Текст книги "Путевые впечатления. В Швейцарии. Часть первая"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Накануне в этой огромной людской массе поднялась тревога: распространился слух, что швейцарцы перешли Сарину. Герцог, узнав эту новость, возликовал; все его войско пришло в движение, и солдаты, ведомые им, достигли гребня горы и оказались лицом к лицу с противником; но тут вдруг пошел дождь, и все отряды вернулись в места своего расположения.

На следующий день герцог повторил тот же самый маневр. На этот раз ему удалось разглядеть на противоположном склоне холма своего противника, укрывшегося в лесу. Небо было затянуто свинцовыми тучами, а дождь лил плотной стеной. Швейцарцы, у которых шла церемония посвящения в рыцари, не двигались с места. После двух или трех часов ожидания герцог счел, что день опять потерян, и удалился в свой шатер. В свою очередь, его военачальники, увидев, что порох отсырел, тетива луков ослабла, а люди сгибаются от усталости, дали сигнал к отступлению. Именно этого момента и ждали конфедераты. Едва в стане противника были замечены приготовления к отходу, как Ханс фон Хальвиль вскричал, обращаясь к авангарду:

– На колени, дети мои, и вознесем Господу нашу молитву!

Его призыв был услышан. Вслед за авангардом на колени опустились солдаты основного корпуса и арьергарда, и молитва тридцати четырех тысяч человек, которые просили Господа заступиться за их свободу и родину, вознеслась к небесам.

В эту минуту, то ли случайно, то ли по воле Провидения, завеса облаков, которой было затянуто небо, вдруг разошлась, пропуская луч солнца, заблиставший на доспехах этой толпы коленопреклоненных воинов. И тогда Ханс фон Хальвиль поднялся с колен, вытащил свой меч и, повернувшись лицом в ту сторону, откуда исходил этот луч света, воскликнул:

– Мои храбрецы! Господь посылает нам свет своего солнца; вспомните о своих женах и детях!

Солдаты в едином порыве встали с колен, крича в один голос:

– Грансон, Грансон!

И вся армия швейцарцев двинулась с места и, сохраняя боевой порядок, достигла гребня холма, где за минуту до этого стояли солдаты герцога. Там, наверху, свора горных пастушеских собак, бежавших впереди войска швейцарцев, столкнулась со сворой охотничьих собак, принадлежавших бургундским рыцарям, и животные, словно им передалась взаимная ненависть хозяев, бросились друг на друга; собаки конфедератов, привыкшие давать отпор быкам и медведям, без труда взяли верх над противником, трусливо скрывшимся в лагере. Швейцарцы сочли это благоприятным предзнаменованием. Их войско разделилось на две части, чтобы предпринять двойную атаку. Еще накануне отряд численностью в тысячу или тысячу двести человек отделился от основных сил конфедератов и, перейдя Сарину чуть выше того места, где она впадает в Ааре, выдвинулся в поле зрения графа де Ромона, держа его в постоянном напряжении и тем самым лишая возможности прийти на помощь герцогу Карлу. Хальвиль, командовавший половиной войска и присоединивший к ней силы своего авангарда, и Вальдман, ставший во главе другой половины, согласовали свои действия, договорившись начать атаку одновременно; выйдя из одной точки, обе колонны затем разошлись, образовав подобие буквы V; Хальвиль атаковал правый, а Вальдман – левый край неприятельского лагеря, защищенного по всему периметру рвами и полевыми оборонительными сооружениями: из их амбразур выглядывали черные жерла множества бомбард и огромных кулеврин. Эта линия укреплений оставалась молчаливой и темной до тех пор, пока конфедераты не оказались в пределах досягаемости пушек. И тогда огненная черта, казалось, опоясала лагерь, и громкие вопли швейцарцев возвестили, что посланцы смерти собрали свою жатву в их рядах.

