![](/files/books/160/oblozhka-knigi-son-voyny.sbornik-172876.jpg)
Текст книги "Сон войны.Сборник"
Автор книги: Александр Рубан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)
Мой альфа-ритм соответствует норме: я вижу сны. О том, что я способен видеть только белого слона, никто не знает. Даже Вероника.
Если бы не этот белый слон, числиться бы мне от семнадцати лет и по сию пору в неизлечимых проснутиках, отмечаться ежемесячно в ближайшей из районных инспекций Консилиума, получать на любой из немногих доступных работ одинаково мизерное жалованье в размере полутора продуктовых корзинок, завидовать полноценной жизни моих здоровых сограждан и разве что из газет узнавать о новых миротворческих акциях, производимых за пределами Российского Союза Демократий.
И не видать бы мне в жизни счастья – да психолог помог: сводил в зоопарк и накрепко впечатал в подкорку самое-самое, поразившее десятилетнего пацана, которому (вот ужас!) ничего никогда не снилось. В первую же ночь после сеанса гипнотерапии огромный белый слон с печальными глазами опять аккуратно взял у меня из рук надкушенный бисквитик и аккуратно съел, а потом осторожно обнял меня хоботом и, посадив себе на спину, сделал символический почетный круг внутри загородки – десять на десять метров. И во вторую ночь я угостил его бисквитом и покатался на его спине, и в третью, и в четвертую… А спустя неделю мы переступили загородку, и слон катал меня уже по всему зоопарку, постепенно удлиняя маршрут, пока наконец мы не выбрались в город, потом за город, в другие города, где я бывал и о которых слышал.
Белый слон листал мои конспекты, когда я засыпал над ними, и во сне пытался втолковывать мне премудрости сопромата. Крушил, топча своими тумбами, мой кульман, обнаружив ошибку в конструкции, не замеченную мною днем. Подключался к воскресной идеологической трансляции, представляясь языческим божеством во плоти и до икоты изумляя диспутантов – юных просветленных прозелитов единобожия и их оппонентов, придурковатых адептов животного атеизма, называемого «научным».
Белый слон вынудил меня познакомиться с Вероникой – по-видимому, из корыстных побуждений. Ему надоели мои бисквиты, а Ника была и осталась великой сластеной. Как я вскоре выяснил, моему слону всегда нравилось то, что нравилось ей.
Белый слон пронес меня через хаос и прах баррикад мятежного Ашгабата, откуда я вернулся поручиком резерва. Он был со мной в штате Рио де Жанейро, на совместных учениях армий великих держав. После русской «иглотерапии» двухмоментного замера скалярных полей агрессии с последующей блокадой дивергентных («горячих») точек – генералам Южно-Атлантических МС оставалось лишь сублимировать нерастраченную военную мощь в грандиозных парадах… Вместе с белым слоном мы обезвреживали выжженный термитными снарядами, загаженный квазибиотикой, трясучий от разбуженных вулканов, звенящий от радиации Парамушир – остров, который Корякское Ханство и Республика Саха пытались преступно использовать как полигон…
Спасибо, белый слон! Благодаря тебе я стал, как все. В семнадцать лет мой альфа-ритм был аттестован положительно, и я получил право тратить все, что заработаю. В двадцать три я нашел мою Веронику. К тридцати двум я трижды выполнил долг гражданина великой державы, все три раза вернувшись живым.
Но – черт тебя подери, белый слон! Из-за тебя я иногда ощущаю себя самозванцем, в принципе неизлечимым проснутиком, ловко подделавшим свой альфа-ритм, как в старину подделывали документы…
Ника перестала почмокивать, вздохнула и потерлась щекой о мое плечо. Щека была мокрая.
– Доброе утро, сластена, – сказал я.
Она открыла глаза, опять зажмурилась, промаргивая слезы, и снова вытерла их о мое плечо.
– Святые сновидцы! – проговорила она жалобно и немножко хрипло. – Было так вкусно, а теперь – в «молочку»… Давай не пойдем, а?
– Давай, – согласился я. Была уже почти половина девятого.
– Но ведь ты же есть хочешь?
– Нет, – сказал я. – Не есть.
– А чего тогда?
– Вот чего… – Я повернулся на бок, привлек ее к себе и стал собирать губами оставшиеся слезинки.
