![](/files/books/160/oblozhka-knigi-son-voyny.sbornik-172876.jpg)
Текст книги "Сон войны.Сборник"
Автор книги: Александр Рубан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)
– Да уж так-то они его… – Поежился я, вспоминая, отпустил пихтовую лапу, окрестился, слезу смахнул. – Ты – язычник, волк, и боги твои – воля да степь, да лес густой. А я – княжий человек, князю крест целовал.
– Ну иди… – сказал Серафим. Снял с колена шелом, оглядел, щурясь. – Иди, сложи голову, ако князь наказал. Клялся! Целовал! А сам в кустах сидишь.
– Так ведь и ты сидишь, Серафим, а ты ему кровник…
– Я уже столь татар положил, сколь за двух кровников не кладут, а свою голову класть не сулился… Я и тестюшку свово. Бирюк-хана, достал, пока ты стрелу обламывал. Был бы живой Лабодор, и еще бы рубился. Да он ухе на колу сидел, егда мы еще на коней не сели… Ай, буде убиваться, Фома! Каждому своя доля. Веди меня в Новагород, дорогу знаешь, вместе другому князю послужим. Такого секирника, как ты, поискать – да не скоро найти. Пошли, Фома, тут поблиз ведунья живет, бок твой залечим. Хорошая ведунья, в три дни одюжишь. И поведешь меня в Новагород.
…Знал я, про каку ведунью Серафим говорит. Ее и татаре боялись, и мы тот лесок стороной обходили, а нужда заставляла – заглядывали. Лечила она то срамно, то страшно, зато всегда споро и наверно. А из чего зелья варила – про то христианской душе лучше и вовсе не знать: греха мене. Там и выпий помет, и жабья блевотина, и паучья слюна липкая, все в дело шло. Тьфу!
– Неохота мне к ней идти, Серафим. Само зарастет, с молитвою. Я полежу, Серафим, а ты иди. Иди, куда хочешь.
– И пойду. Вот Ярило на пепелище накатится, да краснеть зачнет, и сразу пойду. С тобой, без тебя ли… А до той поры полежи, Фома. Поспи. Я на коней гляну, поблиз буду – кликни, ежели что…
Сказал и ушел Серафим – а боль моя со мной осталась. Не боль в распоротом стрелою боку (к ней-то я притерпелся), а сердечная боль за князя со гридники, люто казненных осатанелою татарвой. Князь быстро помер. Но Бирюк-хан, разваленный надвое Серафимовым кладенцом, помер еще быстрее и не мучался вовсе. И было сие не по-людски – да и не по-Божески тоже.
«Возлюбите врагов своих», – сказывал нам Сын Божий.
Ай, не могу, Господи! Ни возлюбить не могу, ни простить. Ибо еще до Христа заповедал Ты нам устами пророка Твово Моисея: «Око за око, и зуб за зуб!» А Сын Твой, Господи, либо сам напутал, либо не понят был.
Иди, Серафим, в Новагород, послужи другому князю, коли дойдешь. А Фома-Секирник Яричу не дослужил. Один в поле воин буду, один судья и один палач. Один буду – язык Твой, Господи, вразумляющий, и десница Твоя, мстящая. Один буду… Один да Бог.
Лежал я на спине, зажимал перстами кровящий бок и думал так, в небо глядючи. В голубое, как очи князя мово, Ладобора Ярича, и прозрачное, как они же. И верил я в то, что думал – ой, свято верил! В помыслах казнил я лютой смертью ханов со прислужники, резал ханские семьи, палил огнем вонючие татарские шатры, а табуны в болота загонял. И ни девок татарских, ни татарчат не щадил, как не щадят волчий помет, егда волки, расплодясь и скотом не довольствуясь, человеков резать починают. И в помыслах моих боялись меня татаре окрестные, звали Фомою-Дыбником и ордами на меня, как на дикого зверя, охотились, да я ускользнул – и всегда с добычею.
Улыбался мне князь мой Ладобор Ярич, одесную Христа сидючи, – а Христос не улыбался и отворачивался.
И сказал я Христу: «Ей, Сыне Божий! Слабит Тебя доброта Твоя, потому и правда Твоя не сильна. Правому – сила нужна и жестокое сердце. Не князь одесную Тебя сидит, Иисусе Христе, а ты ошую Князя сидишь! Князь мне бог»…
Промолчал Иисус, нечего было ему ответить. Встал и ушел тихонько. А Князь остался.
