![](/files/books/160/oblozhka-knigi-son-voyny.sbornik-172876.jpg)
Текст книги "Сон войны.Сборник"
Автор книги: Александр Рубан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)
– Не сбита… одноканальный… Следующую ночь вы проведете здесь, господин Тихомиров? Напоминаю: все, что вы…
– Является врачебной тайной – помню… Я не знаю, где я проведу следующую ночь.
– Поймите меня правильно: я вовсе не намерен вмешиваться в вашу личную жизнь. Но если вы будете спать здесь, необходимо установить еще один приемник. Или можно заменить этот на двухканальный, так будет дешевле. – Он покосился на кувшин и пошевелил носом. – Даже дешевле, чем водка.
– Я заплачу, – сказала Хельга. – Они ведь у вас с собой?
– Не надо, – возразил я. – Следующую ночь я проведу дома.
– Ну, а если все-таки здесь, – сказал первый, – то будьте добры, господин Тихомиров, зайдите днем в Консилиум и купите приемник. Или возьмите напрокат – это и вовсе гроши. Не следует подводить хозяйку…
– Не беспокойтесь, – заверил я. – Идеологических трансляций я не пропускаю. К тому же завтра будет интересная тема: подвиг Великомученика Степана. Я с детства преклоняюсь перед этой исторической личностью. Он был истинный миротворец!
(Обруча на мне не было.)
– С детства? Любопытно… – пробормотал первый. – А впрочем, раз вы стали офицером Миротворческих Сил, вам было виднее. Спокойных снов, сограждане!
Третий закрыл свой ящик, и они наконец-то ушли.
Глава 13. Быть живым
– Значит, ты – Парадонова? – спросил я, когда они ушли. – Одно время у нас были на вооружении РТБИ-16 с «затворами Парадонова».
– Да, я их помню, – сказала Хельга. – Такие живые штучки, которые не хотят работать в чужих руках – засыпают.
– Вот-вот – очень умные штучки. Но каждый все-таки старался раздобыть обычный затвор и таскал в кармане. На всякий случай… Так он был конструктор? Не десантник?
– Десантник тоже. Но главным образом артабиолог. Искусственные формы жизни.
– Наверное, не меньше полковника, при такой-то голове?
– Ефрейтор… – Хельга улыбнулась. – Для военных он больше ничего не придумал. Будем досыпать? Пятый час.
Я кивнул и стал раздеваться. Хельга усыпила карниз, мы снова легли, и она взяла меня за руку.
– Про Гондвану – это он тебе рассказывал? – спросил я.
– Мы с ним часто видели этот сон. Он любил все живое.
– А как он попал на Парамушир?
– Как все… Правда, он сам хотел туда попасть. Он следил за корякскими разработками и сильно недоумевал, когда их засекретили. Он не верил, что их возможно использовать в военных целях, для убийства… А потом случилась эта история с полигоном на Парамушире. Он очень обрадовался, когда получил повестку и узнал, что летит туда. Говорил: «Вот хорошо, разберусь на месте!..»
– Разобрался?
– Почти сразу… Это оказалась жизнь. Она действительно не убивает – в ней нет злобы. В любом человеке, даже в самом добром, больше злобы, чем в ней во всей.
– Ну-ну…
Хельга вздохнула.
– Я все еще глухой, да? – улыбнулся я.
Она вместо ответа прижалась ко мне и погладила по щеке.
– Ты утром уйдешь домой? – шепнула она. – К Нике?
– Я люблю ее, Хельга. Честно. Это не значок.
– Я вижу…
«Тебя тоже», – подумал я.
Она кивнула и легла мне на плечо. Как Ника.
– Давай спать, – шепнула она.
– Поспим вместе? – спросил я.
– Нет. Просто спать. Тебя усыпить?
– Да.
– Спи…
…Хельга разбудила меня в половине девятого – Яков подходил к дому, и она «увидела» его. Мой пуховик он принес на себе. Забрать его оказалось просто: никто меня в штабе вчера не хватился. Никого из первосрочников тоже не теряли – у них была пробная мобилизация. Построили на первом этаже, провели перекличку и отпустили. На радостях, что обошлось, они сразу брызнули по домам и пооставляли в гардеробе кто что. Сейчас прибредают поодиночке, все как один с похмела, и забирают.
