрели сейчас на него.

　　 Дети всё так же не пошевелились ни на миллиметр, но, определённо, они теперь смотрели не сквозь него, как раньше, а именно на него, и это пугало едва ли не больше, чем вид себя-утопленника в мутной тёмной воде. От третьего вскрика Сильвенио удержался только потому, что его голосовые связки и без того уже окончательно осипли и не могли больше издавать ничего, кроме невнятного хрипа, но если бы он мог, то закричал бы и сейчас. Потому что дети просто не могли смотреть так. Через их глаза будто бы смотрело что-то другое, какая-то чуждая, могучая сила, и… и Сильвенио буквально каждой клеточкой своего продрогшего тела ощутил на себе холодный интерес лодочника, хотя тот всё так же молча продолжал грести, а капюшон всё так же надёжно скрывал лицо.

　　 – Куда мы плывём? – едва слышно спросил он одеревеневшими губами у детей, но обращаясь через них к тому, кто смотрел их глазами. – Я должен знать.

　　 Зато взгляды других пассажиров вдруг разом опустели, словно бы кто-то в мгновение ока выкачал из них души. Их тела, их одежда – всё начало становиться каким-то эфемерным, незначительным, и, тем не менее, Сильвенио знал, что они всё ещё здесь. Он знал, что они оживут, когда он и неведомое существо закончат разговор.

　　 – Куда мы плывём? – повторил он с колотящимся где-то в придушенном горле сердцем.

　　 Дети молча смотрели на него, интерес лодочника ощущался всё острее – почти как трупным окоченением по нервам. "Три – хорошее число, магическое", – вспомнилось Сильвенио, и он, встав в лодке в полный рост, сделал шаг к детям. Не давая себе передумать, положил по ладони на плечо мальчика и на плечо девочки. Его руки всё ещё ощутимо дрожали, и страх всё ещё парализовывал его на всех уровнях, мешая связно мыслить и нормально двигаться, но он не мог остановиться. Он хотел знать. Он задавал этот вопрос уже три раза, но не тем и не так. Настало время посмотреть истине в лицо, какой бы они ни была. Истина – вот что имело значение здесь и сейчас, только она и больше ничего. По крайней мере, он изо всех сил пытался в этом себя убедить.

　　 – Куда мы плывём? – спросил он в третий раз, умоляюще и жалко.

　　 – Тебе лучше знать. Ты отвезёшь их, – безразлично ответило голосом детей таинственное нечто.

　　 Что?

　　 – Что? – произнёс он вслух, хватая ртом воздух.

　　 Сквозь мелькающие перед глазами чёрные пятна Сильвенио вдруг осознал, что уже минуту как перестал слышать плеск весла. Лодка остановилась, и ему показалось, что вместе с ней остановился целый мир. Даже нет: все существующие миры остановились в один миг, как будто кто-то повернул гигантский рубильник. Остановилось само движение времени, и Сильвенио ощутил это так же явно, как ощущал собственные руки и ноги. За голову, правда, он бы сейчас поручиться отказался, потому что в данный момент его голова, похоже, была наполнена только вымораживающей пустотой и расползающимся от спинного мозга ужасом. Лодочник шагнул к нему. Его коричневый балахон развевался на несуществующем ветру, капюшон сдуло с его головы на спину.

　　 Скелет. Конечно же. Как он раньше не догадался.

　　 Рука скелета протянула ему весло. Сильвенио не находил в себе сил ни кричать больше, ни двигаться, ни о чём-либо спрашивать. Ему очень хотелось просто потерять сознание. И никогда больше не приходить в себя. Всё это было слишком странно, слишком страшно, слишком непонятно, слишком больно. Слишком неправильно. Слишком нереально. Слишком… слишком, одним словом.

　　 – Ты, – пояснили дети чужим голосом. – Новый Перевозчик. Ты был избран. Ты будешь здесь, пока через семьдесят семь веков тебя не сменит кто-то другой.

