![](/files/books/160/oblozhka-knigi-son-voyny.sbornik-172876.jpg)
Текст книги "Сон войны.Сборник"
Автор книги: Александр Рубан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)
– Валяй, устраивай, – сказала богиня. – Только без меня, я этого не люблю. – Она лениво поднялась, огляделась, отыскивая свою тунику, нашла и перешагнула через Арея. Гелиос поспешно отпустил веточку и спрятался в кроне.
Арей не обратил внимания на шорох над головой – шелестит, и ладно. Приподнявшись на локте, он смотрел на Афродиту – как она удаляется, плавно покачивая бёдрами, брезгливо переступает через его разбросанные доспехи, подходит к своей тунике. Как, сокрушённо покачав головой и с укоризной взглянув в его сторону, нагибается, неумело берётся за его тяжёлый, изукрашенный золотом и каменьями шлем. (Между прочим, одна из самых удачных работ Гефеста. И подумать только: этот хромец, этот угрюмый, всегда чем-то недовольный ворчун, безобразно сложенный... ни выправки, ни осанки... А как он дерётся?! Размахивает направо и налево своим молотом – вот и вся драка. Кто же дерётся молотом? Надо драться мечом! И ещё пренебрегает такой женой. Вот дурак...)
– Завтра в полдень я буду на месте! – сказал Арей.
– Конечно! – Афродита выпрямилась, двумя руками поднимая тяжёлый шлем, и, тряхнув головой, откинула назад свои длинные золотые волосы. – Я буду ждать! – сказала она, не скрывая торжествующей улыбки. – Облачайся! – и она, размахнувшись, с натугой бросила шлем в Арея, а он поймал шлем одной рукой, перехватил и отработанным движением водрузил на голову.
Гелиос не стал слушать, что будет дальше. Он бесшумно выскользнул из густой кроны оливы и умчался, спеша доставить прискорбную весть по назначению. Спеша утешить и посочувствовать. Он любил утешать и сочувствовать – особенно, если первым приносил пикантную информацию. Демодок проводил его взглядом и тоненьким, до безобразия радостным перебором струн. Не следует спешить за этим сплетником – пусть не торопясь, обстоятельно выложит всё, что он узнал. С подробностями и комментариями...
– Значит, завтра в полдень? – сказал Арей. Он уже застегнул под подбородком ремешки шлема и теперь бродил между оливами, собирая в охапку остальные доспехи.
Афродита не ответила, и он оглянулся. Богиня, поджав губы, с сомнением разглядывала белые лохмотья, которые совсем недавно были туникой. Вертела их перед собой и так, и сяк, смотрела на свет, примеряла, пытаясь уложить складками в тех местах, где были самые большие разрывы. Именно там складки не получались.
– Смотри, что ты наделал! – сказал она, перехватив взгляд Арея. – Как я теперь в этом пойду?
– Иди без этого, – ухмыльнулся Арей.
– Да? А чем я прикрою вот этот синяк? – Афродита повернулась к нему боком и выдвинула вперед плечо, нагнув голову. – И вот этот... – Она подняла руку (туника белым знаменем взметнулась над её головой) и пальцами другой руки дотронулась до ребер. – И вот эти... – Она крутнулась перед ним на одной ножке в немыслимо соблазнительном па.
– Ух ты!.. – сказал Арей, делая неосознанный шаг навстречу. Конечно, только для того, чтобы рассмотреть синяки, которые с такого расстояния были ему не видны.
– Завтра в полдень! – быстро сказала Афродита и одним неуловимым движением набросила на себя тунику. Складки легли довольно удачно: заметен был лишь один большой разрыв – на бедре, но его вполне можно было считать разрезом. Арей, не отрываясь, смотрел на этот разрез.
– Ещё целый вечер... – проговорил он севшим голосом. – И целая ночь. – Он откашлялся. – И целое утро! За это время можно начать и кончить небольшую войну, похоронить убитых и даже устроить пир с побеждёнными.
– Вот и займись. – Афродита подняла руки, оправляя причёску и улыбнулась ему – издалека, не рискуя приблизиться. – Только не налегай на вино, когда будешь пировать с побеждёнными, – сказала она. – А то не вспомнишь о встрече.