– Опоздаешь! – прошептала она. – У меня «окно», а ты опоздаешь…
Я не стал объяснять. Успею. В конце концов, возьму да и позвоню в контору из штаба резерва. И даже не лично позвоню, а попрошу полковника, чтобы он позвонил. Пускай хозяин сам выплатит Нике все, что мне причитается, и пускай сам переоформит наши акции на льготные (для семей офицеров действующей армии) дивиденды. А козлом я его обзову потом, когда вернусь.
Я вернусь.
Глава 2. Поднимается ветер
Райкомрез полковник Включенной не принимал – и это было странно. В день призыва командир резерва обязан принять любого ветерана Миротворческих Сил с любой просьбой. Выполнить или не выполнить просьбу – это уже другой вопрос. Но принять меня он обязан. Я – ветеран, сегодня – день моего призыва, и до времени явки осталось чуть меньше часа.
Но его высокоблагородие не принимал.
Я выразил свое неудовольствие адъютанту – щеголеватому, по-воробьиному шустрому и суетливому подпоручику, которого я невзлюбил с первого взгляда. И не зря: в конце беседы чижик-пыжик в аксельбантах присоветовал мне зайти в кабинет № 20.
Мразь!
Чтобы я, боевой офицер МС, пополз ТУДА с жалобой на моего командира?.. Я даже задохнулся, не находя, что ответить, вышел из приемной и (благо, что был в штатском) ахнул дверью так, что загудело на весь штаб.
Сволочь. Все адъютанты – сволочи.
Дойдя скорым шагом до лестницы, я несколько успокоился. Не принимаешь – не надо. Обойдусь. В контору я, в конце концов, могу написать. А вот зайти в ТОТ кабинет действительно стоит: пускай ОНИ поставят на письме свою отметку, и в таком вот виде я пошлю письмо хозяину. Тогда он никуда не денется – и выплатит, и переоформит, как миленький.
Может, чижик-пыжик именно это и имел в виду? Что ж, может быть, и так. Все равно гаденыш. Холуй.
Я медленно спустился на второй этаж, все еще размышляя: стоит ли? Чем реже ТУДА заходишь, тем совесть чище…
Особый отдел был в другом конце коридора, за поворотом, а перед поворотом усматривалось некоторое скопление резервистов. Как и я, никто из них не был экипирован, и все мы пока пребывали в одном и том же звании штатский. И каждому, похоже, зачем-то понадобилось ТУДА, поскольку скопление являло собой подобие очереди. Странно.
Слишком много странного сегодня в штабе. Пустой, аж гулкий первый этаж – не бывает такой пустоты на хозяйственном этаже в день призыва. Ни очередей, ни беготни с пакетами, ни командирского рыка из-за дверей на третьем, начальственном – словно никто и не транслировал повесток сегодня ночью. Ни одного автобуса на огороженной стоянке возле штаба, ни одного тягача с боевым довольствием, ни одного фургона с вещевым и сухпайками. Конечно, их надлежит подгонять за два-три часа до отправки – но обычно подгоняют загодя. И очередь ТУДА… Ладно, с этим разберемся. Наконец, почему-то запертый актовый зал – он же гипнотренажный.
Проходя мимо двери с табличкой «14», я еще раз подергал ручку. Дверь была заперта. И такая тишина внутри, что одно из двух: либо там ни души, пыль на пультах и дохлые тараканы в углах, либо наоборот – в битком набитом зале идет глубокий инструктаж. Самый глубокий, на грани комы – когда инструктируемый не то что не храпит, а почти и не дышит.
Я выпустил ручку двери с табличкой «14» и снова посмотрел в ТОТ конец коридора, где перед поворотом переминались с ноги на ногу мои сослуживцы в штатском. Узнал моего заместителя, поручика Самохвалова. Узнал командира первой полуроты, капитана Рогозина. Кажется, узнал штаб-майора Проценко и его адъютанта, прапорщика Станкового. И еще были знакомые фигуры из нашего дивизиона, в том числе – несколько рядовых. Последние старательно изображали непринужденность, поскольку тоже были в штатском.