　　 У него не хватало сил даже на то, чтобы просто закрыть глаза. Он ненавидел, действительно ненавидел самого себя в такие моменты, когда он совершенно ничего не мог сделать и мог только смотреть. Так было с Джерри, так было с теми продажными повстанцами с планеты, на которой Аргза совершил первый на его памяти полнейший геноцид, так было с гибелью Ищущих на Данаре – и так было сейчас. Он безвольно смотрел, как скелет в балахоне вкладывает в его ладонь весло. Как это весло на несколько мгновений становится железной косой в его руке. Как тоненькая серебристая курточка и штаны осыпаются с него и превращаются в пыль, как лопается и выгорает его собственная бледная кожа, чтобы принять форму старого коричневого плаща с капюшоном. Как в пустых глазницах черепа напротив его лица вспыхивает и гаснет ослепительное синее пламя. Как падает в наполненную трупами реку последний мертвец, до того управлявший лодкой.

　　 Сильвенио сделал последний в своей жизни вдох, чтобы…

　　 ***

　　…проснуться.

　　 – Одними руками, – услышал он голос Лилео, пока приходил в себя.

　　 – Хорошо, – услышал он голос Лилея, пока силился открыть глаза. – Спорим. С ментальной стимуляцией?

　　 Лилей, как обычно, обнимал его сзади, а Лилео, оценивающе поглядевшая на эрландеранца в этот момент, привычно сидела на его коленях.

　　 – Пожалуй, без неё не обойтись. Наша бледная бабочка выглядит совсем не так, будто может сейчас получить удовольствие без небольшой корректировки с нашей стороны.

　　 Сильвенио всё никак не мог взять в толк, как они умудряются возвращаться в реальность раньше, чем он: по его представлениям, иллюзии такой мощности требовали огромных усилий, и Близнецы, как главные конструкторы и режиссёры, должны были чудовищно уставать после очередного вторжения в чужой разум, а они, тем не менее, оставались всегда такими же перманентно-бодрыми, в то время как сам Сильвенио вскоре после возвращения в реальность просто отключался.

　　 – Как вы не устаёте? – решил всё-таки спросить он у них, когда Близнецы начали снова его раздевать.

　　 Они синхронно улыбнулись с одинаковой снисходительностью. Улыбку Лилея он видел только боковым зрением, пока тот удерживал одну его руку на расстоянии от стены, насколько позволял магнитный наручник, чтобы аккуратно стянуть рукав куртки. Потом то же самое он повторил с другой рукой – за всё это время они ещё ни разу не порвали его одежду. По крайней мере, в физическом мире.

　　 – Мы не делаем с твоей головой ничего сверхъестественного, – пояснила Лилео, стаскивая его брюки. – Это не требует таких усилий, как ты себе вообразил.

　　 – Это же как детская игра, – добавил Лилей, пробегая ногтями по его позвоночнику. – В кубики. Мы просто берём отдельно твои страхи, твои сокровенные мысли, твои комплексы и принципы…

　　 – …выворачиваем всё наизнанку…

　　 – …добавляем немного своих фантазий…

　　 – …раскрашиваем…

　　 – …прикрепляем к нервным окончаниям…

　　 – …соединяем всё вместе…

　　 – …и корректируем сюжет по ходу действия. Вот и всё. Это весело.

　　 – Ты когда-нибудь тоже оценишь всю прелесть такой игры.

　　 Он с тяжёлым вздохом закрыл глаза, стараясь не замечать того, что руки обоих близняшек уже вовсю ползают по его телу, как четыре прогревшиеся на солнце ласковые змеи, готовые в любой момент вонзить в его плоть ядовитые зубы.

　　 – Я никогда не стану этого делать… Я никогда не буду пользоваться своей силой во зло! Вы… вы могли бы приносить людям пользу… вы могли бы так много, если бы…

　　 Их смех был похож на журчание кристальной чистоты ручейка.