Яков не стал дожидаться чая, он только спросил, есть ли еще водка. Водка, слава Богу, была. Он выпил, предварительно капнув из своего пузырька, зажевал колечком лука и ушел. Ему нужно было работать: печень, кажется, немного отпустила…
Хельга заварила чай, мы сели его пить и пили долго.
– Ты сразу домой? – спросила она, когда мы выпили весь, намолчались глазами, и я уже надевал свой пуховик.
– Сначала в Клуб. Надо предупредить еще одного.
– Виктор, повестки не было, – настойчиво сказала Хельга.
Я покивал.
– Вот увидишь: Яков не получит никакой повестки!
– Я понимаю, Хельга… – терпеливо сказал я. – Повестка – это значок. Но повестка всегда значок.
– Тебе показалось, что это повестка, а это был какой-то другой значок. Ты запутался в значках. Один ты не любишь, но принимаешь: ты его ждал. А от другого ты отталкиваешься всем живым, что в тебе есть. Рыба видит, что червяк на крючке – и все равно хватает его. Но иногда вместо червяка на крючок насаживают просто шерстинку…
– Военные сны однозначны, Хельга. Эти значки ни с какими другими не спутаешь.
– Виктор, пожалуйста, если тебе снова покажется, что ты получил повестку – не ходи туда!
– Я офицер, Хельга. И это может оказаться действительно повестка. Червяк, а не шерстинка.
– Сначала найди меня, ладно? Я тебе скажу: запутался ты или нет. Пожалуйста.
Я обнял ее и поцеловал ее зеленые глаза.
– Упрямый… – всхлипнула она, пряча лицо у меня на груди. – Глухой… Такой живой – и такой глухой… Ну тогда хотя бы не ищи того, который жег фургоны. Который хочет забрать у вас номера и сделать их совсем мертвыми не ищи его, ладно?
– Вот уж кого я совсем не намерен искать!
– Вообще не встречайся с ним!
– Он меня сам избегает – и правильно делает. Был у меня с ним один разговор… прикосновениями. Вот после этого разговора он меня избегает.
– И ты его избегай. Как его зовут?
– Полковник Тишина.
– Я запомню. Если вдруг с тобой что-то случится, я буду знать, что это он. И такие, как он.
– И что ты с ними сделаешь?
– Я стану ведьмой!
Я заглянул в ее зеленые глаза – и мне стало страшно. Не за полковника Тишину. За Хельгу.
– Оставайся колдуньей, – попросил я.
– А ты – живи. Живи, слышишь? Будь живым.
– Договорились. Буду.
– Иди! – Хельга высвободилась из моих объятий и, пятясь, пошла от меня, пока не уперлась в стол. – Иди в свой бордель. Потом иди к своей жене. – (Это были значки. Ее глаза говорили совсем другое – и я слышал, что именно…) – Уходи. Живи.
Она отвернулась, отпуская меня, и я ушел…
Этот район Томска я хорошо знал – он почти не изменился за двадцать лет. А может быть, и за столетие. Может быть, он был таким еще при Великомученике Степане. Разве что яйцекладущие белки тогда еще не вили гнезда под стрехами деревянных домов, да у лошадей еще не вырастали рудиментарные крылышки: это началось недавно, после 147-й аварии на Северском заводе.
«Живи…» – думал я, шагая и ежась на утреннем холодке. Я не мерз, потому что на мне был пуховик, а просто ежился по привычке. «Живи». Этот значок может означать слишком многое. Живет ли, например, полковник Тишина? Или Хельге нужно стать ведьмой, чтобы увидеть его? Живи… Я улыбнулся небу, грачам, яйцекладущей белке, которая сердито затрещала на меня из своего гнезда… Я буду жить. Еще чуть-чуть – и стану совсем колдун. Это так много и так бесполезно.
С Воскресенской Горки я решил спуститься не там, где мы с Хельгой бежали вчера, а более прямой дорогой: через Обруб, дворами, задами и переулками, и очень скоро вышел на площадь Святых Сновидцев. Отсюда было уже рукой подать до Клуба.