Заметив толстый бритый затылок над круглыми, обтянутыми ватником плечами, я вздрогнул. Затылок явно принадлежал моему денщику, сержанту по фамилии Помазанник, который за глаза величал меня «нашим благородием», с глазу на глаз Витенькой, при подчиненных Виктором Георгиевичем и лишь в присутствии высокого начальства снисходил до уставных «господин капитан» и «капитан Тихомиров». Сержант был непривычно молчалив, подчеркнуто смиренен и демонстративно не вникал в беседу господ офицеров – держась, однако же, поближе к ним, а не к рядовой братии.
Впрочем, беседа господ офицеров состояла лишь из переглядываний и жестов. Переглядывания были осторожны, а жесты – скупы и маловразумительны. Не из-за Помазанника, разумеется, а из-за близости ТОГО кабинета.
Странно, что мой денщик оказался тут – и даже более чем странно. Ибо нечего ему тут делать, а надлежит ему пребывать в закрытом СОНАТОРИИ «Ключи», на принудлечении. Не далее как месяц тому назад сержант резерва МС гражданин Помазанник загремел туда по назначению Копыловской райинспекции Консилиума. Спустя две недели назначение было подтверждено инспекцией округа, и эта окончательная информация (вместе с фамилией моего нового денщика) была тогда же сообщена мне – как обычно, во сне, по военной трансляции.
И о Рогозине белый слон, помнится, говорил мне что-то печальное. Правда, в личном сне говорил, но все равно…
Короче говоря, я понял, что мне расхотелось присоединяться к очереди, явно обреченной на какие-то неприятности. До времени явки (я посмотрел на часы) добрых полчаса – тридцать четыре минуты, если быть точным. Буду-ка я лучше точным. Явлюсь-ка я лучше вовремя.
Нет, в самом деле: на кой мне ТУДА? Поставить отметку в письме? Так ведь оно, между прочим, еще не написано…
Обойдусь без отметки. Напишу в самолете. Или, еще лучше, не буду я ничего писать, а приснюсь хозяину оттуда, с места событий. Строго и сдержанно приснюсь – верхом на моем белом слоне, но без «козла» и прочих оскорблений, никак не совместимых с образом боевого офицера, ветерана двух миротворческих акций и уже участника третьей, а в мирной жизни – скромного и весьма одаренного (хотя хозяин этого не понимает) дизайнера-инструментальщика…
«Капитан Тихомиров! – сказал я себе, – никак ты трусишь?»
И ответил себе же: «Трушу, Виктор Георгиевич, трушу, Витенька. А кто же не трусит? Может быть, штаб-майор Проценко?»
ТАМ все трусят, ваше благородие, господин капитан, и вы это знаете.
Это вам, капитан Тихомиров, не Парамушир – квазибиотику истреблять. Это вам не Ашгабат – баррикады ракетами расстреливать. И это вам тем более не Рио де Жанейро – условно блокировать условные дивергентные точки в саванне, демонстрируя безусловные преимущества русской миротворческой тактики.
Это вам, сударь, обычный кабинет – бумажки подписывать. В правом нижнем углу, в конце типографской строки: «Содержание личного сна изложено верно». Или же, не приведи Господь, под другой, рукописной: «Факт отсутствия сновидений в период с такого-то по такое-то подтверждаю». И это еще не самая неприятная форма бланков, имеющихся ТАМ.
Обычный кабинет, обставленный обыденно и скупо. Обычный стол, с единственной бумагой и стилом. Обычный стул. Обычный человек напротив, одетый аккуратно и неброско, с усталыми и добрыми глазами на ничем не примечательном лице.
ТАМ все обычно. ТАМ ничто не удивляет и никто не удивляется. ТАМ знают все. Я не хочу ТУДА.
До поворота оставалось метров пятнадцать, когда поручик Самохвалов посмотрел в мою сторону и тоже узнал меня. Принужденно улыбаясь, я стал поднимать руку в приветственном жесте, но поручик повел себя странно: скользнул по мне нарочито равнодушным взглядом, вытянул губы дудкой и отвернулся.
«Поднимается ветер!» – после Парамушира мы с ним понимали друг друга с полукивка.
