Текст книги "Путевые впечатления. В Швейцарии. Часть первая"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

XIV
СЕН-БЕРНАР

Вписав в регистрационную книгу имя, род занятий и цель поездки, я обернулся и заметил у себя за спиной своего старого знакомого – хозяина гостиницы; по тому, с каким комично-грустным выражением лица он приветствовал меня, мне сразу стало ясно, что нам грозит какая-то неприятность: или ему, или мне, а может быть, и обоим одновременно. И в самом деле, в гостинице был такой наплыв постояльцев, что бедняга не знал, где меня поселить: сам он уступил свою кровать путешественникам и теперь собирался переночевать в сенном сарае. Он робко попытался убедить меня, что запах сена оказывает чрезвычайно благотворное воздействие на здоровье человека и что на соломенной подстилке в его сенном сарае я буду чувствовать себя гораздо удобнее, чем на кровати в какой-нибудь другой гостинице. Но я проделал двенадцать льё пешком, и это обстоятельство сделало мой разум невосприимчивым к подобного рода доводам, какими бы убедительными они ни казались, так что я велел своему проводнику отвести меня в гостиницу «Ла-Тур».

И тогда хозяин предпринял последнюю попытку удержать меня. В его гостинице была большая комната, в которую набилась компания из пятерых человек; в этих обстоятельствах появление еще одного соседа уже мало что могло изменить, и потому хозяин, поинтересовавшись у меня, удовольствуюсь ли я, наравне с моими будущими товарищами по ночлегу и вместе с ними, матрасом, положенным на пол, и получив мое согласие, направился, сопровождаемый мною, к двери комнаты, откуда доносился страшный шум. Все пять постояльцев дрались подушками и каждый пытался отвоевать для себя пространство шириною в три фута и длиною в шесть футов, ибо на первый взгляд казалось, что размеры комнаты не позволяют разместиться в ней с таким удобством всем пятерым. Я мысленно отметил, что нами выбрана неподходящая минута для того, чтобы обратиться к ним с просьбой, ради которой мы явились; видимо, в голове у хозяина мелькнула та же мысль, ибо он с таким смущенным видом повернулся ко мне, что я решил взять дело в свои руки. Слегка приоткрыв дверь, я увидел, что сражение в данную минуту шло в полной темноте: метательные снаряды загасили лампы; тотчас же в моей голове созрел план.

Задув свечу в руках у хозяина, после чего коридор погрузился почти в такой же непроницаемый мрак, как и тот, что царил в комнате, я велел своему спутнику ни при каких обстоятельствах не пользоваться запасным ключом от двери и попросил его ни во что не вмешиваться, предоставив мне самому выпутываться из этой истории. Его это вполне устраивало.

Битва за дверью не стихала; взрывы смеха сражающихся настолько заглушали все звуки вокруг, что я вошел в комнату, дважды повернул ключ в замке и положил его к себе в карман, однако никто при этом не заметил, что гарнизон крепости увеличился.

Не успел я сделать и двух шагов, как на мою голову обрушился матрас, причем с такой силой, что моя шляпа надвинулась мне на нос.

Но, как нетрудно понять, я явился в эту комнату не для того, чтобы оставаться в долгу у тех, кто в ней находился; мне стоило только нагнуться, чтобы подобрать оружие, и я, в свою очередь, с таким азартом принялся раздавать удары направо и налево, что моим противникам должно было стать ясно: в битву вмешались свежие силы. Вскоре я заметил, что стою в углу, прижавшись спиной к стене, а это, как всем известно, стратегически самая выгодная позиция для индивидуальной обороны. Мои ответные действия, видимо, были весьма результативными, ибо по вялости ударов, которые мне наносили, я понял, что соперники потеряли надежду выбить меня с занимаемой позиции и центр сражения переместился. Воспользовавшись передышкой, я положил свой матрас на пол и, обнаружив рядом неизвестно кому принадлежавший плащ, закутал в него ноги; на мой взгляд, он великолепно мог заменить одно из одеял, которые служанка еще не принесла в комнату и которыми, после того как я принял необходимые меры предосторожности, заперев дверь на два оборота замка и положив ключ в карман, она уже вряд ли могла нас снабдить; итак, я с максимально доступным удобством закутался в плащ, устроился на своей походной кровати и, отвернувшись к стене, стал ждать, когда же разразится гроза, как вдруг один из бойцов обнаружил, что ему не хватило матраса.