Посередине площади, на своем исконном месте, был недавно установлен памятник Сновидцу Владимиру, не то отреставрированный по древним фотографиям, не то отлитый заново по ним же. Просветленный взор Сновидца устремлялся в даль. Туда же простиралась его рука, указуя не то на Дворец Сновидений, не то на Окружной Консилиум. А может, ни на то, ни на другое, а на медный бюст Великомученика Степана между ними… Как гласит официальное предание, сто лет тому назад в одном из этих зданий (скорее всего, в Консилиуме, тогдашней мэрии) Степан принял муку. Толпа озверелых коммерсантов била его ногами. А он безропотно подставлял то правую, то левую ягодицу, приговаривал: «Бог вас простит!» – и толково, но тщетно проповедовал своим мучителям политику Первого Российского президента, умиротворявшего парламент. Думается, что легенда сильно приукрашена: я бы на месте этого великомученика… Ну, да историкам виднее.
Юные Миротворцы, построенные возле бюста в каре, давали свою Первую Присягу. Все они были в пластмассовых касках и с деревянными макетами разрядников через плечо… Двадцать лет назад этого бюста не было, а Великомученик Степан тогда считался предателем. Мы давали Первую Присягу в гимназии, возле стенда «Подвиги соколов Жириновского». Теперь в гимназиях не те, иные стенды – но похожие на те. Все течет, все меняется, все остается таким же, как было. Живое путается в значках. У лошадей вырастают крылья, но лошади не летают.
«Живи…»
Буду, Хельга. Буду, моя золотая колдунья. Наверное, это очень непросто – жить, но я постараюсь.
Только сначала – сегодня, сейчас – я должен предупредить Титова. Поручик Титов обязательно торчит в баре, если еще не ТАМ. Может быть, мы с ним вместе что-нибудь придумаем. Может быть, он еще не махнул на себя рукой, как мичман Ящиц. Может быть, он тоже захочет жить…
В Клубе было по-субботнему оживленно, не то что вчера.
Снизу гремел и аритмично взвизгивал рок-симфо-банд, сосланный в подвал, сверху дряхлое пиано в дуэте с дряхлым геликоном интеллигентно возражали благородным «шейком». Пятеро поддатых ребят в синих фартуках на голые торсы волокли куда-то ящики с гипсом и запинались о неожиданные ступеньки. Судя по царапинам и белым полосам на полу, один раз они здесь уже проходили. Из распахнутых дверей спортзала доносились топот, сопенье, глухие удары, женские взвизги и равнодушные громкие «брэк!». Когда я проходил мимо, в меня едва не влетел ногами вперед костлявый детина с резиновым ножом в зубах и выкаченными глазами – но я успел через него перепрыгнуть. Вчерашний первосрочник, а ныне уже ветеран, со стянутой шрамом щекой и ненормально раздутыми бицепсами, провел под локоток скорбную даму в черном, жадно жря глазами еще не вполне смелый вырез. Бережно пронесли куда-то восковую фигуру в стрелецком кафтане. Безголовую. Голову несли отдельно. Видимо, для новой экспозиции: «Умиротворение стрельцов Петром Великим». На кухне готовилось что-то восточное, пряное, очень живое и, по всей вероятности, из натурального мяса – значит, Гога сумел добыть баранину… Но вот, наконец, потянуло знакомым до боли: табачно-спиртным душком и слитным гулом рассудительных бесед вполголоса, яростных выдохов, проклятий сквозь зубы и приглушенных истерик, маскируемых под беззвучный хохот…
Перед самым баром, уже выходя из «хитрого» коридорчика, я встретил полковника Тишину. Он был при всех регалиях, влек за собой степенную группу дородных мужей в дорогих костюмах, выразительно жестикулировал и рассказывал, как тесно музею в трех кабинетах, как негде им там развернуть новые экспозиции и какие безобразия творятся порой вон за тем, например, окошком. Когда я проходил мимо, полковник усилил жестикуляцию и возвысил голос, но при этом (наверное, рефлекторно) втянул голову в плечи… Я стиснул зубы, заставляя себя пройти мимо этих значков.