Не закончив приветственный жест, я свернул направо, распахнул дверь кабинета № 18 и вошел – так, будто именно сюда и направлялся. Слава Богу, дверь оказалась не запертой и отворилась бесшумно…
Поднимается ветер, и надо забиться в щель. Надо вжаться в камень, врасти в камень, окаменеть и пропустить над собой вихри звенящей тысячебэрной пыли, несущие неощутимую смерть. Надо лежать, пока зуммер твоего «гейгера» не захлебнется. Не надо паниковать, когда на тебя навалится обволакивающая ватная тишина. С твоими ушами все в порядке – это просто сработали предохранители в цепи сигнала, когда он перешел в ультразвук. Не шевелись и не пытайся сдернуть наушники – ведь ты же не хочешь заполучить смертельную дозу прямо туда, поближе к мозгу? Лежи. Каменей. Жди. А едва твой «гейгер» зазуммерит снова – оживай, выхватывай из кобуры «эртэшку» и, не целясь, потому что некогда, веером выпускай добрую половину разрядов навстречу ветру. После этого можно стрелять прицельно. Нужно стрелять прицельно. Нужно очень экономно расходовать импульсы: их у тебя осталось не более шестнадцати, а успеешь ли ты сменить обойму – Бог весть. В основной своей массе ОНО обтекает тебя стороной – ОНО боится тебя и правильно делает. Но отдельные особи, как водится, проявляют безумную храбрость. Безумство храбрых для тебя смертельно. Целься. Целься тщательно. Не торопись – но и не медли. Целься и жги. ОНО уже иссякает. Уже видно небо, видны сопки вулканов и дымы над сопками. Волокна нежити уже не сплетаются в копошащиеся колобки и в плотные полотнища, летящие по ветру вслед за фронтом радиоактивной пыли, но лишь изредка образуют ажурные, удивительной красоты «снежинки» от полутора до пяти метров в диаметре (не расслабляйся: тщательно прицелься и сожги), все чаще двигаются в одиночку и парами-тройками, то конвульсивно подпрыгивая, чтобы поймать ветер, то сплетая «обручи» и катясь. «Обручи» почти не опасны – но вот этот, последний, надо все-таки сжечь. Сжег? Огляди свою полуроту. Пересчитай. Все целы? Отдай команду живым. Любую. Быстро. Все выполнили? Врешь, не все. Тех, кто не выполнил или промедлил, сожги – если у тебя еще остались импульсы. Если не осталось – быстро смени обойму и все равно сожги. Это уже не люди…
Квазибиотика. «Якобы жизнь». Нежить. Там, на Парамушире, я потерял взвод. Весь второй взвод, в полном составе. Потому что вовремя не сжег двух рядовых и сержанта. Через несколько суток мы полночи отстреливались от флуоресцентных «волокон», «обручей», «захлестов», «снежинок», «злого тюля», «ведьминых шиньонов», «кащеевых авосек» и прочих скоплений нежити – вся она разом поперла наружу из двенадцатиместной палатки второго взвода. Слава Богу, ни «матрасовок», ни «парусины» там не было – не хватило биомассы. Но тактику нашего боя ОНО знало, маневры упреждало и заставило нас попотеть.
«Поднимается ветер…» – дал мне понять поручик Самохвалов, и я понял его с полукивка. Ветер поднимается ОТТУДА, из очень обычного кабинета. Надлежит забиться в щель, окаменеть и быть готовым.
И ведь был же мне знак, был! Ведь не просто так мой белый слон выплюнул на барьер золотистые звездочки, все четыре с моего погона. Сны с четверга на пятницу сбываются…
Я до щелчка притворил за собой дверь кабинета № 18 и очутился в полной темноте. Собственно, это был не кабинет, а всего лишь его предбанник. Входя, я успел увидеть (а, вытянув руку вперед, и нащупал) вторую дверь. Тем лучше. Постою минуты три, как будто ошибся и выясняю, где я, а потом выйду и – не оглядываясь, деловой рысью – назад, к лестнице. Вернусь через полчаса, как раз ко времени, означенному в повестке.
Если она была, эта повестка…
Была, была: все офицеры-парамуширцы тут. То есть, ТАМ.
Вот именно…
А в каких выражениях чижик-пыжик присоветовал мне зайти ТУДА? Не помню: был взбешен. «Раздражителен до агрессивности и тем самым опасен для общества». Фигу вам, господа ОТТУДА, – я вижу сны! Сегодня я видел аж две трансляции. И еще кусочек личного сна. Вчера я тоже видел сон. Нет, «изложить верно» я его не смогу – но это был очень здоровый, бодрящий эротический сон. Не ваше дело, с кем. Ее уже нет в живых, если хотите знать, она жила в прошлом веке. Да, в двадцатом… Какая разница, как ее звали? Ну, допустим, Софи. Не София, а Софи. Она итальянка.