– Да я и не собирался воевать сегодня! – горячо воскликнул Арей. – С какой стати? Я буду ждать! Но ведь это так долго – целый вечер, и целая ночь, и целое утро...
– Да, милый! – Афродита наклонилась, сорвала цветок и, поцеловав его, бросила Арею. А он не поймал – только растерял доспехи, которые с грохотом посыпались из его рук. – Да, милый, это очень долго. Но в любви не надо спешить – любовь не драчка. Она богаче и разнообразнее, чем война, вот увидишь.
– Верю, – покорно сказал Арей. – Охотно верю. Но тем более: стоит ли ждать так долго?
– Стоит, – серьёзно сказала Афродита. – Потому что ожидание – это тоже любовь. Завтра в полдень ты скажешь мне, что я была права. До завтра, милый!
Она улыбнулась ему и упорхнула, едва касаясь босыми ступнями травы, а он всё стоял и смотрел, как удаляется, мелькая в просветах между стволами, белое пятно её туники, а потом оно и вовсе пропало внизу, далеко за рощей, растворилось в голубой и зелёной дымке долин. Арей вздохнул и поёжился, только теперь ощутив непривычную незащищённость своего бессмертного тела, и поспешно стал облачаться в кожу и медь доспехов. Они были тесны. Они жали и тёрли. Они противно скрипели и погромыхивали на каждом шагу...
Когда Демодок снова шагнул под закопченные своды кузницы, Гелиоса там уже не было, а Гефест, ещё более угрюмый и раздражённый, яростно бил молотом по наковальне, злобно щурясь на широкую полосу раскалённой меди. Движения его левой руки, сжимавшие огромные клещи, были резки и точны: в коротких промежутках между ударами молота заготовка успевала повернуться и передвинуться именно так, как надо, и ухмылка злобного удовлетворения кривила и без того неприветливое лицо мастера. И не было ни красоты, ни изящества в этой работе Гефеста – только ярость, только решимость на что-то злое, но справедливое, только уверенность в правоте ужасных намерений. Да ещё привычная точность движений.
Присмотревшись к заготовке, певец увидел, что это будет большой наконечник копья – слишком большой и вряд ли удобный в бою. Его широкое лезвие, лишённое обычных зазубрин, становилось именно лезвием, а не жалом. Плоским, округлым и со всех сторон острым, как древесный лист. Такие наконечники будут делать не здесь и не скоро. И не из меди.
«А ты не так прост, мой хромоногий друг, – подумал певец, – Когда-нибудь не миновать тебе выйти в люди. Но сегодня, сейчас эта самодеятельность, право же, ни к чему...» И, беря вполне нейтральные аккорды на своей лире (пусть попотеют танцоры и пусть подождут Алкиноевы гости, наслаждаясь их пляской, – не всё же им видеть и знать!), он тихо спросил:
– Что ты куёшь, Гефест?
– Что я кую, что я кую, – заворчал бог, не прерывая работы и не оглядываясь на вошедшего. – Какая тебе разница, что я кую? Спроси у папы, папа... – Но тут звуки демодоковой лиры коснулись наконец его слуха, он замер с поднятым молотом и, оглянувшись через плечо, медленно, без стука опустил молот рядом с грозной поковкой.
– Так что ты куёшь, Гефест? – снова спросил Демодок. – Судя по древку, – он кивнул на прислонённый к стене ствол молодого ясеня, уже ободранный и обтёсанный, – копьё. Но странный наконечник будет у твоего копья!
Мастер угрюмо повёл плечом и, не отвечая, ухватил клещи двумя руками, собираясь сунуть поковку в пылающее горнило.
– Память отшибло? – резко спросил певец и, выхватив поковку рукой, стал осматривать её с деланым интересом. Медь была ещё достаточно горяча – градусов четыреста пятьдесят, и не было пока никакой нужды разогревать её снова. – Странный наконечник, – повторил Демодок. – Где третье ребро, где зазубрины?
– А мне, может, такой и нужен! – буркнул Гефест, и отшвырнул пустые клещи.
– Тебе? – удивился Демодок. – И зачем, если не секрет?
Бог стоял перед ним набычившись, сложив могучие руки на груди, качал желваками и смотрел в сторону.