И в самом деле, к этому времени в комнате постепенно воцарилось спокойствие, голоса зазвучали тише: каждый задумался, как устроить свой бивак на поле битвы; я почувствовал, как один матрас уперся мне в ноги, а другой – в мой правый бок. Все старались, как могли, впихнуть свой матрас между матрасами своих товарищей и улечься на него; лишь один из друзей продолжал какое-то время бродить из угла в угол, пытаясь отыскать свободный матрас; затем, раздраженный бесплодностью своих поисков, он вдруг закричал, словно на него снизошло озарение:

– Господа, один из вас лежит на двух матрасах!

В ответ на это обвинение раздался единодушный крик негодования, к которому я, однако, воздержался присоединить свой голос.

Бедняга, смеясь и бранясь одновременно, возобновил поиски; наконец, так ничего не найдя, он догадался сделать то, с чего ему следовало начать: он позвонил, чтобы в комнату принесли свет.

В коридоре послышались приближающиеся шаги служанки; затем в отверстии замочной скважины я увидел отблеск пламени свечи и инстинктивно сунул руку в карман, желая удостовериться, по-прежнему ли там находится спасительный ключ.

Бедняга, оставшийся без матраса, подошел к двери: она была заперта.

– Откройте дверь, – велел он, – и принесите нам свечи.

– Господа, ключ должен быть с вашей стороны.

– Разве?!

Рука искателя матраса на мгновение заслонила мне свет, идущий из коридора; затем бедняга наклонился и стал шарить ладонью по полу, а потом и по полке камина.

– Проклятье! Кто закрыл дверь изнутри, господа?

Ответа не последовало. Служанка продолжала ждать за дверью.

– Эй, черт возьми! А в вашей гостинице есть запасные ключи от каждой комнаты?

– Да, сударь.

– Что ж, принесите запасной ключ.

Служанка повиновалась; для меня настала минута испытания: если хозяин гостиницы нарушит мои наставления, я пропал. В комнате воцарилась полнейшая тишина, нарушаемая лишь нашим несчастным компаньоном, в нетерпении стучавшем ногою об пол и бормотавшем сквозь зубы:

– Эту глупую болтунью только за смертью посылать!.. Что она может делать там так долго, спрашиваю я вас… Вот увидите, она не найдет ключ… Ах, слава Богу!

Последний возглас, как нетрудно догадаться, был вызван возвращением служанки, вновь остановившейся перед закрытой дверью.

– Ну же! В чем дело?

– Сударь, как нарочно, мы никак не можем отыскать запасной ключ.

– Черт возьми! Уж не проделки ли это дьявола?.. Да-да… смейтесь, господа… Проклятье! Все это так забавно, особенно для меня… Так вот, хочу вас сразу предупредить: мне нужен матрас, и либо вы отдадите мне его добровольно, либо я отберу его силой.

В ответ на эту угрозу прогремело воинственное «Ура!» счастливых обладателей матрасов, и каждый крепко вцепился в свое ложе.

– Сколько матрасов вы принесли?

– Пять.

– Видите, господа, без сомнения, у кого-то из вас два матраса.

На этот раз крики протеста прозвучали еще решительнее и энергичнее.

– Отлично; но я докопаюсь до истины. Принесите мне коробок спичек.

Эта просьба свидетельствовала о каком-то замысле, суть которого я не мог понять, но его возможный результат заставил меня задрожать. Служанка вернулась с коробком спичек.

– Отлично. Просуньте спичку в замочную скважину.

Просьба была выполнена.

– Теперь подожгите конец спички со своей стороны. Так, великолепно!

Я следил за этой операцией с вполне понятным интересом. По ту сторону двери зажегся крохотный голубоватый огонек, затем он пропал на мгновение, скрывшись внутри дверного полотна, и вновь показался, но уже с нашей стороны, сверкающий как звездочка. Что за дурацкое изобретение эти спички!

Говоря откровенно, я совершенно не представлял себе, как мне удастся выпутаться из этой истории и оценят ли мои новые товарищи устроенный мною розыгрыш, и потому на всякий случай отвернулся к стене, чтобы иметь возможность приготовить небольшую вступительную речь.