Так. Три минуты, кажется, прошли.
Главное – спокойно. Деловой рысью. Не бегом.
Тот «бодрящий» сон, разумеется, снился не мне, а одному моему знакомому. И не про Софи, а про Бриджит. Но кому какое дело, и кто сумеет доказать? Я вижу сны. Мой альфа-ритм нормален.
Кажется, я не туда дергаю ручку. Надо вверх, а я вниз.
На самом деле мне снилась никакая не Софи, а снился мне мой белый слон с электрической лампочкой вместо пениса – она из него росла и светилась. Вы видели когда-нибудь что-нибудь подобное, господа ОТТУДА? Изложено верно.
А дверь, между прочим, не открывалась, сколько я ни дергал ручку – то вверх, то вниз, то на себя. В конце концов я ее толкнул. Рукой, потом коленом. Плечом не стал.
Дверь была заперта – я защелкнул замок и сам себя запер в предбаннике.
Таки придется побеспокоить хозяев кабинета № 18 – объяснить, что не туда попал, и попросить, чтобы меня отсюда выпустили. В полной темноте я нашарил вторую дверь и взялся за ручку, суеверно и подробно представляя самый худший вариант: эта дверь тоже заперта, а в кабинете ни души – и торчать мне тут до вечера или производить взлом в штабе резерва.
Суеверие сработало: дверь оказалась не заперта, а кабинет обитаем.
В следующий миг меня ослепил яркий солнечный свет (окна кабинета выходили на юго-восток) и оглушил двухголосый пронзительный визг. Женский.
Прямо против солнца, почему-то – на канцелярском столе, возвышалось что-то длинноногое в чем-то кружевном. В чем-то абсолютно не военном и для такого сквозного света решительно несерьезном. Визжали, однако, не сверху: фигура на столе была молчалива, почти неподвижна и до очевидности наслаждалась моментом. Двухголосый визг доносился откуда-то слева, где до самого конца длинного кабинета громоздились рыхлые стеллажи.
Я решил вести себя благопристойно – тактично зажмурился и не менее тактично отвернулся, пережидая панику. Прежде чем (и для того, чтобы) проявить еще больший такт, покинув помещение, мне сначала нужно было объясниться.
Глава 3. Девичьи секреты
У нее были зеленые глаза.
Она была ведьма.
То есть, не ведьма, а колдунья – но это я узнал потом и разницу уяснил не сразу.
Она была немножко не от мира сего. Она умела удивлять и удивляться вот что в ней было самое существенное. Это было не простодушие. Это была власть. Власть над миром, которая простиралась до удивления – и ограничивалась им.
Ее звали Хельга.
(Ольга. Но ей больше нравилось – Хельга).
Мы с нею сразу перешли на «ты». (Вы пробовали на «вы» с колдуньей? Попробуйте. Это невозможно. И бессмысленно.)
Хельга не имела почти никакого отношения к штабу резерва. В штабе резерва, в кабинете № 18, работали ее подружки. Хельга была здесь посторонней. Она зашла похвастаться обновкой и заодно примерить, а тут вломился я…
Две девицы в униформе прекратили визги и спешно убирали в сейф воздушные лоскутки, прячась от меня за спиной Хельги. А сама она делала вид, что прячется за своим платьем.
– Понравилась тебе моя обновка? – спросила Хельга. – Меня зовут Хельга. Мои подружки. – Она кивнула на девиц.
Это были ее первые слова, обращенные ко мне. Все разговоры Хельга начинала с середины, а предисловия считала неинтересной игрой – чем-то вроде покера с открытыми картами.
Я в ответ сообщил, что меня зовут Виктор и что я ничего не успел разглядеть.
«К сожалению?» – спросила Хельга глазами.
У нее были зеленые глаза. Чуть в синеву.
«Гм…» – ответил я, глазами же.
«Это поправимо», – сказала она (глазами) и почти уронила платье, которое держала перед собой.
У нее были длинные золотые волосы – темно-золотые, чуть в медь. Они горели на ее обнаженных плечах, спадая еще ниже, но закрывали не все.