«Брось в меня камень тот кто ни разу не гневался!..» – крикнул я в спину Христу. Споткнулся Христос, постоял – да и пошел себе дальше. Не нагнулся за камнем: вспомнил торговцев во храме.
И смеялись мы с Князем вослед ему.
– Не сразу, милок, не сразу…
– А когда?
– Дни три, не мене. Эк ему в боку-то расковыряло. Огнем изнутри горит. Чего ждал? Пошто сразу не вез?
– Боялся он: то ли тебя, то ли своего бога. Не силой же мне его было скручивать? Навредил бы… Не поздно ли привез, а, ведьма?
– Отойди-ка, не засть.
– Плясать будешь?
– Могуч ты, Серафим, да не зело умен. Пляской не хворь, а дурь выгоняют, вроде твоей икотки… Возьми светец. Повыше свети, вот сюда, мне зелье найти надо.
– Ты мне его, ведьма, вылечи, а я тебе за это што хошь. Это ж такой секирник!
– Вылечу. Помашет он еще секирой, доставит мне работушки. Кому лечить, кому калечить – так и живем.
– Слушаю тебя, ведьма, и диву даюсь: говоришь, как старуха. А ведь годочков тебе никак не более…
– Молчи… Держи своего секирника, до покрепче. Я ему плоть отворять буду, гниль выскребать и нутряной огонь зельем душить. Ай нехорошая рана, ай грязная да глубокая… Держишь?
– Держу.
…И не взвидел я света от боли – а когда перестал кричать и открыл наконец глаза, то обнаружил рядом Серафима, напряженно сопящего перегаром. Ухватив за плечи, он прижимал меня к подушке. Танечка, перегнувшись через столик, то и дело убирала падавшие на глаза волосы и беззвучно шевелила губами. Где-то вдали, возле самой двери купе, томясь бесполезностью, встревоженно маячил невыспавшийся Олег.
А в ногах у меня, за спиной Серафима, сидел Ангел небесный. Был он весь в белом, и даже лица его не было видно под эмалево-белым сиянием – только красный крестик во лбу. Сидел и наматывал на левую руку длинную (и тоже белую) кишку, которая щекотно выползала из моего онемевшего, охваченного ласковой прохладой бока.
– Ну-с, и как мы теперь себя чувствуем? – спросил ангел, укладывая свернутую белую кишку в раскрытый на столике чемоданчик. У Ангела был голос пожилого и очень усталого человека, который хочет умереть, а ему опять не дали выспаться…
«Доктор, – догадался я. – Военврач… Надоело».
– Все? – спросил Сима и оглянулся на доктора.
– Да, – сказал доктор, защелкивая свой чемоданчик. – Храни вас Бог. – Встал (пыхтя и не сразу – в два или три приема) и церемонно полупоклонился Танечке. – И вас храни Бог, коллега! Вы мне помогли.
Сима наконец отпустил мои плечи и тоже встал.
– Простите, – сказал я, обнаружив, что раздет, и натянул на себя простыню. – Снилось… всякое.
Сима хмыкнул.
Танечка вздохнула.
Олег покашлял, криво усмехнулся и стал смотреть в окно.
Они что-то знали. А я нет. Как всегда.
– Перитонит, – покивал доктор, – он и во сне перитонит. И уж коль скоро вы оказались в районе боевых действий, вам надлежало немедленно проснуться. И потребовать медицинской помощи, а не сидеть взаперти, не заниматься самолечением. Ведь вы же, господа штатские, не только своим здоровьем рисковали! Сам генерал дивизии Грабужинский чуть себе пулю в лоб не пустил, когда Хлява доложил о том, что здесь происходит! Да-с…
Доктор заметно разволновался, но чувствовалось, что это волнение доставляет ему приятность: выполнив долг, поучить.