Тем временем от пламени спички загорелся фитиль лампы и комната осветилась. Я слышал, как каждый из присутствующих приподнялся на своем матрасе, чтобы осмотреться. В тот же миг раздался общий возглас удивления, а затем послышался звучный голос, загремевший, словно в Судный день, и произнесший страшные слова:

– Нас здесь шестеро.

За первым голосом раздался второй:

– Господа, давайте проведем поименную перекличку.

– Да, поименную перекличку.

Тот, кого утрата собственного ложа сделала лицом, наиболее заинтересованным в итогах предстоящей проверки, тут же приступил к делу.

– Начнем с меня: Жюль де Ламарк, здесь.

– Карон, врач, здесь.

– Шарль Суассон, домовладелец, здесь.

– Огюст Ремоненк, креол, здесь.

– Оноре де Сюсси…

При этом имени я живо повернулся лицом к присутствующим.

– Кстати, мой дорогой де Сюсси, – обратился я к говорившему, протягивая ему руку, – я могу сообщить вам новости о вашей сестре, госпоже герцогине О… Я видел ее всего неделю назад в Женеве: выглядела она великолепно.

Легко представить, какое ошеломляющее действие произвело мое появление на сцене. Взоры всех присутствующих устремились на меня.

– Ах, черт возьми! Это же Дюма! – вскричал Сюсси.

– Да, это я, собственной персоной, мой дорогой друг. Не соблаговолите ли вы представить меня этим господам? Я буду рад познакомиться с ними.

– Разумеется.

Де Сюсси взял меня за руку:

– Господа, имею честь…

Каждый вставал со своего ложа и учтиво приветствовал меня.

– А теперь, господа, – сказал я, повернувшись к тому, чей матрас мне пришлось присвоить, – позвольте мне вернуть вам ваше ложе, но при условии, что вы мне разрешите добавить к вашим пяти матрасам еще один.

Ответом мне послужило общее согласие. Я открыл дверь и через десять минут мне принесли матрас, которым я владел отныне уже на законных основаниях.

Мои новые товарищи направлялись, как и я, к перевалу Большой Сен-Бернар. Они заказали для себя два экипажа и предложили мне место в одном из них, на что я согласился. Служанке было велено разбудить нас на следующий день, в шесть часов утра. Путь предстоял долгий: от Мартиньи до монастырского приюта десять льё, но только первые семь можно проделать в повозке, а дальше дорога становится непроезжей. Каждый из нас понимал, что необходимо хорошо выспаться, так что всю ночь мы проспали мертвым сном.

Утром, в семь часов, четверо из нас уселись в узкую повозку из числа тех, которые, после того как в них кладут две поперечные доски, торжественно именуются шарабаном, а двое разместились в одной из тех небольших швейцарских колясок, что, словно крабы, передвигаются боком. На свою беду, я занял место в шарабане.

Не проехали мы и десяти шагов, как я, обратив внимание на манеру нашего возницы править лошадью, высказал ему замечание:

– Друг мой, да вы пьяны?

– Так оно и есть, но бояться нечего, хозяин.

– Отлично! По крайней мере, известно, с какой стороны ждать неприятностей.

Все шло прекрасно, пока наш путь пролегал по равнине, и мы только посмеивались, глядя, как лошадь и повозка выписывают легкие зигзаги; но когда мы, миновав Мартиньи-ле-Бур и Сен-Браншье, стали въезжать в долину Антремон и увидели узкую дорогу, круто поднимавшуюся в гору, настоящую альпийскую дорогу: с одного края над ней нависал отвесный, словно стена, склон, а у другого края тянулась глубокая пропасть, – наше веселье несколько поутихло, хотя лошадь и повозка продолжали выписывать ничуть не меньшие зигзаги, и тогда мы сделали кучеру второе замечание, прозвучавшее гораздо энергичнее первого:

– Проклятье! Вы же нас опрокинете!

Возница с такой силой стегнул кнутом лошадь, что чуть не содрал с нее шкуру, и ответил нам своим излюбленным выражением:

– Бояться нечего, хозяин.

Однако на этот раз, явно желая нас подбодрить, он прибавил:

– Ведь здесь прошел Наполеон.

