![](/files/books/160/oblozhka-knigi-son-voyny.sbornik-172876.jpg)
Текст книги "Сон войны.Сборник"
Автор книги: Александр Рубан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)
Приказ-полковник Умориньш умолк и склонил яйцо.
Кто-то позади меня шумно вздохнул.
– И здесь дурдом! – громко сказал Сима. На него шикнули.
Я уже ничему не удивлялся. Никто уже ничему не удивлялся. Все мы слушали и вряд ли даже пытались понять.
Я поискал глазами Олега и Танечку и обнаружил их совсем рядом с вагоном. Танечка мелко-мелко, по-старушечьи, крестилась, а Олег изображал приличествующую скорбь, но при этом о чем-то напряженно думал – и, кажется, был близок к принятию какого-то решения…
Минута молчания кончилась. Приказ-полковник Умориньш гордо вздернул яйцо и продолжил речь:
– Мне часто задают один и тот же вопрос, – вкрадчиво сообщил он. – А не разумнее ли, мол, сражаться там, на территории непосредственных интересов воюющих сторон?
Аудитория зашумела в том смысле, что да, вопрос, действительно, резонный.
– Ну что ж! – Приказ-полковник запахнул накидку и скрестил руки на груди. – Отвечу на ваш сугубо штатский вопрос.
Он вытянул левую руку и стал загибать пальцы.
– Во-первых, даже кратковременная эвакуация столь густо населенного города, как Мурманск, влетела бы Купеческой Думе в копеечку, превосходящую стоимость того самого контрольного пакета акций, с которым она не желает расстаться. Во-вторых, Объединенная Негоциация, даже овладев комбинатом, понесла бы неменьший урон от неизбежных в ходе военных действий разрушений. И в третьих: кто должен будет восстанавливать личное недвижимое имущество подданных князя Карелии? Имущество, которое не относится к предмету спора между нашими нанимателями, но столь же неизбежно пострадает в ходе баталии? Разумеется, победившая армия… Подчеркиваю: армия, а не сторона! Вряд ли таковое восстановление окупится гонораром: Стоит ли, наконец, упоминать о том, что самая тщательная эвакуация недисциплинированных штатских лиц с места предстоящей баталии не гарантирует их от более чем возможных несчастных случаев? Все вы знаете Международный закон о войне: пропажа без вести штатского лица в районе боевых действий чревата пожизненным заключением для десяти воинов; установленная гибель штатского лица в районе боевых действий – расстрелом стольких же.
Поэтому, господа, – тихо, но очень внушительно произнес он после паузы (на сей раз вполне ораторской), – я убедительно прошу вас не выходить из зоны безопасности – она ясно обозначена цепью воев суперплаца Бербир. Возможные действия воев по удержанию увлекшихся зрителей в границах означенной зоны я убедительно прошу не рассматривать как насилие с их стороны. Уверяю вас, господа: даже из окон ваших вагонов обзор в любое время суток будет не хуже, чем из сенатской ложи в Колизее. Желающие смогут арендовать или приобрести бинокли и подзорные трубы в интендантстве суперплаца Бербир…
В голосе приказ-полковника не было ни горечи, ни гнева, он говорил о биноклях, как о чем-то само собой разумеющемся. Видимо, поэтому жутковатый смысл сказанного не сразу проник в мое сознание. Первой, кажется, отреагировала Танечка:
– Господи, – тонко проговорила она, – да за кого нас принимают?.. – и, крикнув: – Олег! – она с неожиданной силой развернула его к себе, ухватила за плечи и стала трясти. А Олег не пытался ее успокоить – он думал о чем-то своем, глядя поверх голов на горизонт, где все еще дымилось.
– За шпаков они нас принимают, – сообщил Сима (мне, а не Танечке) и заворочал задом, протискиваясь обратно в тамбур. – Так мы и есть шпаки, Петрович, и останемся шпаками. Пошли на хрен отсюда!
Сима понял все. И гораздо больше, чем я.
Приказ-полковник Умориньш сказал не всю правду. Но сделал достаточно много тонких намеков, чтобы мы сами могли догадаться о том, что не сказано. Я не хотел догадываться. Мне это было вовсе ни к чему. Я сопротивлялся пониманию изо всех моих слабых сил.