Первый залп нанес особенно сильный урон отряду Хальвиля. Рене Лотарингский и его триста конников бросились к нему на помощь. В эту минуту ворота лагеря открылись, и отряд бургундской кавалерии, выехавший из них, с копьями наперевес атаковал лотарингцев. Когда расстояние между двумя отрядами составляло всего четыре длины копья, под Рене Лотарингским ядром убило лошадь, и всадник, выбитый из седла, рухнул в грязь: его сочли мертвым. Но теперь Хальвиль, в свою очередь, помог ему и спас его от верной смерти. Вальдман же со своими частями продвинулся до самого рва, но был вынужден отступить под огнем бургундской артиллерии: под защитой холма он перестроил свои части и вновь пошел в наступление на врага.

И только в это время к герцогу Карлу прибыл посланец с известием, что швейцарцы пошли в атаку. Герцог столь мало верил в подобную дерзость, что, услышав первые залпы орудий, даже не счел нужным выйти из своего шатра: он думал, что продолжается обстрел города.

Вестник застал герцога в спальне: он снял с себя почти все свои доспехи и стоял без меча на боку, без шлема на голове и без латных перчаток на руках. Вначале он никак не хотел верить принесенному известию, и, когда посланец объявил ему, что он собственными глазами видел, как швейцарцы атакуют лагерь, герцог бросился на него с бешеной бранью и ударил его кулаком. В этот миг в шатер вошел рыцарь, на лбу которого зияла рана и доспехи которого были залиты кровью. Этого оказалось достаточно, чтобы герцог признал, наконец, очевидную истину; он поспешно надел шлем и латные перчатки, сел на своего боевого коня, все еще стоявшего под седлом, а когда кто-то обратил его внимание, что он забыл взять свой меч, герцог указал на массивную железную палицу, висевшую у ленчика его седла, и заявил, что ее будет вполне достаточно для того, чтобы покарать подобных скотов. После этих слов он пустил лошадь галопом, поднялся на самое высокое место в лагере и уже оттуда, приподнявшись на стременах, охватил глазами все поле битвы. Едва по герцогскому стягу, который знаменосец всегда возил вслед за Карлом Смелым, стало известно, где он находится, к нему тут же примчались за указаниями герцог Сомерсет, командир англичан, и граф де Марль, старший сын коннетабля де Сен-Поля, и стали спрашивать его, что им надлежит делать.

– Следуйте моему примеру, – ответил герцог и направил лошадь к тому месту, где враг, преодолев укрепления, проник в лагерь.

Это был все тот же неутомимый Хальвиль со своим авангардом: вынужденный отступить в одном месте, он продолжал обследовать укрепленный периметр лагеря; наконец, отыскав слабое место в обороне, он взломал укрепленную линию бургундцев и, развернув пушки врага против самого же врага, почти в упор наповал разил бургундцев огнем их же собственной артиллерии. Сюда, к месту прорыва, и направился герцог; прорыв же случился там, где в наши дни проходит дорога на Фрибур.

Герцог Карл, словно молния, ворвался в гущу схватки; его оружие в самом деле было оружием мясника: все, на кого оно опускалось, падали у ног герцога, словно быки на бойне. И потому в сражении наметился некоторый перевес в пользу герцога, как вдруг на самом краю правого фланга раздались громкие крики и страшный шум. Хертенштейн во главе арьергарда, продолжая в соответствии с планом битвы обходной маневр, зашел в тыл и атаковал лагерь бургундцев в том месте, где их палатки выходили к озеру. Этот участок оборонительных укреплений защищал великий бастард Бургундский; он смело противостоял штурму и, возможно, сумел бы его отбить, если бы ряды его солдат внезапно не смешались. Адриан фон Бубенберг с двумя тысячами человек вышел из ворот города, и отряд великого бастарда оказался зажатым между двух огней.