– Извините, господин воензнахарь, – сухо сказал Олег. Он смотрел не на доктора, а поверх его головы в окно. – А откуда нам было знать? Мы даже из вагона не могли выйти: ни проводников, ни ключей…
– Ни локомотива, – подхватил доктор. – Ни каких бы то ни было опознавательных знаков на вагонах. А все вагоны – ярко-зеленого, армейского цвета. И прибыли без объявления за несколько часов до начала баталии. Плюс ко всему – почти полное отсутствие ожидаемой штатской реакции на психопробу. И что оставалось думать нашим славным штабистам? Разумеется, все эти подозрительные вагоны были немедленно заминированы, как весьма вероятный источник диверсии со стороны супостата. А внезапное алкогольное отравление почти полувзвода воев, производивших минирование, лишь усугубило панику. Если бы не Хлява, который во всей этой неразберихе сумел сохранить ясную голову…
– Да, ладно, папаша, – примирительно сказал Сима. – Понято и усвоено. Нам бы еще пожрать чего посущественней.
– Я узнаю, – буркнул доктор, охотно умиротворяясь. – Вас, кажется, должны поставить на довольствие по офицерским нормам – или, как минимум, разбить палатки-ресторации… Всенепременно выясню этот вопрос, но сначала закончу обход. Желаю здравствовать, господа.
– И вам того же, – сухо сказал Олег, прижимаясь к полкам, чтобы освободить проход.
Доктор подергал ручку. Потом потолкал дверь. Потом спохватился, о чем-то вспомнив, и повернулся к Танечке.
– А вы, сударыня, – нравоучительно сказал он ей, – все же подумайте о моем предложении. К вашим бы способностям да наш арсенал… а опыт – дело наживное!
– Я вам уже говорила: это бессмысленно, – Танечка дернула плечиком и отвернулась.
– Зря. Я вам еще не все выгоды перечислил. В Междуармейском Знахарском корпусе вы будете вольны сохранить за собой штатскую гарантию безопасности – а жалованье между тем…
– А вот это уже не только бессмысленно, но и бесчестно! Простите, господин воензнахарь, но это не для меня.
– Жаль… – сказал господин воензнахарь. – Ей-Богу, жаль. Ни одна штатская клиника не даст вам такую богатую практику. Во всех смыслах этого слова богатую.
– И слава Богу, – отрезала Танечка. – И не надо… Я хочу лечить. Людей! А не ремонтировать боевые машины. Одни лечат, другие калечат. На стол, в окоп, на стол, в окоп, на стол, в могилу… Я-не-хо-чу!
– Тогда я не понимаю, зачем вы сюда приехали. – Доктор дернул за ручку, и дверь откатилась. – Где вы их откопали? Пульманы с эфирным локомотивом – черт знает что!..
Он вышел из купе и отнюдь не по-строевому зашаркал направо по коридору, на ходу бормоча себе под нос уже известную нам присказку о том, что «шпаки есть шпаки».
Олег задвинул дверь и сел рядом с Танечкой, а Сима уселся у меня в ногах.
Трусы с меня были не сняты, а только приспущены, и, когда Танечка отвернулась, я натянул их под простыней. Все остальное оказалось под Симиным задом – кроме носков, которые я сам вечером положил под матрас. Сима привстал, отдавая мою одежду, и снова сел. Я стал одеваться.
Шрам на животе побаливал от прикосновений, но внутри никаких болезненных ощущений уже не осталось. Даже мой застарелый гастрит пропал, как и не был. Надо полагать, у господина воензнахаря действительно был замечательный арсенал… «Эфирный локомотив», подумал я, осторожно заправляя рубашку и не менее осторожно застегивая брюки. «Эфирные шланги»… Бредятина.
Наконец я надел пиджак, снял с крючка плащ и сел, положив его на колени. Надо посидеть на дорожку. И надо как-то попрощаться с попутчиками. Дипломат я решил оставить: ничего особо ценного там не было, а в пути – обуза.
– Так значит, двери уже открыты? – спросил я, чтобы как-то начать.
Олег кивнул, а Сима посмотрел на меня с интересом.
– Куда собрался, Петрович?
Я вздохнул и встал.
– В Бирюкове. Или в Березино. По шпалам… Все веселее, чем тут сидеть. А вы остаетесь?
– Не ты первый, Петрович, – лениво сообщил Сима. – Ходили уже – аж за три километра от шестого вагона. И вернулись.
– Почему от шестого? – спросил я. – Наверное, ИЗ шестого?
– Из нашего тоже, – возразил Сима. – А от шестого, потому что первых пяти нету. Эфирнулись куда-то вместе с паровозом.
– С тепловозом, – поправил Олег.