«Я должен покраснеть?» – спросил я глазами.
«Если умеешь». – Она снова подняла платье.
Подружки наконец упрятали все, что мне не следовало видеть, и Хельга, пятясь, ушла за стеллажи. В тень.
Как погасла.
– Уфф!.. – дурашливо надула щеки некрасивая подружка в очках и в униформе из магазина готового платья, с единственной нашивкой на рукаве. И вечно у нас что-нибудь с замком – то не открывается, то не закрывается, и не угадаешь!
– У тебя, – поправила красивая подружка в униформе, шитой на заказ, укороченной до верхнего и нижнего пределов, с тремя сержантскими нашивками. – Бумаги спрятала?
– Ой, нет! – подружка в очках испуганно блеснула на меня своими диоптриями, метнулась к сейфу и, опять распахнув, начала как попало запихивать пухлые папки прямо поверх лоскутков. Папки грудой лежали на шатком столе без тумб и, по моему разумению, могли бы заполнить собой два таких сейфа.
Красивая уже сидела за канцелярским столом – тем самым, который только что был постаментом для Хельги, – и возвращала на свои законные места канцелярские принадлежности, небрежно отодвинутые на край.
Хельга шелестела одеждой за стеллажами.
– Вы подсмотрели не самый большой секрет, – пошутила красивая. В шутке прозвучало, как минимум, два намека – и ни один из них мне не понравился. Я вас слушаю. Вы не ОТТУДА?
– Извините, сержант, нет. – Я усмехнулся. – Капитан резерва Тихомиров. Я тут совершенно случайно: ошибся дверью, сам себя запер. Если кабинет секретный, прошу прощения. Я ничего не видел и мечтаю выбраться. Вы меня отпустите?
– Попытаемся, – красивая вздохнула с облегчением. – Это, увы, не так просто, как вам хотелось бы… Зина, мы отпустим капитана Тихомирова?
– А он замки умеет чинить? – спросила подружка в очках. – Понимаете, господин капитан, у нас такой чокнутый замок, что если сам закрылся, то не откроешь. И наоборот. Ффу-у… – последний возглас относился к сейфу, дверцу которого она-таки сумела захлопнуть. Вся груда папок уместилась в его утробе, и только чуть выгнулась наружу боковая стенка из четырехмиллиметровой стали. У этой очкастой Зины просто исключительные способности… – Будете пробовать? – спросила очкастая Зина.
– Часа два провозитесь, – пообещала красивая. – Или три.
– И вы всегда так? – посочувствовал я. – По два-три часа?
– А у нас удобства за стеллажами, – сообщила непосредственная Зина в очках.
– Болтушка, – укоризненно произнесла красивая. – Еще один секрет выдала! Теперь вся надежда на то, что господин капитан куда-нибудь спешит… Вы спешите куда-нибудь, господин капитан? – Она сделала мне красивые глаза.
– Не так, чтобы очень, – вежливо соврал я.
У нее действительно были красивые глаза. Но не зеленые чуть в синеву, а просто голубые. У моей Ники такие же, даже лучше… Я вдруг почувствовал угрызения совести – совершенно неосновательные. Ведь я не согрешил и не намеревался.
Логика. Она слишком часто бывает бессильной, особенно в отношениях с любимой женщиной.
– А замки умеете чинить? – опять настойчиво поинтересовалась Зина.
– Тоже не очень, – опять соврал я и огляделся, ища, куда бы сесть. Сесть было некуда. Разве что на подоконник.
– Тогда вам лучше подождать, пока сам откроется, – деловито посоветовала Зина. – Возьмите стул за стеллажами… Ой, нет, я сама принесу! – и убежала за стулом.
– Вы умеете ждать, капитан? – спросила красивая.
– Да, – решительно сказал я. И опять соврал.
Мне почему-то стало наплевать на все.
Хельга за стеллажами перестала шелестеть и чем-то зазвенела – в Ашгабате так звенели монетки на столах у менял. Но это было давно, десять лет тому назад. Теперь и туда, говорят, добралась российская кредитная система…
Появилась Зина со стулом.
– Думаю, что скучать не придется, – заявил я. – У вас тут полно секретов…
– Уже почти не осталось: все тут! – Зина пнула сейф.
– Зи-на! – раздельно проговорила красивая. – Забыла?