– Так зачем же? – повторил Демодок и бросил поковку в горнило, в самый жар, где она сразу начала плавиться, быстро теряя форму.
– Диомед промахнулся тогда, девять лет назад, – сказал наконец Гефест. – Ему надо было взять на два пальца ниже... Но Диомед – смертный, а я всё-таки бог. Хромой и некрасивый, но бог. И я – сегодня – не промахнусь!
– Так я и думал. – Демодок сокрушенно покивал. – Ни ума, ни фантазии – сплошное могущество. Даже ты... А ведь ты подаёшь надежды. Ты уже сорок лет подаёшь надежды – это, наверное, потому, что у тебя было трудное детство. Но и ты, дружище, совсем недалеко ушел от остальных. – Демодок вздохнул. – Какое-то проклятие на этом мире, мой друг, – произнёс он тоскливо. – Такой светлый, такой прекрасный, такой весёлый проклятый мир...
Надо было, однако, кончать этот затянувшийся анекдот. Алкиноевы гости уже, наверное, заскучали, да и танцоры, наверное, уже выдохлись. «И вообще», – как сказал недавно Арей, ничего не подозревавший о намерениях Гефеста.
– Ты же хитроумнейший из богов, – вкрадчиво произнёс певец, и отражённым светом его ума сверкнули глаза Гефеста. – Твоя месть не должна быть столь бессмысленной и жестокой. Отомсти смехом! Пусть весь Олимп и все смертные впридачу хохочут над ними!
Гефест опустил руки, быстро глянул на Демодока и уставился на железные сети. Уже готовые, уже свёрнутые в огромный, неподъёмной тяжести рулон, они были аккуратно уложены под стеной, возле ниши с золотолобым болваном.
– Ну! – сказал Демодок, и по-новому, вкрадчиво и коварно, зазвенел его инструмент, и взмахом руки он отпустил танцоров. – Ну же! – И Гефест, торжествующе хохоча, одним прыжком преодолел расстояние между наковальней и нишей, обеими руками обхватил сеть и с хриплым горловым выдохом почти оторвал её от земли. Но всё-таки она была слишком тяжела – даже для Гефеста.
И тогда Демодок проиграл кодовую музыкальную фразу, искусно вплетя её в рисунок мелодии, – и золотолобый болван (корабельный стюард, кое-как отремонтированный совместными усилиями певца и бога), скрипя и громыхая сочленениями, выдвинулся из ниши, неуклюже присел и взвалил сеть на свои плечи. Он заметно укоротился под тяжестью ноши, масло брызнуло из его суставов, потекло по золотым голеням и бедрам, и робот неожиданно легко побежал к выходу из пещеры, а Гефест, хохоча и потирая ладони, захромал следом.
Незаметно для бога Демодок укоротил путь от пещеры до особняка. Сплошной зелёной полосой пронеслись навстречу леса и рощи; на один вдох солёного морского воздуха хватило долгого пути вдоль побережья; в три гигантских прыжка был оставлен внизу крутой склон самой высокой горы на Лемносе – острове, который Гефест считал своей второй родиной.
Лишь на вершине горы, у златокованных ворот храма, они замедлили бег и, войдя, неспешно двинулись сквозь анфиладу огромных, роскошно убранных помещений. Демодок шагал следом, вдыхая затхлый нежилой воздух дворца, и мельком, но часто поглядывал по сторонам, чтобы дать гостям возможность хоть краем глаза увидеть и золотую чеканку на стенах, и тонкой работы жертвенные треножники в углах, и мраморную мозаику пола... Миновав кабинет Гефеста, они оказались наконец в спальне – единственном помещении, хранившем следы уюта. Запах благовоний, примятая с одного края постель и разорванная туника, небрежно брошенная на спинку огромного ложа, говорили о недавнем присутствии Афродиты.
Свирепо рыкнув, Гефест брезгливо, двумя пальцами, подцепил тунику и швырнул под ноги. Однако, поразмыслив, решил, что этого делать не стоило. Поднял, бережно отряхнул и аккуратно повесил на прежнее место.