　　 – Да ну? – поинтересовалась Лилео весело, поглаживая его бёдра. – И много пользы ты принёс за свою жизнь? Ах, да, ты же помогал Пауку – несомненно, делать людям добро и заниматься благотворительностью, как же иначе! Детка, тебе не кажется, что ты немного лицемеришь? Ты говоришь о пользе, но в твоих воспоминаниях нет абсолютно ничего, что могло бы выглядеть со всех сторон хорошим поступком. В каких-то твоих действиях с телепатией была замешана корысть, в каких-то – страх наказания перед Пауком. А где же благородство, лапочка? Где же чистосердечная доброта? Где хвалёная эрланская мудрость? Где твоя великая ответственность, которой ты буквально пропитан с детства?

　　 Надо сказать, не замечать их прикосновения и ласки становилось всё сложнее. Они играли сенсорными иллюзиями с его нервами, и его то будто прошивало сильнейшим разрядом тока, то словно щекотало пушистой кисточкой, то знобило, как от приложенных к коже кубиков льда, то бросало в жар, как от поднесённой близко-близко зажжённой спички. Ощущения – ненастоящие, но очень правдоподобные – сменялись одно за другим, с такой скоростью, что он не успевал даже каталогизировать их. Больно – приятно – горячо – холодно – больно – больно – щекотно – хорошо – больно – приятно.

　　 – Видишь, – руки Лилея бродили по его груди, бесстыже трогая за все особенно чувствительные места. – Это всё – палка о двух концах. Демагогия, малыш, только и всего. Все эти рассуждения о том, как правильно и как неправильно использовать данную тебе от природы силу… Ты ежедневно почти наблюдал, как твой Паук убивает неугодных ему людей. Но ты, со своей высокой моралью, со своей нравственностью, ты ни разу его не остановил. Более того, ты не единожды его спасал. Это Паука-то! Жестокого тирана и убийцу! Конечно, он лишил тебя магии, но твой основной дар всё ещё остался с тобой. И он вроде бы даже пустил тебя в свой разум добровольно. Представить не могу, сколько невинных жизней ты бы спас, если бы воспользовался этим великолепным шансом!

　　 Внезапно они прекратили воздействие, и участливо заглянули в его лицо, одновременно погладив его скулы с двух сторон.

　　 – Ну что ты? – спросила Лилео сочувствующе. – Не плачь, маленький трусишка. Мы же понарошку сейчас, не по-настоящему. Вреда не причиним.

　　 Только после этой её фразы Сильвенио понял, что его снова затрясло – ещё сильнее, чем в недавнем кошмаре. Но он, разумеется, и не собирался плакать. Нет уж, это – последнее, что он собирался делать перед этими людьми. Просто… просто у перехватило дыхание и очень сильно кружилась голова, вот и всё.

　　 Просто их слова били точно в сердце, вот и всё. Не больше и не меньше. Он чувствовал себя ужасно жалким и недостойным самого существования. Потому что – да, они, конечно, кругом были правы: он не помог ещё посредством своей силы ни одному существу. Пытался неоднократно – но не смог. Не сумел. А может быть, он и в самом деле был всего лишь лицемером и лгуном…

　　 – Не плачь, глупенький, – вторил сестре Лилей. – Ну, хочешь, мы сейчас уйдём. А ты пока подумаешь над тем, что мы сказали.

　　 Они действительно встали с пола, и следующее прозвучало уже хором:

　　 – Подумай хорошенько, синий мотылёк. Тогда, может быть, ты сам захочешь остаться с нами, если поймёшь всё правильно.

　　 ***

　　 В сарае было тепло и сухо. В золотистых лучах вечернего солнца, лившихся в единственное имеющееся здесь окно и в щели между досками, плясали озорные пылинки. Сено, в котором он лежал, пахло, как и положено сену, травами и летним полем.