Тем временем герцог Карл так и не смог отбить свою артиллерию, оказавшуюся в руках швейцарцев: каждый залп сметал с лица земли целую шеренгу его солдат. Но отборные части войска оставались возле герцога, и никто даже не помышлял об отступлении. Это были конные лучники, отряд его личной стражи и англичане; возможно, им удалось продержаться бы еще долго, но в это время герцог Рене снова сел на коня и, сопровождаемый графами фон Эптингеном, фон Тирштейном и де Грюйером, вновь устремился в гущу схватки, ведя за собой триста своих конников. Герцог Сомерсет и граф де Марль пали под первыми же ударами. Рене особенно жаждал завладеть стягом герцога, своего смертельного врага; трижды он пробивался на своей лощади так близко к стягу, что ему оставалось лишь протянуть руку, чтобы схватить его, и трижды между ним и его вожделенной добычей вставал какой-нибудь новый рыцарь, которого он должен был сразить. Наконец он остался один на один с Жаком де Маэ, знаменосцем герцога, и убил под ним лошадь; когда же рыцарь оказался придавленным агонизирующим животным и лежал на земле, прижимая к груди стяг своего господина, вместо того чтобы защищать свою жизнь, Рене, обеими руками сжимая меч, отыскал зазор в доспехах знаменосца, изо всех сил надавил на рукоять меча и пригвоздил своего противника к земле. Человек из свиты герцога Рене, проскользнув между ног лошади, вырвал у Жака де Маэ стяг, который верный рыцарь выпустил из рук, лишь испустив дух.

С этой минуты все было, как при Грансоне: об отступлении уже не могло быть и речи: началось настоящее бегство, ибо Вальдман, в свою очередь одержав победу на атакованном им участке, еще более увеличил смятение в стане врага. Герцог Карл и уцелевшие солдаты были окружены со всех сторон; в то же время граф де Ромон, обеспокоенный действиями тех, кого отрядили против него, и к тому же не знавший, что происходит у него в тылу, не мог прийти на помощь герцогу. У герцога Карла оставался лишь один шанс на спасение: следовало пробить брешь в этой живой стене, о толщине которой можно было только догадываться, и, оказавшись по другую сторону окружения, во весь опор мчаться в направлении Лозанны, пришпоривая лошадей. Шестнадцать рыцарей окружили своего герцога и, выставив копья наперевес, пробились вместе с ним сквозь толщу рядов конфедератов. Четверо из них пали по дороге: это были рыцари де Гримберг, де Розимбо, де Майи и де Монтегю. Двенадцать остальных, усидев в седле, вместе со своим господином добрались до Моржа, проделав за два часа двенадцать льё. Это было все, что осталось у Карла Смелого от его многочисленной и могучей армии.

Стоило герцогу прекратить сопротивление, как никто уже более не сопротивлялся. Конфедераты ходили по полю битвы, приканчивая тех, кто еще держался на ногах, добивая тех, кто уже был не в силах встать; никому, за исключением женщин, не было пощады; швейцарцы преследовали на лодках бургундцев, пытавшихся скрыться вплавь; озеро было покрыто трупами, и вода в нем стала красной от крови; еще долго впоследствии рыбаки, вытаскивая сети, находили в них части доспехов и обломки мечей.

Лагерь герцога Бургундского и все, что в нем находилось, попало в руки швейцарцев. Герцогский шатер со всем его содержимым: дорогими тканями, мехами, драгоценным оружием – был отдан победителями герцогу Рене Лотарингскому в знак восхищения отвагой, выказанной им в тот день. Конфедераты разделили между собой артиллерию герцога; каждый кантон, выставивший солдат, получил несколько пушек в качестве добычи с поля сражения. Муртену досталось двенадцать орудий. Осматривая место, где они хранятся, я видел эти старинные пушки, напоминающие о грандиозном разгроме бургундцев. Эти пушки не отлиты целиком, а состоят из ряда колец, поочередно вставленных друг в друга и спаянных между собой; такой способ производства пушек, должно быть, значительно уменьшал их прочность.

В 1828 и 1829 годах Муртен обратился к Фрибуру с просьбой одолжить ему пушки, чтобы шумно отпраздновать годовщину конфедерации, но эта просьба, уж не знаю по какой причине, не нашла поддержки у властей столицы кантона. Тогда несколько молодых людей вспомнили о пушках герцога Карла и вытащили их из арсенала, где они мирно почивали вот уже четыре века; этим жителям города показалось достойным отметить годовщину нового договора о независимости, воспользовавшись трофеями, которые принесла победа, одержанная силами старой конфедерации. С громкими криками они приволокли пушки на эспланаду, которую при въезде в город путешественник оставляет слева, однако при первом же залпе одна кулеврина и одна бомбарда взорвались, и пятеро или шестеро молодых людей, заряжавших их, были убиты или ранены.