Механический слуга уже раскатал на полу рулон, приподнял край сети с помощью магнитных присосков на пальцах и, держа её на весу, ждал указаний. В спальне было ещё довольно светло, но прямые солнечные лучи сюда не проникали, поэтому даже узелков не было видно. Казалось, робот держит пустоту.
Вдвоём с Гефестом они стали натягивать сеть под пологом брачного ложа...
«Не менее часа понадобится им, чтобы насторожить ловушку, – прикинул певец. – Да почти сутки ждать, возвратясь в кузницу. Целый вечер, и целую ночь, и целое утро... Обойдутся без меня? Вполне. А я давно не бродил по Олимпу. Хоть смысла уже и нет, а всё-таки... И Посейдон опять что-то замышляет, надо быть в курсе. И как там мой шлюп – держится, или уже окончательно растворился в этой реальности? И, может быть, радиобуй заработал... А гости – гости ничего не заметят. Не в первый раз».
Этот ритуал давно стал привычен ему и срабатывал без осечки, хотя Демодок и не понимал – как. И не надо. Он многого не понимал в этом мире – и уже не стремился понять. Если ритуал не будет срабатывать, он перестанет быть ритуалом, вот и всё. И понимать нечего.
Демодок взбудоражил все струны своего инструмента в едином мощном аккорде, трижды глубоко вздохнул и мягко придавил их ладонью, оборвав звук. И время на земле остановилось. Для людей, а не для богов.
Глава 3. У разбитого шлюпа
Это было первое, что по-настоящему поразило его в Элладе: боги действительно существовали. И первым из богов, кого он увидел, был Посейдон.
Демодок успел постареть и сгорбиться за сорок лет, прожитых в этом мире; люди говорили, что борода у него седа и неряшлива, что белые кустистые брови низко нависают над слепыми глазами, что его лицо – когда-то румяное и гладкое лицо двадцатилетнего юноши – почти черно от загара. Ну, а глубокие морщины на этом лице, вздувшиеся вены на руках, обширная плешь на затылке – в наличии всего этого он мог убедиться и сам, на ощупь.
Демодок постарел, потому что люди в этом мире тоже стареют. И умирают. И не только от старости.
А Посейдон, как и все олимпийцы, ничуть не изменился за эти четыре десятилетия – по крайней мере, внешне. Он был всё так же сухощав, моложав и женственен. Жесты его были плавны и одновременно порывисты, а в лице могли совмещаться несовместимые выражения: коварства и благородства, обиды и великодушия, гордости и подобострастия. За неизменность его духовной сущности Демодок бы не поручился, несмотря на крайнюю примитивность последней. Но внешне Посейдон оставался таким же, как тогда, во время их первой встречи.
Демодок (тогда ещё просто Дима) лежал в гамаке между палубными надстройками, вдыхал дивный воздух Ионического моря и лениво перебирал струны гитары. И ничего не делал. (Даже у квазинавтов случаются такие короткие передышки. Редко, но случаются.) Наденька обозревала горизонты, а Юра, опять разворошив пульт, копался в потрохах кибершкипера – что-то ему там не нравилось. Шлюп на самых малых оборотах шел курсом вест. На траверзе слева у них был мыс Итапетра, что на северной оконечности острова Лефкас, а где-то прямо по курсу или южнее – активная зона тектонического разлома. Подводные вулканы. Возникающие и тонущие острова, которые Гомер называл «бродящими утёсами»... Впрочем, это как раз и была гипотеза (одна из гипотез), которую им предстояло проверить спустя полчаса. Быстренько подтвердить или быстренько опровергнуть и сразу же браться за проверку следующей. И так ещё два с половиной месяца, сколько успеют. Бредовая идея – проверять реальные гипотезы на материале квазимиров, но, говорят, срабатывает...
– Мальчики, посмотрите, – сказала вдруг Наденька. – Абориген за бортом. Вылитый Юрий Глебович!
– В лодке? – спокойно, по-видимому, даже не отрываясь от пульта, спросил Юрий Глебович (пока ещё просто Юра). – Мы его не перевернём?
– Да нет, правда! – сказала Наденька. – Он... Он, кажется, идет сюда. К нам... Просто так идет, без лодки.
– Понял, – сказал Юра. – Это Иисус Христос.