　　 Сильвенио чуть пошевелился, чтобы переместить затёкшую конечность, и невольно сморщил нос – рана всё ещё дико болела при малейшем движении. Он осторожно повернул голову, разглядывая свой красный от крови бок – серебристая шерсть там свалялась и размокла, неприятно прилипала к коже. Повреждённое ребро вспарывало обломком кости шкуру, но лёгкое, к счастью, задето не было, и, хотя дышать было тяжеловато, он полагал, что у него, в принципе, немало шансов выжить. Надо только отлежаться пару дней в покое, позволяя сильному волчьему организму восстановиться, и потом, чтобы закрепить эффект, поохотиться немного на жирных кроликов с ближайшей фермы – он приметил такую на пути сюда. Впрочем, если на ферме с кроликами обнаружится излишне бдительный хозяин – особенно, если у хозяина найдётся ружьё – то можно будет обойтись и местными курами. Только это всё потом, для начала эти пару дней, пока затягивается рана, надо ещё пережить. Потому как есть жутко хотелось прямо сейчас, но, естественно, об этом не могло быть и речи: сейчас он был слаб, как трёхмесячный щенок, и не мог поймать даже какого-нибудь слепого цыплёнка, не говоря уже о том, чтобы уходить от погони.

　　 Прерывая его размышления, дверь в сарай приотворилась, и Сильвенио мгновенно напрягся. Когда он выбежал, загоняемый подстрелившими его охотниками, из-под спасительного лесного покрова, особого выбора в убежищах, конечно, не было, но он всё же нашёл в себе силы дойти до той территории, которая выглядела наиболее заброшенной: и дом, и сарай возле него показались ему необитаемыми. Выходит, он здорово ошибся, потому что сейчас в сарай кто-то вошёл: он слышал осторожные шаги маленьких ножек и тихие человеческие голоса. Их золотые головки мелькнули в солнечных лучах из-за стога сена, за которым он укрывался – похоже, его нежданные гости были совсем ещё детёнышами, судя по росту. Кое-как приподнявшись, он попытался отползти подальше в тень – и тут же был обнаружен.

　　 – Ух ты! – услышал он голос одного из человеческих детёнышей. – Волчик! Белый! Сестрёнка, смотри, белый волчик!

　　 Детёнышей было двое: похожие друг на друга, как две капли воды, близнецы, мальчик и девочка. В светлой одежде, со светлыми волнистыми волосами, с искренними радостными улыбками – они выглядели невинно и миролюбиво, как и большинство детей. Это взрослые обычно стреляли в Сильвенио из ружья, кидали в него камни и вилы, напускали на него охотничьих собак, а дети, бывало, даже иногда кормили его хлебом и колбасой. Только вот с этими двумя особями явно было что-то не так. От них пахло опасностью, да такой, какой редко повеет от иного взрослого. Да и глаза у этих маленьких человечков были… нехорошие. Красные, цвета крови, с непонятным огнём, таящимся в самой глубине. Такие глаза не могли принадлежать кому-нибудь доброму. Волку обладатели этих глаз сразу не понравились, и он попытался отползти ещё дальше, одновременно угрожающе зарычав на детей.

　　 – Серебряный, – поправила брата девочка, никак не реагируя на волчье рычание. – Не белый он, братик, а серебряный. Красивый! Смотри, у него кровь. Волчик ранен!

　　 Он зарычал громче, что эффекта также не оказало. Клацнул зубами, когда мальчик приблизился вплотную и погладил его по голове между ушами – снова тот же результат, а вернее, его отсутствие. Откусывать ему руку по-настоящему он не решался: другой не любил, когда он трогал детёнышей. К тому же, если он причинит им вред, то они могут позвать сюда взрослых, а уж взрослые-то точно придут опять с ружьями и вилами, и тогда ему конец. Пока же есть надежда, что маленькие человечки немного поудивляются и спокойно уйдут, забыв о нём.

　　 – Тише, волча. Мы тебя вылечим. И накормим. Ты ведь хочешь есть?

　　 – И возьмём себе! – девочка от радости подпрыгнула, и сено под её ножками разлетелось в стороны. – И у нас будет собственный питомец!

　　 – Ага! Всегда мечтал завести собаку!