XVIII
ФРИБУР

Мы провели в Муртене всего два часа; впрочем, этого времени вполне хватило, чтобы осмотреть все достопримечательности города. В три часа пополудни мы сели в коляску и покатили в направлении Фрибура. Полчаса мы ехали по равнине, а затем дорога привела нас к подножию холма, на который нам было предложено подняться пешком, поскольку, по словам кучера, стоило полюбоваться открывающимся оттуда красивым видом; однако на самом деле, я думаю, его забота была продиктована желанием облегчить участь лошади. Я обычно поддавался на эти уловки, делая вид, что не замечаю их, ибо, не будь со мною моих спутников, я и так с удовольствием проделал бы весь путь пешком. Но на этот раз, по крайней мере, предлог, выставленный возницей, не был лишен определенного правдоподобия. С холма открывался великолепный вид на поле сражения, город и оба озера – Муртен и Нёвшательское; как раз на том самом месте, где мы стояли, герцог Бургундский велел построить свой шатер.

Через полчаса подъема мы добрались до гребня горы, и, едва перевалив за него, я распознал то место на ее обратном склоне, где останавливалась армия конфедератов, чтобы вознести Господу молитву о даровании им победы. На всем остальном пути нам не встретилось ничего примечательного, кроме прелестной долины Готтерон: она появляется рядом с дорогой за одно льё до Фрибура и тянется до самых стен города. Возница обратил наше внимание на скит святой Магдалины, стоящий на склоне, противоположном тому, по которому шла дорога, и посоветовал нам осмотреть ее на следующий день; кроме того, он указал на римский акведук в глубине долины, по которому в наши дни часть вод Сарины отводится на металлургический завод в долине Готтерон.

Городские ворота, через которые вы попадаете во Фрибур, следуя из Муртена, – одно из наиболее смелых инженерных сооружений, когда-либо виденных мною: они нависают над пропастью глубиною в двести футов, и стоит их разрушить, как с этой стороны город окажется неприступным. Впрочем, весь Фрибур выглядит как творение некоего взбалмошного архитектора, которое возникло вследствие пари, заключенного после обильного застолья. Это самый горбатый город из всех, где я когда-либо бывал: земная поверхность оставлена здесь такой, какой ее создал Господь, и люди всего лишь построили на ней свои жилища. Едва войдя в ворота, вы тут же начнете спускаться, но не по улице, а по лестнице высотой в двадцать пять или тридцать ступеней и окажетесь в небольшой мощеной ложбине, застроенной с обеих сторон домами. Перед тем как подняться к кафедральному собору, находящемуся напротив, стоит познакомиться с двумя городскими достопримечательностями: фонтаном, который будет по левую руку от вас, и липой, которая окажется справа. Фонтан – памятник пятнадцатого века, вызывающий интерес своей бесхитростностью: его скульптурная группа представляет Самсона, убивающего льва. На боку у еврейского силача, за поясным ремнем, вместо меча висит челюсть осла. Что же касается липы, то это одновременно и памятный исторический символ, и живой свидетель того же самого пятнадцатого века; с ней связано следующее предание.

Я уже рассказывал, что восемьдесят юношей, которых Фрибур отправил на поле сражения при Муртене, украсили свои шлемы и шапки веточками липы, чтобы распознавать друг друга в пылу схватки, и, как только командир этого небольшого отряда, состоящего из братьев по оружию, счел сражение выигранным, он поспешил отправить во Фрибур одного из своих бойцов вестником этой победы. По примеру грека из Марафона швейцарский юноша всю дорогу бежал не останавливаясь и, так же как тот, на последнем издыхании добрался до городской площади, после чего с криком «Победа!» рухнул там, слабеющей рукой размахивая веточкой липы, которая послужила ему своеобразным султаном. Именно из этой веточки, благоговейно посаженной жителями города на том месте, где упал их земляк, выросло огромное дерево, которое можно видеть в наши дни.