Будем жить.
Глава 14. Белый слон
Главное для человека – это сон. Уточним: не просто сон, а спокойный, со сновидениями. «Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой!». Прав был старик Беранже, хотя при жизни его мало кто понимал… Там у него еще две строки есть в этом же четверостишии, но они, наверное, просто для рифмы, потому что не запоминаются. «Золотой сон» – вот что главное. Честь тому, кто его навеет. Все остальное, включая безумца – поэтический гарнир и технология.
Увы, не любой человек в человечестве способен и воспринимать «золотые сны», и верить в них всей душой. Сны у людей бывают не спокойны, а очень даже наоборот. Кое-кто (их мало) и вовсе не видит снов. Такие всегда раздражительны, мечутся, вершат непредсказуемые поступки – короче говоря, они больны. Как правило, неизлечимо.
Такими занимается Консилиум – их выявляют, следят за их перемещениями, ограничивают как сферу их деятельности, так и доходы. То есть, давая больному человеку возможность скромно и в то же время достойно жить, лишают его возможности крупно вредить окружающим.
Теми из военнообязанных, кто сны видит – но сны не спокойные, не «золотые» – ими занимается Особый Отдел. У миротворца должен быть спокойный сон, а иначе какой он, к чертям, миротворец?
Несведущие люди выдумывают про Особый Отдел всякие ужасы… Ничего похожего! Обычный кабинет – стол, стулья, сейф, детектор лжи, бумага и стило – все!.. Никаких там «заплечных дел мастеров», никаких прижиганий окурками, иголок под ногти и прочей средневековой чепухи. Сидят два человека. Беседуют. Один из них болен, измотан, издерган – его замучили кошмары, и он боится. Другой спокоен и доброжелателен. Как врач.
Он и есть врач, даже если у него инженерное образование или вообще никакого образования. Тут главное – спокойствие и доброжелательность.
Особые отделы следят за психическим здоровьем резервистов. И тех, кто, увы, серьезно болен, направляют на лечение. В самом крайнем случае мы передаем личное дело инвалида МС в Консилиум – но такие случаи действительно, крайне редки. Чаще человека удается спасти, вернуть к полноценной жизни.
У нас очень много работы. Не продохнуть. Зашиваемся.
И каждый случай – особый. Ведь что есть любой человек? Не что иное, как особый случай. Формальный подход к человеку категорически неприменим.
Вот, например, сегодняшний «особый случай». Парамуширец. В этом контингенте удручающе много больных. Мы их просеивали на два раза, но боюсь, что выявили далеко не всех. Наш вызов парамуширцы либо не слышат вовсе, либо принимают его за черт знает что. Если подходить к этим людям формально, то каждому из них – прямая дорога в Консилиум. В проснутики.
Но ведь это же – люди! Особые случаи! К тому же, именно из них, из парамуширцев, получаются самые толковые работники (если их вылечить, разумеется). Толковых работников у нас не хватает. Мы зашиваемся.
Так вот, сегодняшний. Заходит, и с порога:
– Я по повестке, какого дьявола заперт четырнадцатый?
– Заходите, – говорю ему спокойно и вежливо. – Притворите дверь. Сильнее, пожалуйста, до щелчка. Садитесь, побеседуем.
Скрипнул зубами, сел. Кабинет не оглядывает (из гордости), перед собой в никуда смотрит. Хороший работник будет.
– А повестка, – спрашиваю, – не повторная ли была?
– Так точно, – бурчит. Сквозь зубы бурчит, но по форме.
Мы у себя в кабинетах без регалий сидим, в штатском. Он не знает, какое у меня звание, и обращается на всякий случай как к старшему. И правильно: звездочек у меня поменьше, зато просветов побольше. А что не знает, тоже хорошо. Пусть подумает о чем-нибудь постороннем, например, о том, какое у меня звание, пусть успокоится. Глядишь, и «Ключи» не нужны будут, диспансером обойдемся.
– Ежели повторная, – говорю, – значит, первая была тогда-то. Почему не явились?