　　 Сильвенио это не понравилось. Собравшись с силами, он поднялся на лапы и кинулся к выходу – но человечки бросились на него вдвоём и снова повалили на пол. Рана при этом взорвалась такой болью, что он не выдержал и жалобно заскулил, хотя вовсе не собирался этого делать. Дети принялись наперебой его гладить и шептать ему что-то успокаивающее, чего он не понимал; он хотел только, чтобы они оставили его в покое и дали уйти в какое-нибудь другое безлюдное место, где он сможет нормально отлежаться. Он не хотел становиться ничьим питомцем и уж точно не собирался становиться чьей-то "собакой". Но они его не отпускали, а от их ладоней вдруг начало исходить какое-то тёплое свечение, от которого его боль стремительно утихала, и потому он покорно позволил им себя залечить. Слабость, между тем, не проходила так легко: он по-прежнему не чувствовал себя способным полноценно охотиться.

　　 – Вот так! – воскликнули близнецы хором, довольные своей работой. – Сиди здесь, волча, мы принесём тебе еды.

　　 С этими словами они ушли из сарая, и волк остался лежать, приходя в себя после неожиданной помощи. Инстинкты, однако, говорили, что лучше бы ему отсюда уходить как можно быстрее, невзирая на громкие требования напоминавшего о себе пустого желудка остаться. Своим инстинктам он доверял всё же больше, чем телу, и потому, вновь поднявшись, он поплёлся из сарая, поминутно оглядываясь по сторонам. Лес был, по его прикидкам, не так уж далеко, но до него ещё надо было миновать открытое поле, в этом заключалась главная проблема.

　　 Услышав позади топот детских ножек, он побежал быстрее, но, видимо, он был ещё и в самом деле слишком слаб, потому что детёныши снова догнали его и повалили на землю. Рычание вновь не возымело никакого эффекта, как и его слабые попытки от них отбиться. Пока один детёныш вис у него на шее, другой поставил перед ним миску с почему-то ничуть не расплескавшимся на бегу мясным супом. Пахло угощение, честно говоря, просто изумительно. Сильвенио жадно втянул носом воздух и, подозрительно глянув на человечков, принялся лакать суп из тарелки, пока те наблюдали за ним с неприкрытым восторгом.

　　 – Волче нравится!!! Волче нравится!!! – они захлопали в ладошки и запрыгали на месте, поочерёдно трогая его за мохнатые уши и веселясь от этого ещё больше.

　　 Шуму они производили при этом очень много. Сильвенио заозирался, проверяя, не сбегутся ли на их верещание другие фермеры. Воспользовавшись тем, что он отвлёкся, дети проворно защёлкнули на нём железный ошейник с цепью вместо поводка, а когда он в панике забрыкался, отчаянно мотая головой и пытаясь стянуть ошейник передними лапами – они напялили на него ещё и какой-то нелепый белый чепец с неаккуратно прорезанными дырками для ушей.

　　 Я сейчас перегрызу им обоим горло, спокойно сказал волк другому.

　　 Нет, так же спокойно возразил другой внутри его разума, голос его, как всегда, был строг и печален. Ты этого не сделаешь, сказал другой. У нас договор, напомнил он. Ты не должен трогать детей, сказал другой настойчиво, потерпи, и мы сбежим.

　　 Поэтому он терпел, когда человечки, взявшись вдвоём за цепь, потащили его в заброшенный дом возле сарая. Похоже было, что жили тут только они, потому что всюду на полу валялись игрушки и фантики от конфет, разбросанные книжки с яркими картинками и обрезки абстрактных аппликаций, а пыль и паутина, тем временем, покрывали почти все остальные поверхности – детёнышам явно было не до уборки. Два окна были разбиты, вместо стёкол дыры заделали невнятными кусками бумаги с детскими рисунками – неудивительно, что поначалу дом показался ему совсем пустым.