Колокольня кафедрального собора – одна из самых высоких в Швейцарии: ее высота равна тремстам восьмидесяти шести футам. В целом, подобных памятников в Альпах не так уж много: со времен Вавилонской башни люди отказались соперничать с Богом; горы губят храмы: какой безумец осмелится построить колокольню у подножия Монблана или Юнгфрау? Церковная паперть собора – одна из наиболее искусно украшенных во всей Швейцарии. На ней в мельчайших подробностях изображена картина Страшного суда: Господь, наказывающий или вознаграждающий тех, кто восстал из мертвых в ответ на призывные звуки ангельских труб и кого ангелы делят на две группы: одни, избранные, тут же входят во дворец, призванный олицетворять рай, а другие, прбклятые грешники, – в пасть змея, олицетворяющего ад; среди грешников видны три понтифика: их можно узнать по тиарам. Надпись под барельефом гласит, что церковь посвящена святому Николаю, и свидетельствует о том, сколь сильна вера фрибуржцев в заступничество выбранного ими святого и в авторитет, каким их покровитель, по мнению горожан, пользуется у Всевышнего. Вот она:

PROTEGAM HANC URBEM ЕТSALVABO ЕАМ PROPTER NICOLA UM SER VUM MEUM.[56]56
  Я буду охранять город сей, чтобы спасти его ради Николая, раба моего. (Примеч. автора.)


[Закрыть]

Из внутреннего убранства церкви внимания заслуживает лишь готическая кафедра весьма искусной работы; что же касается главного алтаря, то он выполнен в стиле скульптуры времен Людовика XV и весьма напоминает «Парнас» г-на Титона дю Тийе.

Поскольку начинало смеркаться, мы решили перенести на следующий день осмотр остальных достопримечательностей города.

Фрибур – в высшей степени католический город: в нем веруют и ненавидят так, как это делали в шестнадцатом веке, что придает его жителям совершенно особый, неповторимый средневековый колорит. Им непонятно, чем отличается понтификат Григория VII от понтификата Бонифация VIII; они не видят разницы между церковью демократической и церковью аристократической; если потребуется, они возьмут завтра в руки аркебузу Карла IX или вновь разожгут костер, на который взошел Ян Гус.

Утром следующего дня я отослал кучера с коляской, велев ему ждать нас на дороге в Берн, и попросил нашего хозяина найти парня, который проводил бы нас в скит святой Магдалины, ибо дороги, которые вели туда, были непроезжими для колясок. Он прислал к нам своего племянника, толстощекого здоровяка, который служил ризничим в церкви, а в свободное время становился гидом. Во Фрибуре нам оставалось осмотреть Бургийонские ворота – сооружение времен древних римлян. Мы отправились туда в сопровождении нашего нового проводника. Наш путь лежал как раз мимо той самой липы, которая была посажена в честь победы при Муртене, и именно тогда я узнал историю этого дерева; затем мы спустились по у л и це в сто двадцать ступеней и вышли к мосту через Сарину. Оказавшись на середине этого моста, обернитесь и взгляните на Фрибур, дома которого амфитеатром поднимаются по склону горы, словно некий волшебный город. И тогда вам откроются контуры готического города, построенного для нужд войн и примостившегося на вершине крутой горы, словно хищная птица; вы увидите, какую выгоду военные инженеры извлекли из характера местности, предназначенной скорее служить убежищем для серн, чем местом обитания людей, и как скалы, опоясывающие город, образовали крепостные стены.