Он сидел рядом с Танечкой и гладил ее волосы. Она лежала молча, не принимая и не отвергая ласку. (Было у них что-нибудь ночью, или это мне тоже приснилось?.. Не знаю. Да и не мое это дело.)
– И что там, в трех километрах? – спросил я.
– Рассказывай ты, молодой, у тебя лучше получится. А то Петрович еще не знает.
– Все то же самое, – Олег пожал плечами. – Дорога, хлеба, перелески…
– Овсы, – поправил Сима.
– Овсы… – согласился Олег. – Все то же самое. И все не наше.
– То есть? – не понял я.
– Как вам сказать… Рельсы вроде бы те же, а вот шпалы уже в нескольких сотнях метров от нас – пластиковые. Или, может быть, из стекловолокна, потому что прозрачные… И столбы там другие, и нумерация не совпадает. В перелесках – окопы. Окопы, блиндажи, ходы сообщения. Все ухоженное, чистенькое, но видно, что используется. Гильзы аккуратными кучками. И по деревьям заметно, что стреляли не холостыми. Вдоль всей дороги – могилы. Братские. На некоторых еще трава не выросла. Не меньше ста фамилий на каждом камне. Со всего света – русские, латинские, китайские… даже, кажется, африканские. А славянских меньше половины. Ну, и так далее.
– Вы сами все это видели? – спросил я.
– Нет, я выспрашивал. Это еще вечером, когда мы чай пили, несколько человек выбрались через переходник и пошли. Заполночь вернулись – как раз когда мы воду настукивали. Взяли штурмом вагон-ресторан и отпраздновали свое поражение…
– Про вертухаев забыл, – сказал Сима.
– Вертухаи… Вдоль всей дороги, по обе стороны – оцепление. Далеко, насколько хватает глаз. Поближе к дороге – могилы, а подальше – оцепление. В стороны никого не пускают. Оружие не применяют, но и пройти не дают…
– А вдоль дороги можно? – спросил я. – Внутри оцепления?
– Выходит, что можно. Пойдете?
– Уже не знаю, – сказал я сквозь зубы. И, обнаружив, что все еще стою, сел. Напрягая колени – чтобы не стучали друг о дружку… Следующую фразу я тщательно обдумал, решил, что ее тоже можно произнести, не разжимая зубов, и произнес: – Я не знаю, куда здесь можно прийти по шпалам.
– Никуда, – отозвалась Танечка.
Я хотел спросить: «Почему?» – но сумел только втянуть в себя воздух.
– Той ночью была гроза, – сказала Танечка. В стенку сказала, не оборачиваясь. – Некоторые не спали. Они говорят, что мы остановились во время грозы. А когда она кончилась – было уже светло, как днем. Ночью. Как днем.
– Сейчас наговорят, – хмыкнул Сима, – а ты слушай. И про гончих псов наговорят, и про грозу, и про дисковод со щупальцами…
– Дискоид, – поправил Олег.
– А не однохерственно?.. Извини, Танюха.
– Ничего, Сима, – сказала Танечка в стенку. – Я эти слова знаю.
Я повесил плащ обратно и стал расстегивать пиджак.
– Давайте хряпнем, – предложил Сима без особенной надежды на согласие. – Под икорку. А то когда еще эти палатки поставят. И «бабок» нет.
– А если бы и были? – сказал Олег. – Здесь, наверное, совсем другие деньги.
– Петрович, ты доперестроечными трешками рассчитывался. Остались? Вдруг подойдут.
– Попробуйте. – Я достал деньги и отдал их Симе.
– Сколько тут? – спросил он.
– Рублей двести, может, чуть больше.
– Годится. Хлява семьдесят в месяц получает, и каждый год в Австралию летает. На море. Билеты казенные, но в кабаках-то сам платит.
– Не обольщайся, Серафим, – сказал Олег. – Здесь это просто бумага. Вот увидишь.
– Попытка – не пытка. – Сима сунул трешки в карман и нагнулся под столик. – Ну что, будем? – спросил он, выпрямившись и свинчивая крышечку с бутылки.
– Нет, – сказал Олег.
– Будем, – возразила Танечка и, оттолкнув Олега, села. – Наливайте, Сима! Ему побольше. – Она ткнула пальцем в Олега.
Олег пожал плечами и стал открывать икру.