– Прободрствовал! – отвечает, как рубит.
А я уже знаю, что это он мне заранее приготовленную дезу выдает. Но, чтоб не ошибиться (особый случай!), переспрашиваю:
– Значит, в ночь с такого-то на такое-то вы не спали?
– Никак нет, – говорит, – не спал.
Вот теперь я уже точно знаю: деза! И к нему шкалой приборчик поворачиваю. Повторите, мол. Наши приборчики не как в Консилиуме – и без обручей, и чувствительность не в пример.
Пациент, задумавшийся о трибунале, к беседе с нами почти готов. Но чтобы окончательно подготовить, надлежит выдать ему такую вот информацию (ни в коем случае не дезу):
– В ночь с такого-то на такое-то вам, дорогой согражданин, был транслирован служебный вызов Особого Отдела. За что вы нас не любите – это вопрос десятый, и мы его поднимать не будем. Но ежели вы настолько искаженно восприняли наш вызов, что сочли его повесткой штаба резерва, то как вы интерпретируете, например сказать, воскресные трансляции? В каком свете видите вы историю нашей с вами великой державы? Видите ли вы ее вообще?
Вот теперь можно беседовать…
Всю беседу излагать неинтересно. Любой человек – особый случай, это так. Но и что-то общее тоже есть… Главное – не терять спокойствия и доброжелательности. Все было: и зубами скрипел, и в молчанку играл, и похабщину нес, и даже с кулаками бросался. Десантник. Парамуширец… Но ведь и я сюда не из гимназии пришел, я тоже кое-чему обучен. И на Парамушире бывал. Так что и с кулаками обошлось без особенной грубости: подергался мой парамуширец и перестал.
Когда я наконец убедился, что не станет он ни голову об сейф разбивать, ни решетку в окне высаживать, ни вены стилом ковырять, оставил я его на полчаса наедине с бумажкой и приборчиком и покурить вышел. Ему, разумеется, тоже сигарет оставил, потому что не только меня беседа вымотала. Вот теперь он сам все подробно изложит – и не просто подробно, а поглядывая на приборчик, чтобы даже нечаянно не соврать. Он изложит, а я прочитаю и решу: Консилиум, «Ключи» или диспансер.
Лучше всего, конечно, диспансер. Для всех лучше – и для него (меньше мытарства), и для нас (очень ценный работник, с железной хваткой). Ну, Консилиум ему всяко не грозит: сны он видит, и в инвалиды его списывать рано. Тридцать четыре года, в самом соку мужик.
Я сюда в тридцать два пришел. Через «Ключи».
В «Ключах», между прочим, тоже ничего страшного нет. Ни пыточных камер, ни ледяных бараков, ни стоячих карцеров. Колючка по периметру есть, но за колючкой ничего, кроме глубокой гипнотерапии и вежливого персонала. Мы ведь, все-таки, не в двадцатом веке живем. В двадцать первом. На целую палочку больше…
Вышел я – покурить, а покурить не пришлось. Пришлось помочь Зиночке и Юлечке: у них стеллаж завалился. Пока я тот стеллаж поднимал да на место устанавливал, двадцать пять минут из тридцати прошли. Подумал я и решил накинуть моему парамуширцу еще десяток. Лишними не будут, а я чайку попью.
Волшебный чай у девочек! Они его не сами заваривают – к ним подруга приходит, вдова ефрейтора Парадонова. Изумительно красивая женщина. И, что интересно, ведьма.
Это не ругательство, она сама так себя называет. Между прочим, не без оснований, потому что все наши в нее втрескались. Все, как один!
Втрескались – и боятся. Потому что кого она к себе подпустит, с тем обязательно что-нибудь случится. Полковник Тишина, например, на арбузной корке поскользнулся. И об эфес Олегова меча головой. Эфес деревянный был, потому что макет, но Тишине хватило… Это-то можно понять: голова у покойного была не сказать, чтобы крепкая – дураковат он был да и трусоват. Но где он арбуз достал середь весны и посреди Сибири? То-то, наверное, радовался…
И еще случаи были. Тишина первым оказался, но далеко не последним… Ведьма, она ведьма и есть. Боятся ее наши – все как один боятся. А каждый про себя знает: помани она его пальчиком – на край света за ней побежит!