По левую сторону от города, напоминая копну отброшенных назад волос, высится лес старых темных елей, растущих в трещинах скал, откуда вытекают серые воды Сарины, которая, будто широкая лента в этих волосах, удерживает их на месте; извиваясь, точно змея, река какое-то время течет по долине, а затем исчезает за первым же поворотом. По другую сторону небольшой речушки, на холме, стоящем напротив города, выше построенного амфитеатром городского предместья, стоят Бургийонские ворота, к которым ведет дорога, проложенная по каменистому склону горы. То, что предстает там вашим глазам, служит плохой наградой за тяготы подъема: это обычная римская постройка, громоздкая, массивная и квадратная, как и все сохранившиеся сооружения той эпохи. Недалеко от Бургийонских ворот, слева от дороги, ведущей к ним, стоит очаровательная часовня, построенная в 1700 году; в ее наружных нишах размещены скульптуры четырнадцати святых, датированные 1650 годом; две или три из этих скульптур весьма примечательны. Во внутреннем убранстве часовни нет ничего любопытного, за исключением многочисленных свидетельств веры, которая свойственна обитателям города: стены там сплошь увешаны благодарственными приношениями, подтверждающими чудеса, творимые Девой Марией, которой посвящен этот миниатюрный храм; наивные рисунки и еще более наивные надписи удостоверяют случаи проявления чудотворной силы божественной заступницы. На одном из этих рисунков изображен старик, который уже лежит на смертном ложе, но исцеляется после явления ему Богородицы; на другом – женщина на грани быть раздавленной коляской и запряженной в нее лошадью, закусившей удила, как вдруг эта лошадь останавливается, удерживаемая невидимой рукой; на третьем – тонущий мужчина, которого послушные волны выносят на берег по приказу Пресвятой Девы; и наконец, на четвертом – ребенок, летящий в пропасть, падение в которую останавливается крыльями ангела. Я переписал надпись под последним рисунком; вот она во всей своей неподдельной простоте:

26 ИЮЛЯ 1799 ГОДА, ПОДНИМАЯСЬ К МОНТОРЖУ,

С ВЫСОТЫ УТЕСА, НА КОТОРОМ СТОИТ ДОМ БРАТЬЕВ БУРЖЕ, УПАЛ В САРИНУ ЖОЗЕФ,

ПЯТИ ЛЕТ ОТ РОДУ; СЫН ЖЕАО ВЕНСАНА КОЛЛИ, ЖИТЕЛЯ ФРИБУРА, И, ХВАЛА ГОСПОДУ И ПРЕСВЯТОЙ ДЕВЕ, ОСТАЛСЯ ЦЕЛ И НЕВРЕДИМ.

Я попросил показать мне место, где случилось это происшествие: мальчик упал с высоты приблизительно в сто восемьдесят футов.

По дороге в Берн ризничий показал нам место, выбранное инженерами для строительства подвесного моста, который соединит город с горой, лежащей напротив него. Длина этого моста будет равна восьмистам пятидесяти футам, а высота над поверхностью земли составит сто пятьдесят футов; он пройдет на девяносто футов выше крыш самых высоких домов, построенных на дне долины. Идея украсить Фрибур новой достопримечательностью столь современного облика огорчила меня настолько же, насколько, похоже, она обрадовала жителей города. Подобная разновидность качелей из железных тросов, называемая подвесным мостом, будет, по моему мнению, выглядеть чем-то чужеродным в суровом готическом ансамбле города, переносящем вас через века в эпоху неукоснительной веры и феодализма. Вид нескольких каторжников в полосатых черно-белых одеяниях, работавших под надзором надсмотрщика, нисколько не способствовал тому, чтобы сделать менее мрачной эту картину, которая, исходя из моих представлений об искусстве и гражданственности, опечалила меня так же сильно, как мог бы это сделать вид красновато-коричневых одежд в Константинополе или коротких штанов на берегах Ганга.

В три часа мы подошли к коляске: экипаж, лошадь и кучер поджидали нас с неподвижностью и терпением, сделавшими бы честь фиакру; как только мы устроились на заднем сиденье, а наш ризничий сел впереди, кучер тронулся в путь к скиту святой Магдалины. Примерно через полчаса коляска остановилась, мы вышли и двинулись по проселочной дороге.