– Ну почему сразу Христос? – обиделась Наденька. – Почему вы мне никогда не верите? Может быть, там отмель. Или скала какая-нибудь...
– Где это – «там»? – спросил Юра, превращаясь в Юрия Глебовича. – Координаты!
– Сейчас... Тридцать пять градусов справа по курсу, восемьсот... нет, семьсот пятьдесят метров. Уже меньше...
– Не выдумывай, – сказал Юра. – Нет там никакой отмели. И скалы там тоже нет. Глубина сто сорок.
– Но ведь я же вижу! – с отчаянием сказала Наденька. – Он идет к нам! Почти бежит. Сердится...
– Димка! – позвал пока ещё Юра.
– Ну, чего там? – спросил Демодок.
– Слышал?
– Ну, слышал. Надоело... – Не верил Дима ни в каких аборигенов, ступающих по воде, аки по суху. Особенно если их видела Наденька. Особенно, если они были похожи на Юрия Глебовича.
– Ты на палубе? – спросил Юра.
– Я в гамаке, – уточнил Дима, уже зная, что из гамака его сей момент погонят.
– Ну, раз ты всё равно загораешь...
– Я не просто загораю, – перебил Дима. – Я провожу внеплановый эксперимент. Я выясняю: отличается ли загар, полученный в квазимире, от настоящего, и, если отличается...
– Успеешь выяснить, – сказал Юрий Глебович. – Подойди к ней и глянь, что она там видит.
– Скорее, Дима! – крикнула Наденька. – Он уже близко!
Точно зная, что всё это ерунда и галлюцинации на почве богатого воображения (что с неё взять – новичок, наслушалась баек о населённых квазимирах; в первом из своих трёх забросов он сам в эти байки верил, а после второго сам же их сочинял), Дима всё-таки ощутил некоторое беспокойство и заторопился. Конечно, только для того, чтобы поставить юнгу на место. Чтобы прочесть юнге небольшую лекцию на тему «так рождаются мифы». Добравшись до правого борта, Дима уже открыл рот, готовясь произнести нечто весьма остроумное.
И забыл закрыть.
Снял очки и попытался протереть стекла. Помешал бинокль, который сунула ему Наденька, а он машинально взял. Но уже и без бинокля (и даже без очков!) Дима отчётливо видел аборигена в полукабельтове от шлюпа. Действительно, похож. То есть, не то чтобы вылитый Юрий Глебович, но похож – именно на Юрия Глебовича, а не на Юру. Было в нём что-то этакое... командорское. Этот квази-Юрий Глебович был почему-то облачён в короткую, до середины бёдер, белую хламиду и во весь опор, совершенно не заботясь о командорском авторитете, мчался прямо на шлюп. Бежал. По воде. И потрясал на бегу огромной, сверкающей на солнце трезубой острогой...
– Ну, и как там абориген? – спросил Юра из глубины рубки. – Растаял?
– Командор! – хриплым голосом произнёс Дима. – Это населённый мир, Командор...
– Ясно, – сказал Юрий Глебович. – Послал мне Бог добровольцев. Аматоров. А ну-ка, посторонись!
Край люка упёрся Диме между лопаток, и Дима посторонился...
Лучше бы он этого не делал. Лучше бы он тогда замешкался. Но Демодок не замешкался и посторонился, выпуская Юрия Глебовича из рубки, – и это, вполне возможно, спасло Демодоку жизнь. Жизнь, которая так и закончится здесь, в древней Элладе, в одном из бесчисленных квазимиров тысяча пятьсот какой-то ассоциативной сферы. И никто никогда не узнает, в каком именно. Никому ещё не удавалось обнаружить ни одного радиобуя в метатысячных сферах, а ведь каждая экспедиция оставляла их после себя – сверхнадёжные, неуязвимые, практически вечные... Эта сфера тоже должна была кишмя кишеть радиобуями – да вот почему-то не кишела. Каждый заброс был уникальным, каждый квазимир оказывался новым и неисследованным, и теперь Демодок знает, почему так получалось. Но никому не может передать своё знание...
Обмотав струны мягкой шерстяной тряпкой, Демодок привстал на цыпочки, повесил лиру на крюк и огляделся.