– Это она мне позавчерашнего проснутика поминает, – объяснила Зина. Садитесь, господин капитан. Вот сюда, у стеночки, а то развалится. Это же был проснутик! – сказала она красивой. – Да еще и парамуширец. Они же все чокнутые.
– Парамуширцы? – спросил я, садясь у стеночки.
– Да нет, проснутики!
– Зи-на!
– Представляете, господин капитан, приходим с обеда – а он уже три стеллажа перерыл и в четвертом роется! Мы ему еще утром сказали, что почти все их личные дела уже ТАМ, но ведь он же чокнутый!
– Личные дела проснутиков? – удивился я. – Разве они военнообязанные?
– Да нет, парамуширцев! Он совсем недавно заболел…
– Зина, прекрати!
– Ага, – сказал я. Становилось интересно.
– Ой, а вы не парамуширец? – спохватилась Зина.
– Парамуширец, – сознался я.
– Тогда ваше личное дело ТАМ. Или тут, – она снова пнула сейф. – Но вечером ТАМ будет. Это последние, начиная с «Т».
– Зина, я тебя уволю, – пообещала красивая.
– Ой, а вы не проснутик? – опять спохватилась Зина.
– Обижаете, Зина, – сказал я. – Разве похож?
Зина серьезно оглядела меня; сначала сквозь очки, потом поверх стекол.
– Вообще-то, нет, – резюмировала она. – Не похожи.
– Проснутики редко бывают похожими на проснутиков, – назидательно сказала красивая.
Назидание было адресовано Зине, но и я почувствовал себя как на иголках. Впрочем, я умею владеть лицом. У меня была неплохая школа.
– Значит, начиная с «Т», и далее – до конца алфавита? – спросил я.
– Последний был поручик Титов, – сказала Зина. – А вы Тихомиров? Значит, вы тут.
– Последним был полковник Тишина, – уточнила красивая. – Капитан, вы говорили, что попали сюда случайно?
– Почему Тишина? – возмутилась Зина. – Титов! Я же помню, что сверху лежал Титов!
– Сверху, – согласилась красивая. – В последней папке. А снизу в последней папке лежал Тишина. Ты уже все забыла, мы их перекладывали, когда сверяли список.
– Жалко, – сказала Зина. – Значит, вы уже ТАМ. А то бы мы поискали, время есть.
Меня научили не только владеть своим лицом, но и немного читать в чужих. Красивая лгала. И боялась. Ей не хотелось открывать сейф и рыться в папках, объявленных секретными… А может быть, ей просто не хотелось рыться и боялась она не секретности, а лишней работы.
(Тишину я в очереди не видел).
– Не бойтесь, – сказал я красивой. – Зачем мне мое личное дело? Я его и так знаю.
(А вот был ли там Титов?..)
– К тому же, вы тут совершенно случайно, – добавила она, с едва заметной вопросительной интонацией.
– Абсолютно, – согласился я.
(Не было там Титова).
– А куда направлялись? В шестнадцатый или в двадцатый?
– В шестнадцатый, – соврал я. (Двадцатым был ТОТ).
– Так вы сами по себе? – спросила Зина. – Не по вызову?
– Зи-на!..
– Ох, уволят вас, Зина, – усмехнулся я. – Опять вы что-то разгласили.
– Извините, капитан, – сказала красивая. – Такая работа.
– Была работа как работа… – Зина вздохнула, снова пнув многострадальный сейф. – И вечно ОНИ ТАМ что-нибудь выдумают!
«ТАМ… – подумал я, почему-то вспомнив Парамушир. – ОНИ. А также ОНО: «кащеевы авоськи», «бармалеевы торбы» и прочая нежить… И везде-то для нее хватает биомассы!»
– А что вам нужно в шестнадцатом? – спросила красивая.
– У меня тоже своя работа, сержант.
– В шестнадцатом побелку затевают, – сообщила Зина. – Вы, наверное, подрядиться хотели?
– Вроде того, – кивнул я, благодарно глянув на Зину.
Мы помолчали. За стеллажами тоже было тихо.
– Что-то Хельга долго возится, – сказала красивая.
– Чай заваривает, – объяснила мне Зина.
– Арестантский? – пошутил я.
– Почему? – не поняла Зина.
– Ну, мы же тут заперты. Как под арестом.