Сима выдернул меня из переполненного тамбура, как полотенце из набитого комода, и ринулся вперед. Я кое-как дохромал следом за ним до купе и повалился на полку. Сима уже сидел напротив и откупоривал лекарство от всех скорбей.
Приказ-полковник Умориньш кричал, перекрывая поднявшийся ропот, голос его был слышен даже здесь.
– И в заключение! – кричал он. – Смею заверить! что авантюра амурских негоциантов! обречена на провал!.. Наши новейшие средства индивидуальной защиты!.. Боевой дух!.. Традиции воинской доблести… со времен Ладобора и Дыбника…
– Давай, Петрович! – рявкнул Сима, перекрывая голос полковника, и сунул мне стакан, держа наготове еще один. – Давай залпом – и сразу запей!
«Незнание не освобождает… – подумал я, садясь и принимая стакан. – Да. Но бывают такие знания, что лучше без них».
И я дал залпом и сразу запил, а голос приказ-полковника за окном сменился другим голосом – неожиданно певучим, завораживающим баритоном, что-то весело вещавшим не по-русски.
«Имею право «не знать… – думал я, чувствуя, что засыпаю, оглушенный спиртом. – Ну какой из меня секирник?.. – думал я. – Или дыбник? С чего они взяли?.. Это был только сон…»
7
…Не помню, сколько дней мы с Симой не просыхали, и не знаю, что в эти дни происходило снаружи. Видимо, кто-то действительно взялся разрешить возникшие у нас затруднения – и, видимо, преуспел. Потому что однажды, проснувшись в темном купе, я долго слушал перестук колес, Симин заливистый храп и Танечкины всхлипывания сквозь сон.
Мне казалось, что я знаю, почему она всхлипывает – надо только напрячься как следует, и я сразу вспомню… Вспоминалась почему-то братская могила, на которую Танечка за неимением живых цветов принесла бумажные, скрученные из салфеток, а мы с Симой – бутылку спирта и стаканы. Почти в самом конце списка на полупрозрачном желтоватом могильном камне мы отыскали строчку:
«Хлява О.С., ген. сержант».
Перед ним в списке был «Тунг-Томбо, гв. капрал», а после него – «Юрич А.В., инж. – поручик» и «Яа-Нгуги, гв. копейщик».
– Нас, Петрович, эта война не касается, – говорил Сима мне уже в купе, суя стакан.
– Никаким боком!.. – соглашался я и все отпихивал надоевший спирт.
Танечка была здесь же и почему-то тоже хотела, чтобы я выпил, но я больше не мог. А Олега не было, и некому было защитить меня от распоясавшегося алкаша.
– А вот Хлявы коснулась, – наставительно говорил Сима. И снова совал мне стакан. – Крепко коснулась. И вроде как из-за нас. Жалко Хляву, Петрович?
– Жалко, – кивал я и опять отпихивал.
– И мне жалко. Давай, Петрович. За Хляву. Надо, пойми!
И он почти силой влил в меня полстакана спирта.
– А теперь спи, Петрович! – приказал он, когда я, давясь Икотой, запил спирт стаканом чего-то сладкого, теплого, препротивного. – Крепко спи, – повторил он. – Надо, Петрович…
Но я еще долго не мог уснуть, икая и пытаясь вникнуть в смысл его беседы с Танечкой – что-то про дурдома, которые не лучше и не хуже один другого, а просто разные, но свой дурдом роднее… А Олега все не было и не предвиделось, и почему-то это было правильно. Танечка плакала и соглашалась: правильно, мол, – но все равно плакала. Так я и уснул под ее плач, а проснулся под всхлипывания.
Было темно, стучали колеса, храпел Сима. Танечка всхлипывала во сне. Я вытянул руку к окну и ощутил пальцами стекло. Значит, окно было не зашторено. За окном была наконец-то ночь, и мы наконец-то куда-то ехали…
В следующий раз я проснулся при свете дня. Поезд стоял. Через оконное стекло проникали высокое солнце и станционные шумы. Кое-как я встал и выглянул в окно… Мы стояли на втором или на третьем пути: какой-то состав загораживал от нас станцию. В просвете между вагонами мне была видна часть вокзального фронтона с буквами «ИРЮК» – Бирюково, надо полагать. Слава Богу. Я почти что дома. Скоро пересадка в Тайге, и еще три часа от Тайги… Надо привести себя в порядок – и побыстрее.