– Это исторический факт, который я не собираюсь оспаривать, но Наполеон сидел верхом на муле, а его погонщик не был пьян.

– На муле!.. Что вы смыслите в этом?.. Под ним была мулица…

Лошадь летела, словно ветер, а кучер продолжал разглагольствовать; повернувшись к нам лицом, он даже не удосуживался хотя бы время от времени поглядывать на дорогу:

– Да, под ним была мулица, а свидетелем тому являлся Мартен Гроссейе из Сен-Пьера, который служил у Наполеона проводником и составил на этой службе состояние.

– Осторожнее, кучер!..

– Бояться нечего!.. Первый консул выслал ему из Парижа деньги на дом с четырьмя арпанами земли.

– Ой-ой-ой!

Это колесо нашей повозки оказалось так близко от обрыва, что Ламарк и де Сюсси, сидевшие на доске, край которой выступал за пределы шарабана, буквально повисли над пропастью глубиной в полторы тысячи футов.

Шутка принимала весьма дурной оборот. С риском покалечить себе ноги, которые могли попасть под колеса повозки, я спрыгнул с нее на землю и остановил лошадь, схватив ее под уздцы. До нас донеслись крики наших товарищей: следуя за нами во втором экипаже и ничего не понимая в той опасной игре, какую мы вели с самого начала, они сочли нас погибшими.

– Бояться нечего, здесь прошел Наполеон. Бояться нечего! – продолжал повторять кучер.

Каждое слово этого нескончаемого припева сопровождалось ударами кнута, от которого доставалось и лошади, и мне; разъяренное животное стало пятиться и вставать на дыбы, и шарабан вновь завис над ужасным ущельем. Момент был критическим; мои товарищи в шарабане понимали это лучше, чем кто бы то ни было, и потому, движимые инстинктивным чувством самосохранения, они приняли жестокое решение: кучера схватили поперек туловища, стащили с козел и бросили на дорогу, куда он тяжело рухнул, запутавшись, словно Ипполит, в вожжах, все еще остававшихся у него в руках. Лошадь, от природы обладавшая самым смирным нравом, тут же успокоилась; наши товарищи в шарабане воспользовались передышкой и спрыгнули на землю; таким образом, все мы, кроме нашего проклятого кучера, оказались на ногах и, живые и невредимые, стояли посреди дороги.

Предоставив вознице самому подниматься на ноги и управлять своей лошадью и повозкой как ему вздумается, мы продолжили путешествие пешком: это было утомительнее, но безопаснее. В два часа мы остановились на обед в Лидде, где нам предстояло, как это было заранее условлено, сменить лошадь и кучера; мы были весьма заинтересованы в соблюдении этой договоренности и потому со всем тщанием проследили за ее исполнением. Когда замена была произведена, мы продолжили путь, с умиротворением взирая на неторопливый шаг нашего четвероногого и благодушную физиономию его хозяина, который, кстати сказать, был здешним нотариусом. В итоге мы без малейших происшествий прибыли в Сен-Пьер, где проезжая дорога заканчивалась.

В окрестностях этого городка французская армия сделала свой последний привал перед переходом через перевал Большой Сен-Бернар, за которым ее ждали равнины Маренго. Местные жители показали нам, где стояла пехота, кавалерия и артиллерия, и объяснили, что пушки, снятые с лафетов и закрепленные на выдолбленных сосновых стволах, солдаты несли на руках, сменяя друг друга через каждые сто шагов. Кое-кто из местных крестьян был очевидцем этого подвига, достойного титанов, и с гордостью похвалялся, что он принимал в нем участие; эти люди помнили, как выглядел первый консул, помнили цвет его мундира и даже те несколько ничего не значащих слов, которые он обронил в их присутствии. Так я обнаружил здесь, за пределами Франции, живую и яркую память об этом человеке, который для нового поколения, никогда не видевшего его, представляется неким сказочным героем, рожденным чьим-то могучим воображением.

Этот осмотр местности закончился только в семь часов вечера. Когда мы вернулись в Сен-Пьер, небо было затянуто облаками и не оставалось сомнений, что ночью прольется дождь. Это заставило нас отказаться от первоначального намерения снова двинуться в путь и заночевать у монахов в приюте, поэтому, вернувшись в гостиницу, мы велели хозяину накрыть нам ужин и приготовить комнаты.