«Сидра» уже не осталось, а от спирта (мы разбавляли его кипяченой водой из термоса) Танечка быстро захмелела и стала вести себя вольно. Ей было на все наплевать. Олегу тоже. Они по очереди кормили друг друга икрой с ложечки, а когда начали целоваться, Сима сунул мне в руку полный стакан и выволок в коридор. Коридор был очень большой и одновременно тесный. Вагон качался, потому что мы плыли в Австралию – расплачиваться в тамошних кабаках доперестроечными трешками. При такой качке было совершенно невозможно держать в руке полный стакан и не расплескать – поэтому я отпил половину и сообщил Симе, что в Австралии очень много русских: наши трешки наверняка будут иметь там хождение. А Олег, вообще-то, хам. Разве можно целоваться у всех на виду с такой женщиной? Ее надо носить на руках. Он ничего не понимает. И она, между прочим, тоже. Подумаешь, четыре вида спорта! А душа? Вот когда мы с Марой… Палубу опять качнуло, но я устоял. Однако, попытавшись допить, обнаружил, что стакан пуст. Чертова качка.
Лучше всего было бы прыгнуть за борт и поплавать – но я был еще не настолько пьян. Поэтому я просто пошел спать.
6
Почему-то всегда получается так: все про все знают, а я в стороне. Как на другой планете, ей-Богу!
Оказывается, нас поставили на довольствие. По офицерским нормам.
Вдоль вагонов были накрыты столы под ярко-зелеными тентами. Пятнистые солдатики в белых передниках разносили пищу. Большими черпаками из больших двуручных котлов наливали в тарелки кашу, расставляли миски с салатом и мисочки с маслом, дымящиеся жаровни, пузатые широконосые чайники, кружки, солонки, перечницы и привлекательные графинчики, наполненные чем-то прозрачным, янтарно-солнечным…
А на десерт солдатики приволокли необхватные деревянные блюда с золотистыми дынями, нарезанными толстыми ломтями.
Если обед будет таким же, как и завтрак, то жить можно.
Пикник, уготованный нам генералом дивизии Грабужинским, продолжался. Культурной программой.
Между столами и вагонами был сооружен обширный квадратный помост, на котором солдатики демонстрировали воинские искусства. Что-то вроде восточных единоборств, приправленных английским боксом и молодецкими славянскими замахами. Как раз когда я протолкался поближе, широкоплечий и брюхастый илюша муромец обхватил тощего ниндзю поперек туловища и через головы зрителей кинул в овсы. Так его! Знай наших! Я зааплодировал вместе со всеми.
Окруженный секундантами ниндзя ворочался в овсах, а брюхастый илюша муромец, оглаживая воображаемую бороду, упруго косолапил по помосту, покачивал могутными плечами и зычно выкрикивал оскорбления возможным соперникам:
– А вот, кому еще своей головы не жалко? Кто на Русь, мать нашу?..
На помост выбрался еще один ниндзя. С двумя автоматами, очень похожими на наши «калашники». Илюша было изготовился – но драться они не стали. Перекинулись двумя-тремя неслышными фразами, после чего илюша закинул один автомат на плечо, легко (слишком легко для своей комплекции!) спрыгнул следом за ниндзей с помоста, и оба побежали прочь от состава сквозь отхлынувшую толпу. Только что поверженный ниндзя и все его секунданты бежали туда же, мимоходом перепрыгивая через столы и скамьи. И солдатики в белых передниках – тоже, побросав чашки-ложки и на бегу срывая с себя передники. Почти у каждого был автомат с примкнутым штыком…
А через пару секунд ожили обе «шилки».
Толпа, давя сама себя, посунулась к вагонам. Меня и еще нескольких человек, угодивших в некое аномальное завихрение, вынесло на помост. Не везет, так ух по-крупному – мы же тут, как на ладони…
Оцепление как стояло в трехстах метрах от насыпи, так и продолжало стоять, не двигаясь. Им, чуть не на головы, сыпались парашютисты. У них (и у нас) над головами с леденящим конечности гулом пронесся сбитый «шилками» самолет и врезался в землю где-то у горизонта. Сквозь них бежали их вооруженные коллеги и, едва пробежав, немедленно вступали в рукопашную с едва успевшими приземлиться парашютистами… А оцепление продолжало стоять.
– Это показательный бой, – сказал у меня под ухом дрожащий голос. – Ненастоящий, понимаете?