С треском откатилась дверь, и Сима, пыхтя, втащил в купе ящик… бренди, а Танечка внесла свою болоньевую сумку. Полную. Олега с ними не было.
Я сел.
– Проснулся, Петрович? – спросил Сима и осторожно поставил ящик под стол. Ящик был полон, поверх него лежали еще три бутылки. (С ума сойти. Откуда столько денег?)
Танечка опустила сумку на пол и села в свой угол. Глаза у нее были красные, лицо какое-то усталое, всему покорное, а блузка опять расстегнута. Перехватив мой взгляд, Танечка повела плечом, но застегивать блузку не стала.
Сима упал на полку рядом со мной, обтер потное лицо рукавом свитера, потянулся к ящику.
– Танюха, давай закусь!
– Может, не надо? – спросила Танечка. – Глупость какая-то.
– Танюха, я тебе уже объяснял: это единственный способ! Молодой меня не слушал – и где теперь молодой? Где лысый с пацаном?..
– Мальчик в поезде, – возразила Танечка. – В пятом купе, у Ядвиги Остаповны. Едет, хотя и не пьет…
– Он пацан, ему еще ни один дурдом не родной! Вот вырастет и определится – как папаня его определился… Ты на него, Петрович, не смотри, а наливай и пей. Тебе надо. Для поправки… Мы тоже сначала поправимся, а потом все вместе начнем квасить по-настоящему. До опупения.
– Поправиться надо… – проговорил я (сипло, как Сима давеча), – но квасить я не буду. Мне в Тайге выходить.
– В какой? – спросил Сима, садясь и дуя в стаканы.
– Станция так называется – Тайга, – пояснил я.
– Это я просек. На какой станции Тайге ты выходишь? Или тебе это похрен? Извини, Танюха.
– Он еще не знает, – сказала Танечка. – И не поверит, пока сам не увидит.
– Что я должен увидеть? – Мне опять стало нехорошо. – Чему поверить? И… где Олег?
Они молчали.
Я снова сунулся к окну. Буквы «ИРЮК» никуда не делись.
– Это Бирюкове, – сказал я не очень уверенно. – Или нет?
– Бирюкове, Бирюкове, – ответил Сима. – Давай закусь, Танюха. Поправимся, и пусть Петрович погуляет. Недолго.
– Гончие псы… – выговорил я, как выругался, и сел.
– Во-во, – согласился Сима и расплескал на два пальца по стаканам. – Начинаешь сечь, Петрович.
В Танечкиной сумке были вареные яйца и черствый хлеб. Я точно знал, что они в меня не полезут, но после бренди – полезли…
А потом я пошел гулять. Ненадолго.
Бирюкове было как Бирюкове, только памятник Ленину снова стоял на своем месте. И кумачовых лозунгов на фасадах не убавилось, а, наоборот, прибавилось. Тексты были обычные, хотя и забытые, но среди них такой: «Руки прочь от Советского Афганистана!». Гм.
Бренди продавался в киоске на перроне, и бутылка стоила семь рублей тридцать две копейки. Вареные яйца по тринадцать копеек и хлеб (больше ничего) были в другом киоске, рядом. К обоим киоскам толпились очереди. В обеих очередях было много знакомых лиц: все те, надо полагать, у кого нашлись доперестроечные трешки (пятерки, рубли, десятки – словом, мелочь).
Возле киоска «Союзпечати» я задержался подольше, всматриваясь в даты. Год, месяц, число – все совпадало… Правда, несколько дней мы проторчали у столба N_214, значит, сегодня должно быть не 21 октября, а, как минимум, 25. Но на вокзалах газеты случаются и недельной давности… Газеты, как и кумачовые лозунги, тоже были почти забытые. На самом виду лежали «Правда», «Советская Сибирь» и «Луч коммунизма» (последняя – орган Бирюковского ГК КПСС). Соответственно три копейки, две и одна. У меня копеек не было. Ни одной. Давно.
Журналы тоже были еще те – лишь один незнакомый: «Советский Афганистан», общественно-политическое и художественное издание ЦК КПАф. 30 копеек. Я пошарил по карманам. Ни единой трешки не завалялось, я все отдал Симе.