　　 Его, упирающегося всеми лапами, приволокли в кухню и поставили перед ним полное блюдце молока. Молоко, правда, уже начало киснуть, но волку удавалось так редко его попробовать, что он не стал кривить морду и вылакал всё до дна. Потом ему дали большой ломоть душистого хлеба, который он заглотил в один миг, а потом у них кончилась еда, так что ему пришлось довольствоваться этим, хотя и супа, и молока с хлебом было явно недостаточно, чтобы полностью утолить терзавший его сейчас голод. Он молча поднял на них глаза, ожидая, что будет дальше – побег был назначен на сегодняшнюю ночь. Всё равно ему необходимо было восстановиться как следует, прежде чем снова подаваться в леса.

　　 Тут можно было бы сказать, что он надеялся, что никто из его сородичей никогда не узнает о том, как он сидел посреди человеческой кухни с двумя человеческими детёнышами, в дурацком чепчике на голове и с подсыхающим на морде молоком – но дело как раз было в том, что стыдить его, собственно, было некому: он уже очень давно не состоял ни в одной стае. Остальные волки избегали его и недолюбливали, потому что у него был тот, другой, с которым они делили не только голову, но и тело. Раз в месяц, при круглой полной луне, он становился человеком, это ощущали как волки, так и люди. В результате они с другим почти всю свою жизнь были одни, так и не сумев завести ни семью, ни соратников. Большую часть времени одиночество волку нравилось, потому что это была ещё одна разновидность свободы, которую он так любил, но иногда, в глухие безлунные ночи, в особенно сильную зимнюю вьюгу или в дни, когда люди всей деревней праздновали что-то сообща – иногда ему вдруг становилось очень, очень тоскливо, и он, бывало, всю ночь напролёт выл в равнодушное к его тяготам небо, пока горло не срывалось окончательно и не начинало издавать мерзкий скрип вместо воя.

　　 – Вааа, он такой милый! – девочка снова кинулась обнимать зверя. – Правда же милый, братик? Давай назовём его Пушистиком!

　　 – Снежок, – не согласился мальчик. – Он должен быть Снежком. Посмотри, какой он беленький!

　　 – Серебряный, – поправила девочка. – Он серебряный, и он больше похож на Пушистика, чем на Снежка!

　　 Другой автоматически переводил для волка человеческую речь, хотя сейчас необходимости в этом не было – волка совершенно не интересовало, как эти особи собираются его назвать, потому что, разумеется, в его намерения не входило остаться с ними на сколько-нибудь долгий срок. Человека в его голове звали Сильвенио, и волка это имя вполне устраивало, оно подходило им обоим. Дети на пару мгновений задумались, выискивая подходящее для них обоих решение, а потом мальчик уверенно заявил:

　　 – Ладно, его будут Снежок-Пушистик, двойное имя – это здорово. Ты будешь звать его Пушистиком, а я – Снежком, так он будет слушаться нас обоих.

　　 Потом они до самого вечера тискали его и гладили, чесали ему брюхо и наряжали в разные нелепые костюмы, разрезая для него свою старую одежду, а волк продолжал стоически всё терпеть, дожидаясь ночи и возможности сбежать. Вот только на ночь, прежде чем уйти спать, зевающие человечки вывели его во двор, где примотали за цепь к столбу, подпирающему небольшой навес над крыльцом, разрушив все его планы побега. Всю ночь он беспокойно дёргал за цепь, надеясь сломать деревянный столб, рыл землю когтями, громко выл, мстительно думая о том, что, раз не спит сам, то помешает спать и глупым детёнышам – никакого результата он так и не добился.

　　 Так этот лесной зверь приобрёл ужасный для любого вольного существа статус "питомец".