Лица пирующих были ему незнакомы и потому не отчётливы, но позы вполне соответствовали тому, что рисовал его слух. А низкое вечернее солнце находилось именно на том месте, которое подсказывало ему осязание. Застывшие волны, застывшие чайки над ними, застывшее пламя костра на берегу – всё было похоже на красочную, глянцевую, не очень чёткую фоторепродукцию с картины старательного художника-копииста.
Это не было зрением – то, что возвращалось к Демодоку, когда он останавливал время. Это было представлением давно ослепшего человека о том, что такое зрение. Но в местах, знакомых ему по воспоминаниям или на ощупь, это вполне заменяло зрение. А на Олимпе он видел даже больше и отчётливее, чем другие, зрячие в миру, аэды...
Щурясь и привыкая к нечёткому глянцу мира, Демодок вышел из дворца, проследовал мимо костра, где неподвижные рабы держали на весу неподвижного вепря, подставив таз под неподвижную струю крови из его горла; мимо корабля с хитроумным навигационным сооружением на корме, уже знакомым ему. Потрогал стопой неподвижную твёрдую воду и шагнул на мыс Итапетра, на широкую отмель перед одноимённой скалой.
«Эту отмель скоро будут называть Лугом Сирен, – подумал певец. – Теперь уже скоро. Да и сами Сирены обязательно появятся на этом лугу. Девятнадцать лет прошло после начала Троянской войны – Одиссей уже, наверное, заканчивает своё путешествие. Скоро будет направо и налево хвастать о пережитом. Будет вспоминать, сочинять и приукрашивать. Будет верить собственным выдумкам и закреплять их в умах многих и многих эллинов. И Сирены появятся. И шестиголовая Скилла обоснуется в круглой пещере на самой середине высокой материковой скалы; будет хватать и пожирать мореходов – по шесть человек сразу, – пытающихся пройти узким проливом между материком и островом Лефкас. И легендарный Лотос – корень забвения, – перестав быть метафорой, обретёт свои коварные свойства... Таков этот мир, населённый богами и чудовищами – порождениями спящего разума».
Так думал Демодок, неторопливо шагая по отмели к подножию скалы Итапетра. К тому самому месту, где сорок лет назад они с Наденькой кое-как приземлили шлюп, спасаясь от бури.
Шлюп держался. Квазиреальность обгрызла и обсосала его, но ещё не проглотила.
Исчезли палубные надстройки, иллюминаторы потеряли прозрачность и намертво приросли к бортам, а П-образная мачта на миделе стала мраморной аркой. И жертвенный треножник нелепо торчал на корме, перед разверстым люком в машинное отделение, где давно уже не было никаких машин, а был глубокий колодец с каменными влажными стенами, дышавший холодом, плесенью, жутью. Может быть, ещё один вход в Аид... Но в целом шлюп сохранял прежние очертания. Обводы.
И никуда, конечно, не делся радиобуй, который они с Наденькой, пыхтя и проклиная инструкции, выволокли из шлюпа и оттащили на пятнадцать метров от борта. Там он и лежал, поблёскивая полированными ромбами граней, ощетиненный бесполезными штырями антенн. Демодок подошёл к нему и ткнул пальцем в пружинную клавишу на одной из граней. Печатная плата послушно скользнула из паза ему в ладонь. Только это была уже не печатная плата. Это была чёрная, совершенно гладкая пластина (может быть, уже деревянная) с серебряными каббалистическими знаками. Где-то когда-то, лет сорок пять назад, в одной из старинных книг Дима прочел, что печатные схемы напоминают каббалистическое письмо. Образ понравился ему и запечатлелся в памяти – и вот результат. О том, что могло произойти с начинкой радиобуя, знай он о ней хоть что-нибудь, Демодок старался не думать...
Думать надо было раньше, когда Юрий Глебович пришёл наконец в сознание и отдал Диме совершенно чёткий приказ: оставить шлюп здесь.