Тогда я пошел на хитрость и спросил киоскершу: можно ли сначала полистать журнал, а то вдруг скучный? Оказалось, что можно. Из осторожности я сначала попросил «Иностранную литературу». Она-таки была скучна, и ничего в ней не было, кроме двух романов с продолжением (один с сербского, другой с хинди) да какой-то казенной литературной ругани. Ругали Рушди и Лема (почему-то в одной статье) и между делом срывали покровы с леди Тетчер. Вернув «Иностранку», я осмелился попросить «Советский Афганистан» и в содержании сразу набрел на известное имя: Евг. Евтушенко. «Полтергейст». Поэма. Стр.47.
Я открыл сорок седьмую страницу.
Поэма была о том, как из Афганистана изгоняли «духов», но главным образом о трагической (потому что взаимной) любви советского солдата к сестре моджахеда. Помнится, кто-то уже писал что-то похожее… Правда, у Вильяма не было концовки с таким двойственным – если вчитаться – смыслом, но ведь и под асфальтовый каток Вильям не попадал, не было в средневековой Англии асфальтовых катков…
Сима прав, подумал я, закрывая журнал. Это не наш дурдом. У нас веселее.
Правда, цены!
Я вернул киоскерше «Советский Афганистан» и опять пошарил по карманам, даже разодрал слипшийся и ссохшийся правый. Тщета… Киоскерша понимающе усмехнулась. Я тоже усмехнулся, печально развел руками и пошел прочь.
К нам в купе, когда я вернулся, было не протолкнуться – там имело место представительское совещание всех эфирнувшихся черт знает куда, но не возжелавших в этом черт знает где оставаться.
– Всем ясно, старики? – говорил Сима. – Повторяю главное час «Ч» – двенадцать ноль-ноль по вокзальным. До того осматриваемся, гуляем и запасаем пузыри. В час «Ч» все, кто хочет вернуться, сидят по вагонам и начинают квасить. До опупения! Чтобы ни тяти, ни мамы! Кто не хочет – пускай забирает манатки и остается. За трезвость поборемся потом, в своем дурдоме, а пока что надо выбраться из этого… Так. Еще. Тут кто-то вякал за Академию Наук. Она в этом дурдоме, конечно, есть, потому что ни один дурдом без нее не обходится. Но и дурдомы в этом дурдоме тоже есть. И куда вы раньше попадете – в Академию, или в дурдом – я не знаю. Так что, решайте сами. Но в тринадцать ноль-ноль я пройду по вагонам – не один, конечно. И всем несознательным помогу собрать манатки… Тебя, Академия, это особенно касается. Я понимаю, что у тебя печень. Но ты же решай! Твоя печень – или пятьсот человек! Если печень дороже, оставайся и лечи здесь.
Удивительно, как они сумели разместиться в нашем купе. Их было десятка полтора, Симиных эмиссаров. И почти никого я не знал, хотя лица, конечно же, примелькались. Когда убрался последний (хватающийся за печень, но с победившим осознанием необходимости на остроносом, несмотря на опухлость, лице), я вошел в купе и сел на свою полку.
– А, Петрович! – сказал Сима, увидев меня. – Посмотрел?
– Посмотрел, – ответил я. – И послушал. Не понимаю, каким образом вы намерены…
Сима задвинул дверь:
– Все просто, Петрович, – сказал он. – Тут народ ушлый, догадался, кого надо выпихнуть, чтобы остальные доехали. Всех, у кого ранения – раз, кому закон о войне понравился – два, кто на инородцев косится – три! Молодой собой пожертвовал, чтобы Танюха доехала. Дурак… А вот лысого выпихнули. И тебя, Петрович, хотели выпихнуть, еле я отмахался. Я уже тогда стал просекать, что в этом, – он пощелкал ногтем по горлу, – что-то есть… Ну, и подтвердилось.
– Значит, все-таки параллельные пространства, – проговорил я. – Но – как? Что нас туда занесло? То есть, сюда…
– Этого я, Петрович, не знаю. Может, гончие псы, может, дисковод со щупальцами…
– Дискоид.
– Пускай дискоид, – согласился Сима. – Неважно… А только все мы, в душе, хотели бежать из нашего дурдома. Дискоид или, там, гроза, или гончие псы – это веревка. Нам ее бросили, чтобы через стену перелезть. Желание было, веревка была, перелезли. Но куда попадет человек, убежавший из дурдома? В дурдом! И хорошо, если обратно в свой… Сечешь?
– Аналогия предельно ясна… – Я усмехнулся. – Но при чем тут алкоголь?