　　 Естественно, к утру он совершенно не выспался, что не лучшим образом сказалось на его и без того ослабленном организме. Так что, когда бодрые и счастливые дети утром отвязали его от столба и потащили куда-то в поле, он едва мог переставлять лапы и уже даже огрызался вяло, по инерции. Только к полудню он заметил, во-первых, что они идут совсем не в сторону леса и не в сторону деревни, а во-вторых, что у мальчика через плечо перекинут небольшой походный мешок, наполненный какими-то мелкими вещицами, а у девочки в руках что-то вроде дорожной палки. Они не останавливались, чтобы передохнуть, а есть Сильвенио между тем хотелось всё больше – пришлось обходиться поеданием полевых кузнечиков и жучков, по дурости своей крутящихся возле его морды. Разумеется, этого было для молодого волка крайне мало, к тому же, от такого рациона у него к вечеру началось несварение, а вот детей, похоже, отсутствие еды вообще никак не заботило – они шли, казалось бы, на чистой идее, как порой бывает с очень увлечёнными внезапным вдохновением людьми. Только тогда, когда чёрный купол неба зажёгся далёкими мерцающими звёздами, похожими на прилипших к тёмному бархату светлячков, маленькие человечки остановились на отдых и начали укладываться спать, предварительно обмотав цепь вокруг ствола старого дуба, под ветвями которого они решили устроиться на ночлег.

　　 И вдруг Сильвенио неожиданно повезло: прямо перед ним в высокой траве обозначилось шевеление, как от довольно крупного живого существа. Он ощутил соблазнительный запах кролика – и точно: в траве мелькнули длинные серые уши. Кролик, ничего не подозревающий, подошёл ближе, и волк уже мог разглядеть его тепловым зрением – он был жирный и ленивый, должно быть, сбежал с той самой примеченной им фермы. Подождав, пока жертва приблизится ещё чуть-чуть, волк прыгнул вперёд, уже представляя, с каким наслаждением вонзит зубы в податливую мягкую плоть…

　　 Ну, то есть, он думал, что ему повезло. Потому что в следующее мгновение проклятые дети, до того вроде бы мирно спавшие, вдруг вскочили и набросились на него, сердито крича что-то о том, что "волчику нельзя есть бедного симпатичного кроличку". Добычу они, конечно же, мгновенно спугнули, и кролик стрелой умчался в ночь, безнадёжно скрывшись из виду, а детям ещё хватило наглости бить волка по голове своими маленькими кулачками. Тогда он не выдержал и укусил одну из этих вездесущих тонких ручек, несмотря на строгие предупреждения другого в его голове. Девчонка, которой он зубами раздробил плечо, истошно заверещала. Мальчишка же тем временем нашёл на земле какой-то булыжник и швырнул его в Сильвенио, попав точно в глаз. Тихая звёздная ночь, помимо режущего по ушам визга двух человеческих детёнышей, наполнилась ещё и злым звериным воем.

　　 После этого мальчик лечил магией сестру, а затем, словно извиняясь, они вдвоём залечили волку глаз – перед этим они совместными усилиями натянули на него ржавый железный намордник, который достали из мешка.

　　 – Больше не кусайся, Пушистик, – погрозила пальцем девочка.

　　 – И кроличек не кушай, Снежок, – погрозил пальцем мальчик.

　　 Утром следующего дня они вышли на широкую утоптанную дорогу, ведущую к видневшемуся вдалеке городу. Лес, как и фермы, остались далеко позади. Намордник с Сильвенио так и не сняли, и теперь он не мог ловить даже мелких насекомых, чтобы хоть как-то утихомирить голод. Он не ел ничего путного уже больше суток, но детей, видимо, это ни в коей мере не беспокоило. Днём они догнали едущую в направлении города телегу с какой-то утварью; возница поначалу хмуро косился на идущих рядом близнецов, однако те улыбались ему так широко и так приветливо, что вскоре он смягчился и не только согласился их подвезти, но и угостил их целой буханкой хлеба и конфетами. Пока они ели, волк, затащенный ими на повозку тоже, жадно за ними наблюдал, капая через намордник слюной на тюки с утварью (чего возница не заметил): угостить зверя никто из них так и не додумался. После возница отдал им одну из двух его фляг с водой, и Сильвенио обнаружил, что, вдобавок к голоду, его уже давно мучает жажда.