Я оглянулся. Тип в очках. Очки были разбиты. Одной рукой прижимая к бедру бутуза, он другой рукой вытирал обильный пот с лысины… Ему очень хотелось, чтобы я поверил его словам – тогда он, может быть, и сам поверит им.
Но я покачал головой и указал на горизонт, где полыхали в овсах останки сбитого самолета.
– Пустой… – умоляюще сказал папаша. – Радиоуправляемый, понимаете? Для эффекта!
– А могилы? – спросил я, с трудом разлепив губы.
– Могилы? – испугался он.
– Там… – Я махнул рукой влево, в сторону головы состава. – Братские могилы. Свежие.
– Вы их видели?
Я отрицательно покачал головой, будучи не в силах оторвать взгляд от побоища в трех сотнях метров от нас. И никто, кроме этого бедняги с разбитыми очками и обузой-чадом, не мог оторвать взгляд.
– Театр! – восклицал он, почти уверенно. – Представление, понимаете? Спектакль на открытом воздухе… Так сказать, на пленэре! У них здесь такое гостеприимство: сначала – хлеб, а теперь вот и зрелище…
На него зашикали, но он уже не мог остановиться. Его понесло. Спектакль? Скорее уж – гладиаторский бой. Массовый.
– Папа, почему они не стреляют? – спросил бутуз.
– Чтобы не попасть в людей, Борик. Не смотри, не надо.
Он был еще и непоследователен, лысый недоверчивый папаша. «Спектакль», и вдруг: «Не смотри»!.. Но он, по-видимому, правильно ответил на вопрос наблюдательного Борика: не стреляют, чтобы не попасть в людей.
Люди – это мы…
Все парашютисты были чернокожие, рослые (каждый на голову выше наших солдатиков), крепкие, в ладно облегающих ярко-зеленых комбинезонах. Но у наших солдатиков была изумительно простая тактика: во что бы то ни стало – боднуть! Выстрелов не было. Автоматы использовались только в качестве дубинки и пики. Были кружения, выпады, прыжки, удары руками и ногами. И головой. Вернее, гладким и твердым на вид ярко-зеленым яйцом, которое появилось у них на месте головы. Каждый удар этим яйцом был смертельным. Парашютисты падали с глубоко выжженными грудными клетками и животами, с отхваченной в беззвучной оранжевой вспышке стопой или локтем, кто-то неосторожно зажал голову нашего солдатика под мышкой – и упал без плеча, истекая кровью… С нашей стороны потери были очень незначительны, но тоже были. Кто-то из наших, пригвожденный к земле штыком, корчился, выжигая головой овес. Двух других чернокожий гигант-парашютист ухватил за шиворот, приподнял и, стукнув лбами, отбросил в стороны обезглавленные тела. Непобедимым оказался еще один гигант, обративший против наших солдат их же оружие (или защиту): он поймал одного из наших за ноги и, вращая им, как всесокрушающей булавой, успешно отмахивался от целого взвода яйцеголовых и сеял смерть. Пытаясь использовать живую булаву как можно эффективнее и дольше, гигант вращал ее на уровне грудей и животов. Его ошибка заключалась в том, что он использовал именно живого, а не убитого противника: «булава» ухватилась руками за ворот и самоотверженно отключила защиту. Уже в следующий момент гигант упал, протараненный с трех сторон.
Он был последним.
Последним сражавшимся – потому что двоих чернокожих гигантов наши, кажется, взяли в плен. Одному, навалившись толпой и стараясь не касаться его головами, заломили руку назад и вверх, и повели, полусогнутого, куда-то направо вдоль оцепления. А второй сам поднял руки, сцепив пальцы на затылке, и побрел туда же.
Обоих втолкнули в налетевший откуда-то вертолет.
Ярко-зеленый хищник, заглотив добычу и схлопнув челюсти люка, бесшумно взмыл… Все-таки, облачность тут ненормально низкая и плотная. Не бывает такой облачности. Вертолет канул в нее, как в грязную воду, и растворился каплей зеленых чернил. Я все же успел углядеть аляповатый опознавательный знак на борту: белый восьмиконечный крест на разделенном диагональю малиново-синем квадрате. Цвета российские – но крест какой-то странный…
Победители подбирали убитых и стаскивали их в одно место, как раз напротив нашего помоста, по эту сторону оцепления. Оцепление продолжало стоять. Трупы (и своих, и чужих, без разбора) укладывали в аккуратный длинный ряд. Ногами к нам, головами к югу – если там все еще был юг. В этом чудилось что-то языческое. И одновременно шекспировское.