Из наших только я не боюсь: меня она в упор не видит, и слава Богу. Было – да прошло. Еще до «Ключей» было, и до сих пор со мной вроде бы ничего не случилось.
Живу.
А ведь было, было… Как пью чаек у девочек, так обязательно вспоминаю. Было, куда деваться? Мимолетно, суматошно, взбалмошно – целый роман был за одни сутки. Без продолжения. (Если не считать таковым безобразную драку, которую я учинил в Клубе десанта).
Еле отмылся потом перед законной супругой, полгода после «Ключей» по ресторанам водил – грех замаливал. Зато есть, что вспомнить, есть, что во сне увидеть…
Однако, чаек чайком, а работа – работой… Заждался мой парамуширец. Уже, наверное, нервничает, а это ни к чему. Надо мне его сновидения прочитать и с ним определиться. Дай-то Бог, конечно, чтобы не в «Ключи». На дому лечиться приятнее. И, если случай не запущенный, будет он лечиться на дому. Лишь бы вылечился. Лишь бы спал спокойно.
Как я. У меня – после «Ключей» – спокойные сны. Всегда. Сегодня, например, мне снился забавный белый слон с зелеными глазами, – наверное, урод. Он смешно топал ножками, размахивал хоботом и все порывался мне что-то сказать. Но я даже во сне знал, что слоны разговаривать не умеют.
РУССКИЙ МАРС
Фантастическая повесть
Мир в своей законченности мне кажется недостаточным для той бесконечности, которую я чувствую внутри себя.
Альбер Жакар
Там русский дух… там Русью пахнет!
А.С.Пушкин
…Куда ж несешься ты?..
Н.В.Гоголь
ОТ АВТОРА
(Предисловие)
Считаю своим долгом еще раз предупредить тех читателей, которые, быть может, не обратили внимания на жанровый подзаголовок: это – фантастическая повесть.
Все нижеизложенное якобы происходило 12 лет тому назад на Марсе, за считанные дни до известных событий. Рассказчику, Андрею Павловичу Рюрику, якобы отводилась в них определенная роль. Но события пошли не так, как было якобы намечено, а сикось-накось.
Сию прелюбопытную трактовку марсианской трагедии мне довелось услышать от Андрея Павловича лично, из уст в уши. При этом его уста были максимально приближены к моим ушам – то к правому, то к левому, в зависимости от того, какие зубы он мне лечил, доращивал и восстанавливал. «Заговаривал», как он сам это называет.
Рискну обобщить свои немногочисленные наблюдения, заметив, что все эти нетрадиционные дантисты и стоматологи имеют одну общую черту с парикмахерами. А именно: склонность к некоей «информационной тирании» по отношению к своим клиентам. Причем «террор» зубоврачевателей куда как более жесток, если не сказать жесток. Сидя с распахнутым ртом, с языком, в буквальном смысле слова парализованным волевым усилием вашего тирана, вы не можете считаться даже собеседником последнего. Ибо не имеете возможности ни возразить, ни переспросить, ни съехидничать, ни направить «беседу» в иное русло, любопытное не только ему, но и вам. Охотно, впрочем, допускаю, что уважаемые врачеватели отнюдь не считают свое поведение тираническим. Скорее всего, они предлагают нам эти свои «беседы» в качестве своеобразной дополнительной услуги, долженствующей компенсировать нам их гонорары несколько… гм… завышенные по сравнению с действительной стоимостью врачевания.
Разумеется, я не имею никаких претензий к Андрею Павловичу Рюрику лично. Во всех остальных отношениях, кроме вышеупомянутой профессиональной склонности, это очень милый, симпатичный, уравновешенный человек, и ко всему – один из лучших нетрадиционных стоматологов на Обероне. Если его гонорар и оказался несколько обременительным для меня, я все же отдаю себе отчет в том, что он (гонорар) вполне соответствует его (Андрея Павловича) заслуженной репутации.