Правое лёгкое у Юрия Глебовича было пробито двумя зубьями остроги, которую они с Наденькой не рискнули извлечь: свободное остриё оканчивалось могучей зазубриной, и следовало полагать, что все три заточены одинаково. Они только осторожно отделили древко и остановили кровь. Древко Дима швырнул обратно в море, и абориген тут же подхватил его с радостным гиком. Но им было не до аборигена: внезапно поднялась буря, и надо было спасать шлюп. Кое-как, на ручном управлении приземлившись на отмель у подножия высокой скалы, они потратили несколько драгоценных минут на установку радиобуя. (Наденька протестовала, но Дима был непреклонен: инструкция есть инструкция.) А потом они уложили Юрия Глебовича в капсулу обратного старта и уже задвигали крышку, когда он пришёл в себя и заговорил.
– Бросьте шлюп, – говорил он. – Чёрт с ним... Пульт. Ты же видел. Не пытайся чинить... Немедленно в капсулы. Оба. Я тоже. Но сначала вы. Оба. Населён...
Он говорил медленно, с трудом выталкивая слова и кривясь от боли, – но он знал, что говорит. А Дима не подчинился. Это был его третий профессиональный заброс, он полагал себя уже достаточно опытным квазинавтом и счел возможным выполнить приказ только наполовину. Он почти силой загнал Наденьку во вторую капсулу и сразу нажал наружную клавишу обратного старта. Воздух сказал «блоп!», заполняя освободившееся пространство, и Диму качнуло.
– Молодец, – проговорил Юрий Глебович, наблюдавший за его действиями. – Теперь сам. Не торопись.
– Конечно, Командор! – бодро ответил Дима и, проходя мимо его капсулы, локтем ударил в клавишу.
Четыре дня он пытался починить пульт и не преуспел.
На пятый день сломался корабельный стюард, и Диме пришлось самому топать на камбуз. Тогда он и заметил первые пятнышки ржавчины на нержавеющем металле консервных банок.
Ещё два дня он занимался тем, что выдвигал и тестировал все блоки аппаратуры. Сначала выборочно, потом подряд, потом взялся за запасной комплект. Тестер показывал чёрт знает что, и Дима взял новый тестер. Вскоре оба прибора перестали реагировать даже на 220 вольт бортовой сети.
А ещё через несколько дней, увидев, что одна из консервных банок проржавела насквозь, Дима решил, что с него хватит. Он залёг в капсулу, надвинул крышку и нажал клавишу обратного старта.
Потом ещё раз нажал.
И ещё...
А потом Демодок выбрался из капсулы и стал жить в этом мире, поскольку ничего другого ему не оставалось.
Глава 4. Заговор богов
Часть пути от Лефкаса до Олимпа Демодок преодолел пешком, перепрыгивая сначала с гребня на гребень застывших в неподвижности волн, потом – с острова на остров. Добравшись до устья реки Ахерон, заглянул в лабиринт святилища – Оракула Мёртвых. Очередной посетитель с чёрной повязкой на глазах застыл на полушаге в узком пространстве лабиринта, с двух сторон его поддерживали под руки жрецы в мятых серых балахонах до пят. Ещё трое жрецов озабоченно склонились над сложной системой зеркал и светильников, выдвинутой из пола круглого тесного зала в центре лабиринта. Кому и зачем нужен этот обман в мире, где реально существуют боги, Демодок не понимал. Разве что жрецам, которые везде и всегда были профессиональными жуликами и нигде никогда ни во что не верили. Настолько ни во что не верили, что даже реально существующие боги для них не существовали.
«Посмотрим, чего стоит ваш атеизм», – подумал Демодок, и, выбрав из трёх жрецов самого хитроглазого, повернул одно из зеркал, направив световой зайчик на пыльную стену перед его неподвижным лицом. А потом пальцем нарисовал на стене длинный породистый профиль Посейдона. И, уже не теряя времени на моцион, шагнул к вершине Олимпа.
Бессмертные пировали.
Аполлон вяло гонял по кругу одну и ту же мелодию, даже не пытаясь импровизировать. Демодок узнал кодовую музыкальную фразу для активации робота и покачал головой. Перехватив искательный взгляд Аполлона, певец улыбнулся ему и развел руками, демонстрируя пустые ладони: ничем не могу помочь тебе, светлый бог! Лира моя не при мне – висит на столбе в далекой Схерии, и струны её обмотаны шерстяной тряпкой.