– Не знаю, – честно ответил Сима. – Но это вроде как мертвым прикинуться: не дышать и в четверть глаза сечь. Пускай, мол, таскают по всем дурдомам: «Ваши трупы? Не ваши трупы?». Оживем – скрутят, у себя оставят, не оживем – дальше пошлют. Главное, свой дурдом не прозевать… Так что, будем квасить, Петрович.
– А кто будет «сечь»?
– Я.
Возразить было нечего. Но вдруг подумалось, что и в этом параллельном мире (дурдоме, как их называет Сима) есть, наверное, Мара, есть Тимка. Почти не отличимые от тех, в моем… параллельном мире. Можно позвонить. Можно просто сесть на какой-нибудь другой поезд, доехать зайцем… И что? Выяснять отношения с другим Фомой Петровичем Неверовым, не отличимым от меня, – кто из нас лишний? Бред. Фантастика… Будем квасить.
– Будем квасить, – сказал я и потянулся к бутылке.
– Не сразу, Петрович! – Сима опередил меня и убрал бутылку подальше. – Побереги силы до часа «Ч». Надо со всеми.
Действительно…
Мы замолчали.
За сорок минут до часа «Ч» к Симе начали поступать доклады от эмиссаров, и в течение следующих десяти минут в купе было ни продохнуть, ни протолкнуться. Доклады обнадеживали. Пассажирские массы восприняли Симин способ путешествия через параллельные миры не без юмора, но других способов просто не видели. Только считанные единицы решили остаться здесь и уже собрали манатки.
Наконец, Сима посмотрел на часы и расплескал «Слънчев Бряг» по стаканам. До краев.
– Сдвинули! – скомандовал он.
Прежде чем «сдвинуть», я посмотрел на Танечку. С полным стаканом в одной руке и с очищенным яичком в другой, Танечка была очень серьезна. Как жрица у алтаря.
– За тех, кого мы любим… – сказал я, глядя в Танечкины колдовские глаза (и подумал: «Мара… И Тимка»).
Она кивнула.
Сима тоже кивнул.
Мы сдвинули.
И сдвигали еще много раз, а сколько, не помню… Но однажды Сима потряс меня за плечо и сказал:
– Приехали, Петрович! Наш дурдом!
8
Давать им подписку о неразглашении я наотрез отказался.
Было так.
Около трех месяцев тому назад, в ночь с 19 на 20 октября, некий «дискоид со щупальцами» (или гончепсяне на летающей салатнице, или шаровая молния – никто никогда не узнает, что и кто именно) бесшумно, быстро и сноровисто, как будто только тем и занимался, отцепил от пассажирского состава «Казань – Красноярск» одиннадцать вагонов и, нагло мерцая, стал висеть рядом, пока вагоны, в конце концов, не остановились.
Проводники остались без своего бригадира и без радиоузла – и, может быть, немножко растерялись. Они тихонько (чтобы попусту не беспокоить нас) покинули вагоны, заперли их (с той же благою целью) и разошлись по шпалам в обе стороны. За помощью. Оглядываясь на дискоид.
Две помощи вышли навстречу друг дружке из двух пунктов «Б» (Березино и Бирюкове) и встретились на середине пустого отрезка пути. Рельсы там были как рельсы, а шпалы – какие-то полупрозрачные, и нумерация столбов не совпадала…
Полторы недели после этого МВД и Безопасность России, то вместе, а то поврозь, допрашивали наших проводников. Отметая напрочь мистику с фантастикой, они громоздили многоразличные однообразные версии о террористах и заложниках. В эти же дни весь вагонный парк Министерства Путей Сообщения трясло от небывало крутых ревизий, инвентаризаций и прочих проверок.
Через полторы недели, утром 31 октября, все одиннадцать вагонов прибыли на станцию Тайга своим ходом. МПС облегченно, а МВД и Безопасность, отпустив проводников, с каким-то непонятным остервенением взялись за нас… Хотя, чего уж тут непонятного, понять-то их как раз можно. Гораздо сложнее – простить им наши полтора месяца в следственных камерах и почти месяц в закрытом подмосковном НИИ Неведомо Чего.
Самое обидное то, что Мара не знала и, как ни пыталась, ничего не могла узнать обо мне до тех пор…
Словом, это оказался действительно «наш дурдом», и я не вижу никакого резона в том, чтобы его подробно описывать.