Более того: «беседы» моего врачевателя, хотя и неизбежно насильственные, оказались небезынтересными. Ну, во всяком случае оригинальными.
Согласитесь, что не любой стоматолог станет излагать вам фантастические сюжеты собственного сочинения вместо того, чтобы «обсудить» с вами реальные животрепещущие темы, как-то: высокие цены, нелепую моду, вызывающее поведение нынешней молодежи, спортивные новости и неразумную политику местных властей. В Далекой Диаспоре, на самом краю Ойкумены список мало будет отличаться от такового же на Земле.
Несколько слов о том, что привело вашего покорного слугу на Оберон, один из четырех центральных миров Далекой Диаспоры (системы Урана и Нептуна). Оберон знаменит не столько своей индустриальной мощью (немалой) и природными богатствами (значительными), сколько уникальным архитектурным решением человеческих поселений и производственных комплексов. Каковое решение, наглухо запатентованное, является интеллектуальной собственностью этого и только этого мира. Его «города-колодцы» – их на планете насчитывается двадцать три, а в настоящее время сооружаются двадцать четвертый и двадцать пятый, – вот уже полстолетия привлекают к себе внимание самых разных людей и организаций: начиная от недавно возникших служб архитектурного шпионажа и кончая древними, как Земля, праздными зеваками… Впрочем, последние предпочитают называть себя туристами.
Не хочу и не могу отнести себя к этим крайним категориям. На Оберон и не только на Оберон – меня привел мой служебный долг. Точнее сказать, общественный. А если совсем точно: командировка от еженедельника «Голос Диаспоры» и настоятельная просьба его главного редактора.
Милейшего Славомира Захариевича, к моему немалому изумлению, чем-то привлек «исконно-русский» (его собственное выражение, и пусть оно будет на его совести) стиль моих первых беллетристических опытов, незадолго до того опубликованных в «Голосе». Не знаю, не знаю… И до крайности сомневаюсь, что какой бы то ни было стиль можно углядеть в тексте, изуродованном столь варварски – и если бы только ножницами!.. Хочется верить, что Славомир Захариевич действительно читал оригиналы моих опусов. И действительно после публикации. Что до обещанной взбучки редактору художественного отдела «Голоса», то, право же, Бог с ним. Все мы люди, все мы человеки, всех нас раздирают надвое служебный долг и собственное мнение – и все мы мечемся от одного к другому. И ох как мало кто из нас находит успокоение: в одинокой ли гордыне своей правоты, или в безоговорочном подчинении всего себя моральным установкам общества (в узком смысле – требованиям издательской и журналистской этики…).
Как бы то ни было, Славомир Захариевич лестно отозвался о моем стиле, я был польщен и дал свое согласие на эту поездку. «Голос Диаспоры» заказал мне серию очерков и просил провести некоторое социологическое обследование. И то, и другое касалось судеб переселенцев с Марса – как сложившихся, так и не сложившихся судеб. Выбор оставлялся на полное мое усмотрение. Почти полное.
Тема была интересной и действительно важной. Ведь это, как-никак, сотни тысяч семей, десятилетие тому назад потерявших родину и рассеянных по всей Далекой и Близкой Диаспоре. Один лишь Колодец-2 на Обероне в то время изъявил готовность принять до десяти тысяч беженцев – и принял почти пятнадцать… Тогда их называли беженцами. Переселенцами они стали потом, де-факто, поскольку надежда на скорое восстановление атмосферы в долине Маринер была утрачена.
Три с лишним года тому назад Европа (не земной материк, а спутник Юпитера) взяла строительство под свой протекторат, и оно наконец-то сдвинулось с мертвой точки. И возникла проблема. Намерены ли марсиане, все еще беженцы де-юре, возвращаться на родину? Сколько семей, за свой ли счет, и в какие сроки? Оплатят ли они – хотя бы частью – европейские траты и хлопоты? Наконец, не захотят ли они просто-напросто забрать себе свой мир, оставив перенаселенную Европу с носом?
«От этих русских можно ждать чего угодно!» – так заявил на специальном заседании по Марсу один из спикеров Комиссии ООМ по Правам Человека. За что и был с треском дисквалифицирован и со всех занимаемых должностей изгнан, как нарушивший негласное табу на национальные вопросы.