Но оказалось, что сделать это было непросто: в гостиницу прибыло несколько групп путешественников, которые, как и мы, не рискнув в преддверии ненастья и наступающих сумерек отправиться в горы, остались на ночлег в гостинице, завладели всеми ее номерами и уничтожили все имевшиеся в ней запасы провизии: нам шестерым достался лишь чердак и омлет.

Омлет был проглочен в одно мгновение; затем мы отправились осматривать нашу спальню.

По правде сказать, только в Швейцарии хозяину гостиницы может прийти в голову мысль положить спать добропорядочных христиан в подобной конуре: к этому времени пошел дождь, и сквозь дыры в дощатом потолке сочилась вода, ветер дул в щели неплотно закрытых ставней, а кроме них, на окнах не было никакой другой защиты от непогоды; кроме того, крысы, разбежавшиеся при нашем появлении, своей возней, звуки которой не могли не уловить такие чуткие уши, как наши, недвусмысленно заявляли о своих правах на помещение, которое мы собирались у них оспаривать, и о своем намерении вновь занять его, несмотря на наше соседство, стоит только нам задуть свечи.

При виде этого отвратительного чердака один из нас предложил рискнуть и в тот же вечер отправиться в монастырский приют. Конечно, нам предстояли три часа утомительного пути под дождем, но зато какие перспективы открывались перед нами в конце этого путешествия!.. Нас ждали великолепный ужин, тепло очага, плотные стены кельи и удобная постель.

Предложение было встречено с воодушевлением; мы спустились с чердака и послали за проводником. Когда он пришел через десять минут, мы попросили его завербовать в проводники еще двух местных жителей и раздобыть шесть мулов, пояснив, что этим же вечером рассчитываем отправиться на Большой Сен-Бернар и заночевать там в приюте.

– На Большой Сен-Бернар? Черт возьми! – с удивлением воскликнул проводник.

Затем он подошел к окну, выглянул наружу и, убедившись, что ненастье продлится всю ночь, подставил руку ветру, чтобы определить его направление, а затем, покачав головой, вернулся к нам:

– Итак, вы говорите, что вам нужны три проводника и шесть мулов?

– Да.

– Чтобы пойти этой ночью на Сен-Бернар?

– Да.

– Хорошо, вы их получите.

И, повернувшись к нам спиной, он отправился выполнять нашу просьбу.

Однако что-то в его поведении насторожило нас, вызвав легкую тревогу, и мы вернули его обратно.

– Дорога будет опасной? – спросили мы.

– Черт возьми!.. Льет дождь; но раз вы хотите идти на Сен-Бернар, мы постараемся вас туда довести.

– Вы ручаетесь?

– Человек может обещать лишь то, что в человеческих силах; мы сделаем все возможное; однако, если вы позволите дать совет, возьмите шестерых проводников, а не трех.

– Ну что ж, пусть будет шестеро; но вернемся к грозящей нам опасности: какова она? Мне кажется, что осень еще не настолько поздняя, чтобы надо было опасаться лавин?

– Вы правы, но только если мы не собьемся с пути.

– Но с пути можно сбиться лишь в том случае, если выпадет снег, а двадцать шестого августа это было бы весьма странным явлением!

– О! Раз уж речь зашла о снеге, то не волнуйтесь, его будет столько, что вы увязнете в нем по колено… Посмотрите на этот моросящий дождь за окном, который кажется здесь совсем безобидным, не правда ли? Так вот, всего в одном льё от Сен-Пьера, поскольку дорога в приют идет все время в гору, дождь сменится снегом.

Он опять обернулся к окну.

– И снег повалит густыми хлопьями, – добавил он, снова повернувшись к нам.

– А! Будь что будет! Идем на Сен-Бернар!

– Однако, господа… – начал было я.

– На Сен-Бернар! Кто за то, чтобы идти ночевать на Сен-Бернар, поднимите руку!

Четверо из шестерых подняли руку. Решение было принято.

– Видите ли, – продолжал проводник, – если бы вы были горцами, я бы сказал: «Хорошо, в дорогу!» Но вы – парижане, а насколько я могу судить, парижанин – существо деликатное и боящееся холода: едва его ноги попадают в снег, он начинает дрожать от озноба.