Вся санитарно-похоронная суета заняла очень мало времени (я не смотрел на часы, но вряд ли больше двадцати минут). Потом было что-то вроде краткого торжественного построения, и трижды прозвучал залп. Одиночными. В небо. Это были первые выстрелы после начала битвы («шилки» стреляли до). Солдатики, побросав автоматы в кучу к ногам оцепления, потянулись обратно к столам, на ходу подбирая свои передники.
Трупы остались лежать.
Все почему-то уже были возле нашего, одиннадцатого, вагона, который теперь, после того как исчезли первые пять, оказался центральным. Они там все галдели и толкались, наседая на кого-то в центре, а тот, на кого наседали, громогласно (в мегафон, что ли?) обещал соблюсти закон, ответить на все вопросы и разрешить возникшие затруднения – но для начала просил помолчать и послушать речь какого-то полковника.
Я заметался.
Мне очень захотелось узнать ответы на все вопросы и чтобы кто-нибудь разрешил мои затруднения. Но сквозь галдящую толпу было не протолкаться. И тут в первых рядах толпившихся я увидел Симу, а Сима увидел меня.
– Петрович! – заорал он. – Давай сюда! Старики, пропустите Петровича! Ты где пропадал? Щас Умориньш говорить будет.
– Кто такой Умориньш? – спросил я, когда «старики», расступившись, пропустили меня к Симе. Похоже, Сима был у них в авторитете.
– Щас увидишь, – пообещал Сима, заботливо отводя от меня чей-то локоть. – Потише, старик, у Петровича бок раненый.
– У меня самого легкое пробито, – огрызнулся тот. – Ассегаем. Я почти сутки кровью харкал…
– Вот ты и не толкайся, старик, побереги легкое, – посоветовал Сима. – Тебе видно, Петрович?
Мне было видно. Прямо перед нами, стиснутая толпой пассажиров, стояла ярко-зеленая с желтыми пятнами бронированная машина непривычных очертаний. Вместо кузова у нее была обширная, ничем не огражденная низкая платформа, и на ней стояли четверо. Один яйцеголовый, в длинной, до пят, пятнистой плащ-накидке с золоченными эполетами и такими же витыми аксельбантами поверх нее, – и трое с нормальными лицами. Из этих троих один был рослый, крепкий, чернокожий, в ярко-зеленом облегающем комбинезоне и с непокрытой головой. Двое других (европеец и не то японец, не то китаец) были одеты в серо-голубые штатские костюмы. Голубые каски с белыми буквами OUN у них на головах отнюдь не казались лишними… Мегафон был в руках у европейца, и европеец что-то не по-русски говорил, а из толпы его очень по-русски перебивали.
– Которые в касках – наблюдатели, – пояснил Сима. – Чтобы закон не нарушался. Умориньш самый блискучий, без головы. Щас он нам скажет. С броневичка, как Борис Николаевич…
Действительно, европеец уже перестал говорить и протянул мегафон яйцеголовому, в аксельбантах. Приказ-полковник коротко, от бедра, отрицательно махнул растопыренной ладонью и по-кошачьи мягко выступил на несколько шагов вперед. Остановившись у самого края платформы, он заложил руки за спину и стал качаться с пятки на носок.
Гомон в толпе понемногу стихал – все ждали, что скажет приказ-полковник Умориньш.
Перестав качаться, он резким движением откинул в стороны полы своей пятнистой плащ-накидки, правую руку положил на пятнистую кобуру, а пальцы левой сунул под ремень. Из яйца на его плечах раздался голос (и сразу стало ясно, почему он отказался от мегафона):
– Солдатами не становятся, господа! Ими – рождаются!
Наверное, в этом месте ему всегда возражали, потому что он привычно замолчал. Но мы возражать не стали, и приказ-полковник, дернув эполетом, продолжил.
(В дальнейшем он обходился без ораторских пауз, делая лишь короткие передышки после долгих периодов. Все его фразы были круглы, обкатаны и не однажды произнесены.)