Эпилог
Вернувшись домой, я первым делом поцеловал Мару.
Потом я надрал уши Тимке. С наслаждением. Но не за то, что он доломал мой компьютер (он его доломал), и не за двойку по математике (я ведь и сам не ходил в отличниках), а за то, что позавчера у Тимки был день рожденья. О котором я чуть не забыл.
Он не протестовал, охотно подставлял уши и, повизгивая, считал до девяти.
Потом, когда Мара убежала на кухню плакать, и мы с Тимкой остались вдвоем, я подарил ему наконечник стрелы.
– Па! Откуда? – выдохнул Тимка.
Ну, что я мог ему ответить? Соврать?
Я промолчал, загадочно усмехаясь.
(Когда мне было столько же лет, сколько Тимке, или чуть меньше, я вырезал из газет изображения орденов, раскрашивал и наклеивал себе на рубашку конторским клеем. У меня все рубашки были желтые и хрупкие на груди. А наконечники для своих стрел я клепал из жести от консервных банок и оттачивал на каменной ступеньке крыльца…)
Тимка осторожно потрогал каленое вострие – и восхищенно слизнул с пальца капельку крови.
– Она же настоящая! – придушенно пискнул он (имея в виду стрелу) и посмотрел на меня счастливыми глазами. – Правда настоящая, па?
В нем заговорили солдатские гены.
Я вздохнул, поняв, что отмолчаться не получится. Потом задрал рубашку и показал ему, куда попала стрела. Шрам давно успел зарубцеваться, и короста отпала, но рубец еще немножко лоснился розовым.
Тимка все-таки не удержался и примерил наконечник стрелы к шраму – длина рубца соответствовала самой широкой части кованого плоского жала. Оно проникло в меня глубоко, и если бы не ведьма… То есть, если бы не Танечка…
Когда Тимка убедился, что я не буду врать и сочинять, я рассказал ему о пережитом. Не все.
Я не был уверен, что поступаю правильно, рассказывая. И я не был уверен, что поступаю правильно, рассказывая не все. Ведь я совсем не умею давить в человеке солдатские гены и до сих пор не знаю: стоит ли этим заниматься?
БЕЛЫЙ СЛОН
Сказка о неизбежном
Господа! Если к правде святой
Мир дороги найти не умеет…
П. Беранже
Главное для человека – это сон.
Н. Петренко
Не оказалось там ни осклизлых ступеней, ни ржавых крючьев, ни снующих крыс. Оказался там длинный коридор казенного вида, тускло освещенный пыльными лампами под жестяными абажурами с отбитой эмалью. Пахло канцелярией…
А. Стругацкий, Б. Стругацкий
Глава 1. Повестка
Цивильная жизнь, при всех ее приятностях, бывает утомительно однообразной. Особенно в промозглом октябре. Особенно в нашей столетней дыре на окраине Томска. Особенно спустя четыре года после Парамушира и спустя семь лет после Рио, и спустя добрый десяток лет после Ашгабата. Когда уже не вспоминаются ни ад, ни пот, ни кровь, ни трупы товарищей, а вспоминаются: последняя затяжка перед делом и первый глоток после, и блицкриги по экзотическим злачным местам в промежутках. Но самое главное вспоминается крепкая мужская дружба, которая здесь, на гражданке, сводится к редким и тоже утомительно однообразным попойкам, к воспоминаниям хором и к попрекам жены поутру, а по-настоящему возможна только там, где каждый твой день и каждый день твоего друга может оказаться последним…
Короче сказать, я поначалу даже несколько обрадовался, когда на исходе промозглой октябрьской ночи мне приключилась повестка из райштаба резерва. Поначалу…
Это была срочная мобилизация – иных толкований сновидение, увы, не допускало. Сны с четверга на пятницу (даже личные сны) однозначны и сбываются. А этот мой сон был личным лишь в самом конце.
Вечером, засыпая, мы с Никой настроились на гастрономическую трансляцию, и сначала я видел обычный диетический завтрак в нашей «молочке» – той, что на углу проспекта Светлых Снов и Рассветного тупика. Ника взяла манную кашу и цикорный напиток со сливками, а я – творожники, чай с молоком и кефир. Откупорить кефир оказалось непросто, потому что бутылка была заключена в темно-коричневую кожаную оплетку с двумя длинными ременными петлями. Одну надлежало перекинуть через плечо, а вторую (ту, которая с пряжкой) застегнуть на поясе, и лишь после этого откупоривать и наливать – под столом, как водку.