– Что ж, мы не сойдем с мулов.

– Сказать можно все что угодно, но вы будете вынуждены так поступить.

– Ну и пусть! Идите, предупредите ваших товарищей и приведите нам мулов.

– Осмелюсь заметить, господа, что за ночные прогулки полагается платить вдвое.

– Отлично. Сколько времени вам понадобится?

– Четверть часа.

– Идите.

Едва оставшись одни, мы занялись приготовлениями к походу, призванными сделать его как можно более комфортным: каждый надел поверх того, что на нем было, имевшиеся в его распоряжении блузу, редингот или плащ и наполнил свою фляжку великолепным ромом, запасы которого имелись у г-на Суассона. Мы по-братски поделили сигары, а фосфорная зажигалка, лежавшая в красном чехле, при всеобщем одобрении перекочевала с каминной полки в карман де Сюсси. Затем, бросив в огонь все, что могло гореть, мы встали у камина, чтобы запастись теплом на дорогу.

В эту минуту вошел проводник.

– Грейтесь, грейтесь, – промолвил он, – это пойдет вам только на пользу.

– Вы готовы?

– Да, командуйте.

– Ну что ж… Тогда в путь!

Мы спустились вниз и увидели, что верховые животные уже ждут нас около порога; смеясь, мы забрались им на спину, и в порыве тщеславия каждый попытался стать во главе отряда. Но всякому, кто хоть раз в жизни сидел верхом на муле, известно, что заставить его обогнать своего собрата – одна из самых трудных задач на свете; это веселое соревнование, доставившее нам немало радости, длилось около четверти часа, настолько остро мы ощущали необходимость заранее противостоять поджидающим нас треволнениям; наконец Ламарку удалось вырваться вперед; отпустив поводья, он с помощью присущих ему талантов и собственной трости сумел пустить своего мула рысью, крича при этом:

– Бояться нечего, здесь прошел Наполеон!..

Если один мул идет рысью, то на рысь переходит весь караван, и потому проводники, идущие пешком, вынуждены переходить на бег. Однако чаще всего они питают к такому темпу передвижения неприязнь, которую им удается внушить своим животным, и тогда мул, идущий первым, каким бы горячим и резвым он ни казался, внезапно останавливается, а вслед за ним вынужденно замирает в неподвижности и весь караван, будь то люди или животные. Затем вся эта вереница постепенно приходит в движение, удлиняясь по мере того, как начавшееся оживление передается от ее головы к хвосту.

– Позвольте вам заметить, – сказал проводник Ламарка, догнав своего мула и взяв его под уздцы (он сделал это под предлогом, что дорога была скользкой, а на самом деле, из опасения, что седок вновь погонит животное рысью), – Наполеон прошел вовсе не здесь: дорога, по которой мы поднимаемся, тогда еще не была проложена; армия двигалась по противолежащему склону горы, и если бы сейчас было светло, то вы поняли бы, что за крепкие парни это были, раз они сумели пройти там с лошадьми и пушками.

Все придерживались того же мнения, и никто не возразил ни слова.

– Господа, снег! Наш проводник оказался пророком, – воскликнул кто-то из нас.

И в самом деле, поскольку подъем продолжался уже около получаса, холод становился все сильнее и сильнее, и те осадки, которые над равниной пролились в виде дождя, на этой высоте превратились в кристаллы льда.

– А, черт возьми! Снег двадцать шестого августа! Будет, что рассказать нашим парижанам. Господа, я полагаю, что нам следует сойти с мулов и устроить сражение в снежки в память прошедшего здесь Наполеона…

Воспоминание, рожденное этими звучащими как заклинание словами, вызвало всеобщий хохот; что же касается опасности, о которой они также могли бы напомнить, то о ней уже полностью забыли.

– Простите, господа, но я уже объяснил вам, что Наполеон прошел другой дорогой, а что касается вашего намерения устроить сражение в снежки, то я не советовал бы вам делать это. Вы потеряете время, а его у вас осталось и так немного: подумайте, ведь через четверть часа станет так темно, что вы не сможете править мулами.

– Что ж, наши мулы будут править нами.