– Да нет, что вы, мы в любую…
– Зи-на!
– Послушайте, сержант! – сказал я. (Обилие секретов стало меня уже раздражать). – Замок действительно сломан? Или его, все-таки, можно открыть?
– Попробуйте, капитан. – Красивая демонстративно посмотрела на часы. Ведь, все-таки, вы, кажется, спешите?
Я встал, вышел в предбанник и попробовал.
Замок был не биотический, не магнитный и даже не электронный. Он был даже не кодовый. Он был черт-те какой давности, с подпружиненной задвижкой и барабанчиком. Он открывался ключом, но только снаружи. Изнутри надо было крутить барабанчик, который уже не просто проворачивался, а вращался наподобие щедро смазанного подшипника.
– У вас есть отвертка, сержант? – спросил я.
– Не держим, – ответила красивая.
– Колесико ногтем снимается, – подсказала Зина, – а чтобы дальше разобрать, надо дверь открыть.
– Каким же образом он открывается сам?
– Ну, не то, чтобы совсем сам. Просто: покрутишь, покрутишь подергаешь, покрутишь, покрутишь…
– Ясно, – сказал я. – И так – два-три часа… Это хорошо, что удобства есть.
– Отчаялись? – спросила красивая. – Или вам действительно не к спеху?
– Действительно, – буркнул я, осторожно садясь на стул у стеночки (который был не иначе как ровесником замк`а). А едва усевшись и выпрямившись, я увидел Хельгу.
Она вышла из-за стеллажей, уже одетая для улицы – в голубовато-пепельный плащ с широкой черной оторочкой и с таким же пояском. Волосы она убрала под черную шаль с единственной вышитой на ней алой розой. Она смотрела на меня с ожиданием, о чем-то явно спрашивая глазами, но я был раздражен и не понимал вопроса.
– Виктор, ты идешь? – спросила она словами.
– А чай? – вскинулась Зина.
– Извините, девочки. Я заварила, но попейте сами. А нам пора. Идешь, Виктор?
– Я бы с удовольствием, – проговорил я. – Но…
– Тогда пошли!
Хельга повернулась и шагнула обратно за стеллажи.
А я стоял и довольно глупо вертел головой, оглядываясь то на запертую дверь, то на стеллажи, то на обеих Хельгиных подружек. Они улыбались. Разными улыбками.
– Вы знаете, – сказала Зина, – у Хельги получается просто волшебный чай. А я бублики купила…
– Идите, капитан, идите, – сказала красивая. – Вы – Хельгина добыча, а не наша.
– Добыча? – переспросил я. – Там что – зал для трофеев?
– Там налево удобства, а направо – запасной выход. Есть и еще одна дверь, но туда не надо.
– Последний секрет? – усмехнулся я.
– Вы нас недооцениваете, капитан… Идите – Хельга ждет и проводит вас. А то вы снова ошибетесь дверью и попадете не туда.
– ТУДА, – поправила Зина.
– Да, – согласилась красивая. – Первый раз вы очень удачно ошиблись дверью. Не всем так везет.
Они уже не улыбались.
– Спасибо, девочки, – сказал я.
Мне было немножко стыдно.
Глава 4. На тропе дезертиров
Дверь ТУДА была обита листовым железом и совсем недавно окрашена суриком, в пыльной полутьме на ней флуоресцировали два могучих биотических запора, врезанных тоже недавно. А за фанерной, обшарпанной дверью направо обнаружилась захламленная винтовая лестница. В юго-западной, наружной стене лестничного колодца было два обычных окна, расположенных по вертикали. Стекла в них были частью замазаны мелом, а частью выбиты и заменены разбухшим от дождя картоном. С этого края рифленые железные ступени были насквозь изъедены ржавчиной и являли собой решетку в мелкую косую клеточку. Некоторые прогнулись, одна была порвана у самой стены.
Хельга предупредила, чтобы я наступал на них осторожно, поближе к центральной опоре.
– А то как бы не загреметь, – сказала она.
– В каком смысле? – уточнил я.
– Во всех трех.
Я не тугодум, но сразу уловил только два смысла. Третий дошел до меня спустя добрых полминуты, когда я вспомнил моего денщика – сержанта Помазанника, недавно «загремевшего» в «Ключи». А сегодня почему-то оказавшегося тут. ТАМ.