– Я глубоко убежден в том, – говорил нам приказ-полковник Умориньш, – что здесь, среди вас, тоже нашлось бы немало прирожденных солдат! Но общий уклад штатской жизни, увы, не способствует ни проявлению, ни воспитанию в современном человеке высоких воинских качеств. Даже напротив тому: боевой дух, генетически присущий прирожденному воину, педагоги именуют «естественной детской агрессивностью» – и, противореча собственной формулировке, всеми доступными им средствами давят в человеке естество! А повседневная безопасность вкупе с безопасной повседневностью штатской жизни успешно довершают начатое в детстве подавление воина в мужчине.
Иногда я удивляюсь тому, что армии все еще существуют. Я с ужасом вглядываюсь в грядущее и меня прошибает холодный пот, когда я пытаюсь представить себе мир без войны. Но логика и здравый смысл приходят мне на помощь, и я с облегчением стряхиваю с себя беспочвенные кошмары. Воин, солдат, ландскнехт, рейнджер спит или бодрствует в каждом из нас, господа! Он может уснуть надолго, порой – на целые поколения. Но спит он чутко, как подсменный часовой. Рано или поздно звучит побудка. Рано или поздно цивилизация начинает задыхаться в атмосфере, перенасыщенной безопасностью. Ведь мир без войны – это воздух без кислорода!.. И тогда старики вспоминают былые баталии, в которых некогда стяжали славу их прадеды, и, пряча глаза, шепелявят дежурные фразы о «бессмысленности массовых убийств» – а юноши, вежливо слушая их осторожные бредни, вдруг различают за привычной вонью обыденных заклинаний нечто живое и новое. И жадно глотают кислород геройства, воинской чести и доблести. Вскоре они неизбежно осознают, что сами же и являются источником этого кислорода! Тогда возникают и переполняются призывные пункты, растут ополчения, макаронные фабрики снова штампуют патроны, а на тягачи и бульдозеры, возвращаются орудийные башни. «Что такое мир? Чуткий сон войны!» – так сказал поэт. Я скажу больше: мир – это сплошной и огромный повод к войне. Мужчине с проснувшимся геном геройства и доблести всегда найдется достойное дело на этой земле!
Умориньш сунул руку за ворот и, щелкнув, постоял навытяжку – видимо, с кем-то проконсультировался.
– Не стану далеко ходить за примерами, – сообщил он нам, снова включившись, – но естественным образом перейду к причинам 121-й Междуармейской баталии, свидетелями которой вы пожелали стать.
Как вам, наверное, известно, экономисты юга Восточной Сибири указали предпринимателям на реальную опасность роста продовольственной экспансии из-за Урала. В частности, акционерам кулинарных и в особенности кондитерских фирм Благовещенска, Хэгана и Цицикара был обещан не менее чем пятипроцентный спад дивидендов в будущем году. Основным же источником предполагаемой экспансии были названы северные княжества Федеративной Республики Русь. Вняв предостережениям экономистов, Объединенная Негоциация Амурских Штатов закупила услуги двух гвардейских воздушно-десантных полков Независимого Царства Сомали и заявила право сильного на Мурманский целлюлозно-кондитерский комбинат. Купеческая Дума княжества Карелия, не захотев за здорово живешь отдать контрольный пакет акций своего самого прибыльного предприятия, усилила моторизованную пехотную дружину княжества дюжиной австралийских вертолетов прикрытия и Дважды Крестоносной Отдельной Королевской ротой ПВО Канады, после чего объявила о своей готовности к обороне. Баталию было решено провести здесь, на территории суперплаца Бербир, примерно равноудаленной и от Благовещенска, и от Мурманска.
Приказ-полковник высвободил руки из-под ремня, запахнул полы накидки и встал по стойке «смирно». Голос его зазвенел:
– Около двенадцати часов тому назад вы были свидетелями первого огневого контакта с супостатом: доблестная Королевская рота ПВО Канады уничтожила транспорт с крупным рекогносцировочным десантом из Сомали. Сегодня бои местного значения идут на всей территории суперплаца – и только что был закончен один из них. В настоящий момент взвод божедомов из полка обслуживания суперплаца Бербир приступил к отданию последних почестей ста семидесяти трем павшим сомалийским десантникам и пяти членам экипажа транспорта, сбитого вчера. Они! Стяжали! Славу!..