Надо сказать, что, когда мы выехали из Фрибура, стояла великолепная погода, однако это нисколько не помешало нашему служителю церкви святого Николая прихватить с собой огромный зонт, который, судя по особой заботе, с какой относился к нему наш ризничий, являлся, по-видимому, его неизменным спутником во всех прогулках; впрочем, это был старый слуга, облаченный в синий коленкор, с квадратными заплатками из серой материи; полностью раскрытый, он имел в диаметре семь или восемь футов; это был почтенный зонт-прародитель: у нас нечто подобное можно встретить, лишь заехав в глубь Бретани или Нижней Нормандии. Сначала мы смеялись над предосторожностью нашего проводника, а он, деятельный и жизнерадостный, как всякий швейцарский немец, долго и с беспокойством смотрел на нас, желая узнать, чем вызвано наше веселье; наконец, четверть часа спустя, все же угадав его причину, он громко произнес, обращаясь к себе:

– А! Фот, это есть мой зонт, я понимать.

Минут через десять, когда при жаре в двадцать пять градусов мы начали карабкаться наверх к Бургийонским воротам по дороге, которая круто шла на подъем, в то время как солнце нещадно пекло нам голову, наш проводник развернул на глазах у нас свой механизм и стал спокойно взбираться по узкой боковой тропинке, оставаясь в тени этого подобия стенобитного орудия и укрываясь под его крышей, словно дарохранительница под балдахином. И тут мы стали осознавать, что забота, с какой ризничий относился к своему спутнику по пешим прогулкам, была вовсе не так уж бескорыстна, как нам казалось прежде. Остановившись, мы с завистью следили за его восхождением в этой подвижной тени, которая окутывала его, словно атмосфера, окутывающая землю. Поравнявшись с нами, он в свою очередь остановился и некоторое время с удивлением рассматривал нас, будто раздумывая о том, с какой целью мы сделали этот привал; затем, увидев, как мы вытираем платком пот со лба и поочередно подносим ко рту бутылку с киршвассером, он промолвил, по-прежнему разговаривая сам с собой и словно отвечая на невысказанный вопрос:

– А! Фот, я понять, фам шарко, это есть солнце.

Затем он продолжил свое восхождение и закончил его с тем же спокойствием, с каким начал.

Вернувшись к коляске, он, точно наездник, заботящийся прежде о своей лошади, а потом уже о себе, старательно сложил свой драгоценный зонт, к которому я стал питать почти такое же глубокое почтение, как и он сам; он аккуратно, симметрично уложил одну за другой его складки, затем надел сверху, пройдясь им по всем этим извивам, латунное кольцо, предназначенное для того, чтобы удерживать складки в таком положении, и бережно поместил драгоценный предмет у спинки передней скамейки коляски; после чего, дабы соблюсти все внешние проявления почтения, которые ему представлялось необходимым оказывать одновременно и зонту, и нам, он сел на самый краешек сиденья, в глубине которого лежал его друг. И потому нетрудно догадаться, что, когда мы выходили из экипажа, намереваясь пройти пешком по непроезжей проселочной дороге те три четверти льё, которые еще отделяли нас от скита, зонт спустился из коляски первым, как раньше он первым туда поднялся, ну а в путь мы смогли тронуться лишь после того, как тщательный осмотр убедил владельца, что с его собственностью не случилось никаких неприятностей. Это скрупулезное обследование не было лишено смысла. Пока мы ехали в коляске, небо заволокло тучами, и теперь дальние раскаты грома, раздававшиеся в долине, приближались с каждым ударом. Вскоре на землю упали первые крупные капли дождя, но, поскольку мы находились уже примерно на полпути и, стало быть, до коляски нам пришлось бы идти ровно столько же, сколько и до конечной цели нашей прогулки, мы со всех ног бросились к купе деревьев, позади которой, по нашим предположениям, должен был находиться скит. Не успели мы пробежать и пятидесяти шагов, как дождь хлынул сплошной стеной, а через сто шагов на нас не осталось ни одной сухой нитки; тем не менее мы остановились, лишь оказавшись под кронами деревьев, окружавших скит. Обернувшись, мы увидели нашего ризничего, который неторопливо шел, укрывшись под зонтом, словно под широким навесом. Он направлялся к нам, осторожно, на одних мысках, ступая на края камней, которые усеивали дорогу и образовывали архипелаг из крохотных островков посреди водной глади, буквально покрывавшей всю равнину; и потому, когда он добрался до нас, нам хватило одного взгляда, чтобы убедиться, что внешний вид нашего проводника нисколько не пострадал: ни одна капля дождя не стекала с его волос, ни одно пятно грязи не легло на его башмаки, начищенные яичной ваксой. В четырех шагах от нас он остановился и с удивлением, широко открыв глаза, стал смотреть, как с нас, дрожавших от холода, струйками стекала вода, а затем, словно ему требовалось какое-то иное объяснение нашего бедственного положения, кроме разыгравшейся непогоды, произнес после нескольких секунд раздумья, по-прежнему обращаясь к себе самому:

– А, фот, я понять, фы намокли, это гроза.

Негодяй! Мы с удовольствием задушили бы его; помнится, что один из нас даже высказался в этом духе. К счастью, нас отвлекли от этого дурного замысла звуки колокола, раздававшиеся неподалеку и доносившиеся словно из-под земли: это был колокол часовни, находившейся всего в нескольких шагах от нас. Налетевшая гроза была сильной, но скоротечной, как любая гроза в горах, так что дождь вскоре прекратился, а небо очистилось от туч; мы отряхнули свою одежду и, покинув укрытие, направились к гроту, предоставив ризничему возможность заняться поисками солнечного местечка, где бы он мог просушить свой зонт. Вскоре нашим глазам предстало едва ли не самое удивительное творение, какое было создано с начала веков терпением и упорством человека.

В 1760 году крестьянин из Грюйера по имени Жан Дюпре, решив вести жизнь отшельника, задумал выдолбить для себя такую пещеру, о какой отцы-пустынники прошлого не могли и помыслить. После долгих поисков подходящего места, которые Дюпре провел в округе, он пришел к выводу, что скальный массив там, где мы теперь находились, достаточно прочный, но в то же время легко поддающийся обработке, что вполне отвечало его замыслу. Этот скальный массив, покрытый слоем плодородной земли, на которой растут великолепные деревья, с южной стороны круто обрывается вниз, поднимаясь над долиной Готтерон на высоту около двухсот футов. Дюпре решил потревожить эту кручу, замыслив выдолбить в ней не просто пещеру, а полноценное жилище со всеми подсобными помещениями; вдобавок он наложил на себя покаяние: не есть ничего, кроме хлеба, и не пить ничего, кроме воды, пока будет длиться этот труд. Но и двадцать лет спустя его работа все еще не была завершена, когда внезапно ее прервала трагическая смерть бедного анахорета. Вот как это случилось.

Странность этого обета, упорство, с каким Дюпре его исполнял, дерзость самого вторжения в недра горы привлекали к гроту Магдалины толпы посетителей, а так как из двух дорог, которые вели туда, короче и живописнее была та, что шла по долине Готтерон, именно ее предпочитали любопытные туристы. Однако на пути их подстерегало одно небольшое неудобство. Попасть туда можно было, лишь переправившись через Сарину, которая течет у подножия горы, где находится эта пещера; но Дюпре сам позаботился о том, чтобы устранить такое препятствие: он смастерил лодку и оставлял кирку, чтобы взять в руки весло, каждый раз, когда очередная компания изъявляла желание осмотреть его убежище. И вот как-то раз услуги благочестивого лодочника понадобились ватаге студентов; когда лодка вместе со студентами и отшельником достигла середины реки, кто-то из молодых людей, желая посмеяться над страхами своего товарища, поставил, невзирая на увещевания старца, ноги на оба борта лодки и, наваливаясь всем телом то на одну, то на другую сторону, раскачал ее так сильно, что она перевернулась: студенты, молодые и сильные, доплыли до берега, несмотря на сильное течение реки, а старик утонул, и его скит остался неоконченным.