Застегивая пряжку, я ощутил некоторое беспокойство. Так и есть: в оплетке не оказалось никакого кефира, а оказался в ней РТБИ-32 – армейский тридцатидвухимпульсный разрядник точечного боя. На торце рукоятки, под знакомой еще с Парамушира царапиной, был выбит мой личный номер: 307126-Т. Я вложил «эртэшку» обратно в оплетку, успевшую стать кобурой, и виновато посмотрел на Нику.
– Привези мне оттуда слона! – попросила она очень веселым голосом. Белого! – И как-то ненатурально капнула слезой в манную кашу.
Я хмыкнул, скосил глаза на тарелку с творожниками и попытался убедить себя в том, что они позеленели от старости. Я даже подцепил один из них вилкой, чуть не сковырнув звездочку. Разумеется, это были уже погоны, а не творожники.
– Вот именно слона? – переспросил я, отложив вилку. – Белого? А белый медведь, допустим, тебя не устроит?
– И медведь устроит – ты только привези. Не обязательно целиком, можно хвостик. Шерсти клок. Снежинку.
– Тип…! – Я хотел сказать: «типун тебе на язык», потому что вспомнил совсем другие «снежинки» – парамуширские, о которых Ника не знала. Но потом понял. – Ах, снежинку… Нет, снежинку не довезу: растает в руках.
– Вот и хорошо… – проговорила Ника, не поднимая глаз и бесцельно ковыряя ложкой белую кашу. – Вези снежинку, и пусть она тает. Это значит руки будут теплые. Живые.
– Только не отпевай меня прямо сейчас, ладно? – Пожалуй. я сказал это слишком резко, потому что осерчал.
Суеверия.
Она вскинула на меня обиженные глаза – сухие. Во сне я чуть не забыл, что моя Вероника никогда не плачет. Почти никогда. И загадал: если, проснувшись, я увижу в ее глазах ну хотя бы слезинку – значит, все в порядке. Вернусь. А с белым слоном или без – неважно.
До Парамушира я ни во что такое не верил: ни в Бога, ни в черта, ни в ведьмин сглаз, ни в цыганкин сказ. После Парамушира я верю дурацким приметам, которые сам сочиняю. Кто не успел стать суеверным, остался там. Им уже ничего не снится. И никогда не будет.
– В конце концов, это могут быть просто сборы, – соврал я, переподготовка… Да мало ли! Может быть, нового райкомреза назначили, представлять будут. Соберет резервистов, поручкается с ветеранами – и по домам.
Ника отвернулась.
– Святые сновидцы! – воскликнул я. – Ну, сама подумай: на кой Миротворческим Силам России туда, где слоны? Белые! Что они там сами не разберутся?.. Недельные сборы, самое большее – месячные. Возле Томска погуляем, белых зайцев постреляем.
– Двухголовеньких, – сказала Ника и дрогнула уголком губ (но все-таки вверх дрогнула, а не вниз).
– Шестилапеньких! – бодро подхватил я. – Привезти?
– Себя привези.
– Есть привезти себя!
Я сунул погоны в нагрудный карман моей теплой безворотки, поднялся из-за стола, молодцевато отдал Нике честь и, повернувшись налево-кругом, пошел печатать строевым к выходу из «молочки».
– Я буду сниться! – крикнула Ника вдогонку. – Часто!
Ну-ну… Если так же часто, как на Парамушир, то лучше не надо. Прокрутят тридцать один сон в одном сеансе, и такая каша получится! Да еще с купюрами…
В гардеробе «молочки» мне, вместо несолидного шерстяного берета, легковесного пуховика и легкомысленно-полупрозрачного кейса выдали стальную каску, шинельную скатку и плоский солдатский ранец. Я, сдвинув брови, постучал пальцами по торчащему из нагрудного кармана гимнастерки погону с отчетливым желтым просветом – и гардеробщик, извинившись, заменил солдатскую экипировку надлежащей. Теперь это были: фуражка с обмятой тульей, плащ-палатка и офицерская сумка-планшетка. Другое дело.
– Два дробь четырнадцать, ваше благородие, – сообщил он почтительно. Тринадцать пятнадцать, тире, тринадцать сорок пять. Восемь.