Процент русских на Марсе был, мягко говоря, незначителен – чего не скажешь об их влиянии на политику практически любого мира, где они есть… Таково, по крайней мере, мнение Славомира Захариевича. И, учтя неизбежную скованность профессиональных социологов Организации Объединенных Миров, проистекающую из негласного табу, он просил меня особое внимание в моем дилетантском обследовании, а равно и в очерках уделить именно русским переселенцам с Марса. «Художника нельзя дисквалифицировать, – объяснил он мне. – Художник всегда волен выражать озабоченность тем, что его действительно заботит…» Предполагалось, что я – художник. Я был еще раз польщен.
Я побывал на шести мирах, провел свое дилетантское обследование, вылечил зубы на Обероне, вернулся, написал и сдал заказанную серию очерков (они уже в наборе) – а фантастическая байка Андрея Павловича никак не давала мне покоя. Что-то в ней было тревожное и смешное одновременно, и смех этот был нехорош. Хотя, если подумать – чистейший вздор.
И вот, чтобы избавиться от этой иррациональной тревоги, от подступавшего то и дело нервического хихиканья, я решил записать все, что я услышал от Андрея Павловича Рюрика в течение долгих двенадцати сеансов врачевания.
К сожалению, он не довел свое повествование до логического конца. Многие линии незавершены, а кое-какие намечены пунктиром и производят впечатление лишних. Даже судьба главного (как я понимаю) героя, Мефодия Щагина осталась неясной.
Но что-то удержало меня от естественного порыва всякого литератора свести воедино оборванные концы, связать их общей идеей и вывести кругленькую мораль, безжалостно отсекая все то, что этой морали противоречит. Я лишь позволил себе дополнить байку несколькими газетными вырезками одиннадцати– и двенадцатилетней давности, каковые, на мой взгляд, удачно довершают некоторые из незавершенных линий романа.
Кстати, супруги Рюрик были одними из первых марсианских беженцев если не самыми первыми. Они пустились в вояж довольно необычным способом, без гроша в кармане, если не считать до смешного ничтожной суммы в одной из экзотических валют тогдашнего Марса. И, тем не менее, транзитная таможня космопорта на Каллисто умудрилась оштрафовать их… за контрабанду! Этому анекдотическому факту есть почти документальное свидетельство – газетная вырезка, которую я тоже полагаю более уместным привести не здесь, а в послесловии.
В самом тексте повести неоднократно упомянуты и частью процитированы два исключительно редких издания. Работу Грюндальфсона мне удалось найти, и я просто переписал примерно те куски, которые А.П.Рюрик мне пересказывал. А вот книгу Л.Саргассы я не обнаружил нигде и отрывок из нее привел по памяти. В остальном фантазия изложена так, как я ее слышал – и даже от первого лица. Хотя и не дословно, разумеется.
И последнее предуведомление: рассказчик, Андрей Павлович Рюрик, фигурирует в романе под фамилией Щагин – ибо это его настоящая. фамилия. Якобы настоящая.
1
Я знаю в лицо всех дальненовгородских таможенников.
Они меня тоже.
Стоит мне войти в зал ожидания космопорта Анисово и приблизиться к нейтралке хотя бы на двадцать шагов, как эти скучающие бездельники становятся необычайно деловитыми. Для всех, имеющих несчастье оказаться рядом со мной по эту сторону барьера, процедура досмотра сразу перестает быть пустой формальностью. Ну, а для меня она никогда не была таковой.
То есть, была когда-то – первый и последний раз в жизни и, увы, на Земле.
Сегодня я встал к барьеру Колюнчика – Николая Стахова, младшего исправника таможенной службы. Не потому, что он самый молодой и неопытный. И не потому, что мы с ним пили (он пил, а я его спаивал). И даже не потому, что за неделю после той пьянки мы с ним так и не объяснились. А просто очередь к его турникету показалась мне короче, чем к остальным.
Мне было все равно, куда становиться. Я их всех знал и со многими пил. Мне нигде не светила удача.