Светлый бог с готовностью протянул ему свою золотую кифару. Демодок отрицательно помотал головой. «А вот не надо было делать мне «испанский воротник» из моей гитары! – мстительно подумал он. – Такая гитара была...» – Уже приближаясь к пиршественным столам, он вспомнил, что «испанский воротник» сделал ему Гефест, Аполлон же при сём только присутствовал. Но возвращаться Демодок не стал.
Арей восседал на своём месте, настукивал что-то маршевое по краешку кубка и загадочно улыбался, поглядывая на солнце. Афина Паллада с изумлением смотрела на брата. Впервые на её памяти Арей вел себя столь миролюбиво: ни с кем не искал ссоры, не мастерил кастетов из золотой посуды и даже не интересовался военными действиями смертных внизу (хотя, казалось бы, такой случай – время для них остановлено и можно подробно изучить диспозицию войск).
Певца узнавали. Приветливо (очень приветливо) улыбались, заговаривали о пустяках, опасливо глядели вслед, когда он, ответив или не ответив на вежливо-пустые вопросы, проходил мимо. Ганимед, который ловко сновал между столами, разнося нектары и благовония, подбежал к нему и протянул полный кубок.
Демодок пригубил, чтобы не огорчать бедного юношу. Младший сын Троса, родоначальника троянских царей, Ганимед был единственным из людей, удостоенным бессмертия. «За красоту», – так объяснил Зевс, забирая его на Олимп, хотя юноша был скорее смазлив, чем прекрасен. Взгляд его был безмятежен и пуст, как у манекена, и за сотни лет ни единая мысль не исказила его кукольно-правильных черт. Даже гибель и разрушение Трои, родного города, не коснулась его сознания. «Я никогда не умру!» – вот и всё, что можно было прочесть на лице счастливейшего из смертных. Бездумье угодно богам... Вернув Ганимеду кубок, Демодок двинулся дальше, направляясь к столу Зевса. Боги, сообразив наконец, что это неофициальный визит, перестали оглядываться и занялись своими делами.
Посейдон уже, видимо, изложил свою просьбу и теперь почтительно внимал Громовержцу, время от времени интеллигентно встревая. Демодок присел рядом, осторожно втиснувшись между ним и Ареем – так, чтобы, оставаясь как можно дольше незамеченным, слышать всё.
– Одиссея я тебе не отдам, – веско говорил Зевс. Посейдон приподнял, оторвав от стола, сухую ладошку, и Громовержец возвысил голос: – И не проси, не отдам! Такие люди нужны Олимпу, мы без таких людей пропадём. Смотри, сколько полезного он навоображал. Сирены – раз, Скилла с Харибдой – два... Кстати, ты же сам проводил полевые испытания Харибды! Скажешь, не понравилось? То-то и оно, что понравилось. Одиннадцати кораблей как не бывало! А ты его у меня просишь...
– Ты не до конца меня выслушал, Эгиох, – встрял наконец Посейдон. – Я как раз начал говорить о том, что на Итаке, родине Одиссея...
– Не отдам! – повторил Зевс. – Очень полезный человек. С богатым воображением – и в нужную сторону задействованным. А это редкость, чтобы богатое воображение – в нужную нам сторону. Он нам такое реноме создаст, такое общественное мнение – ого-го! А что мы без общественного мнения? Гром без молнии и ничего больше.
– Именно об этом я и хотел сказать, Тучегонитель, – терпеливо возразил Посейдон. – Против Одиссея я уже ничего не имею, тем более, что ты сам обещал ему благополучное возвращение. И да будет по волей твоей, Дий! Пусть он возвращается на свою Итаку, но...
– Правильно. Вот это правильно: пускай возвращается и всем рассказывает, какие мы всемогущие. А феакийцев ты лучше на обратном пути накажи. Вот Одиссея доставят – и накажи. Да покрепче! А потом этого бродягу... как его?
– Его имя Тоон, Светлейший.
– Вот-вот, и его тоже. Чтобы неповадно было Рок обманывать. А то что же это получится? Один обманет, другой обманет – и всё! Был Рок – и нет Рока! Этого допускать нельзя, это я лично буду на контроле держать... Где он сейчас, этот бродяга? Ты его видел?
– Он сейчас на Итаке, Кронион. Именно поэтому...