Я кивнул. Эти же цифры были написаны малиновым стилом на плексигласовой крышке планшета. Под цифрами пламенел начальственный росчерк, а над цифрами была типографская строчка: «Капитану ТРДД-4 МС Тихомирову В.Г.» Я пригляделся к подписи и присвистнул: это было не факсимиле! Командир резерва полковник Включенной подписал повестку лично, своей рукой…
Я снова перечел цифровой код. Место явки: актовый, он же гипнотренажный зал штаба резерва. Время явки: сегодня в половине второго плюс-минус четверть часа. Готовность: восьмичасовая от момента сбора офицеров 4-го Томского резервного десантного дивизиона МС.
Круто. Это значит: пять часов инструктажного сна, час на ознакомление с личным составом моей полуроты, два часа на экипировку, и – ночной вылет… Куда? Где на текущий момент позарез нужны миротворцы? Не дай Бог, если там, где слоны…
Впрочем, тогда не фуражка бы снилась, а белый пробковый шлем. И белые тапочки.
И Вероника не шутила бы про слонов: такие шутки расслабляют, если и вправду туда. Не для военного сна такие шутки.
Как бы в ответ на невысказанный вопрос, под плексигласом немедленно возникла карта – не то Кольский полуостров, не то Чукотка. И немедленно же изменила очертания – надо полагать, из соображений секретности. Я и моргнуть не успел, а она уже стала картой-схемой автобусных маршрутов Томска (северо-восток). Остановка «Шарики» на проспекте Светлых Снов, ближайшая к штабу резерва, была отмечена ядовито-зеленым кружком. Малиновые цифры, обозначавшие время явки, пульсировали.
Дисциплина.
Все-таки, военный сон есть военный сон: четко, однозначно, без метафор, с минимальным зарядом лиричности. И пока – без патетики. Сны с патетикой будут потом, накануне деда.
Спасибо, хоть намекнули, где будет дело. Не там, где слоны. Слава Богу, не там, где слоны!
Гардеробщик ободряюще похлопал меня по плечу, улыбнулся и волнообразно шевельнул ушами. Уши были большие и плоские – как у слона… И по плечу он меня похлопал не рукой, а хоботом. Белым.
– Врешь! – я погрозил ему пальцем. – Я же видел карту!
Белый слон, не ответив, ткнулся хоботом в нагрудный карман моей безворотки, выдернул позеленевший творожник и отправил в розовую треугольную пасть. Вдумчиво пожевал, сплюнул на барьер четыре золотистые звездочки, задрал хобот и затрубил «Прощание славянки», гулко подхлопывая ушами. На фоне финиковых пальм и белых пагод маршевая мелодия звучала очень душещипательно, хотя и странно.
Разумеется, последние метаморфозы не имели никакого отношения к военной трансляции. Это был уже личный сон, по определению неподконтрольный и неподотчетный, ибо тайна личного сна охраняется государством.
Я пожал плечами и проснулся окончательно. Было без четверти восемь.
Ника спала – у нее сегодня «окно». А мне надо было спешить, потому что на все про все у меня ровно шесть часов. За это время надо побывать в конторе (получить расчет – переоформить акции – обозвать хозяина козлом покурить с ребятами), забежать в Клуб и погасить должок в баре (то-то Гога удивится), вернуться, пообедать, присниться маме (если успею), хотя бы наспех попрощаться с Никой и отговорить ее от провожания. Ничего этого мне не хотелось делать, в особенности наспех, а меньше всего хотелось будить Нику, заглядывать ей в глаза и лишний раз убеждаться в том, что она никогда не плачет. Или вдруг обнаружить, что – почти никогда. Ну, не мог я загадать что-нибудь поумнее?
Ей было удобно спать у меня на плече, улыбаться во сне, почмокивать и перекатывать языком фантастическую вкуснятину. Снилась ей, конечно, не наша «молочка», а нечто принципиально невообразимое. Для меня. Мне Бог не дал. Я могу видеть во сне только то, что транслируют, причем в самой примитивной интерпретации. Или белого слона, если ничего не транслируют, а производят выборочный контроль альфа-ритма спящих россиян. Отчетливость этого ритма в фазе парадоксального сна считается достаточным признаком лояльности гражданина. А вот «проснутики» (люди, не способные видеть сны) непредсказуемы, раздражительны до агрессивности и опасны для общества.