– И лучшее, что вы тогда сможете сделать, это полностью довериться им. Видите ли, Господь предопределил предназначение всего на свете: парижанина он создал для Парижа, а мула – для гор. Я всегда это говорю моим путешественникам. Предоставьте свободу вашим верховым животным, предоставьте им свободу. Пока мы находимся на равнине Пру, особой опасности еще нет, но едва мы перейдем мост Нюдри, как тропа станет такой узкой, что на ней впору выступать канатному плясуну, а выпавший снег сделает ее едва заметной, поэтому я советую вам положиться на ваших мулов и ни о чем не беспокоиться.

– Браво! Хорошо сказано, проводник. Однако пора уже выпить по глотку!

– Остановка!

Каждый из нас отпил из своей фляжки и передал ее своему проводнику. В горах принято пить из одного стакана и одной фляжки: кому придет в голову брезгать человеком, который, возможно, через шесть шагов станет твоим спасителем.

Ром согрел нас, мы вновь развеселились, и, хотя ночь становилась все темнее, а снег повалил еще гуще, наш караван с шумом, смехом и песнями вновь тронулся с места.

Признаться, странное впечатление производила на меня в этом пустынном краю, среди сгущающейся тьмы и сыпавшегося с неба колючего снега, наша маленькая вереница из шести мулов, шести всадников и шести проводников, с весельем углубляющаяся в эти мрачные горы, молчаливые и внушающие страх, где не было даже эха, чтобы возвратить нам наши песни и смех. Наверное, такое чувство возникло не у меня одного, ибо мало-помалу песни стихли, взрывы смеха стали раздаваться все реже, и на смену им порой звучали проклятья. Наконец, чье-то громко прозвучавшее замечание: «Черт возьми, друзья мои, а знаете ли, здесь не жарко!» – похоже, настолько точно выразило общее мнение, что ни у кого не хватило духу оспорить эти слова.

– Давайте выпьем еще по глотку и выкурим по сигаре! – предложил кто-то.

– Браво! Кому пришла в голову эта замечательная мысль?

– Мне, Жюлю Тьерри де Ламарку.

– Когда мы доберемся до приюта, все в один голос выразят вам свою признательность.

– За дело! Де Сюсси, дайте нам фосфорную зажигалку!

– А, проклятье! Господа, мне придется вынуть руки из-под мышек, где им так тепло, что они хотели бы там остаться. Кто-нибудь подойдите и возьмите зажигалку у меня в кармане.

Один из проводников оказал нам эту услугу; его товарищи раскурили свои трубки от фосфорной зажигалки, мы зажгли свои сигары от их трубок и вновь двинулись в путь; тьма была такой густой, что мы не видели в ней друг друга, а различали лишь светящиеся концы сигар, зажатых во рту и всякий раз ярко вспыхивавших при очередной затяжке.

На этот раз больше не слышалось ни песен, ни веселых криков; ром уже не оказывал на нас своего благотворного влияния; полнейшая тишина царила над всем караваном, ее нарушали лишь наши проводники, время от времени то жестом, то голосом подбадривавшие своих верховых животных.

И правда, ничто вокруг нас не располагало к веселью: становилось все холоднее, снегопад усиливался, темнота ночи нарушалась лишь неким белесым и тусклым отсветом; дорога все больше сужалась, и местами на ней встречались такие завалы из камней, что наши мулы были вынуждены идти в обход по едва заметным тропинкам, проложенным по самой кромке обрыва, о глубине которого мы могли судить лишь по глухому рокоту Дранса, бежавшего внизу; к тому же шум потока, слабевший с каждым нашим шагом, доказывал, что пропасть становится все более глубокой и обрывистой. По тому, сколько снега скапливалось на шляпе и одежде товарища, едущего впереди, можно было догадаться, что и сам ты засыпан снегом ничуть не меньше. Впрочем, даже сквозь одежду мы ощущали леденящее соприкосновение со снегом, хотя она и не так быстро намокала от него, как под дождем. Наконец тот, кто ехал во главе колонны, остановился.

– Проклятье! – воскликнул он. – Я совсем закоченел и потому пойду пешком.

– Я ведь вас предупреждал, что вы будете вынуждены спешиться, – заметил проводник.

Действительно, каждый из нас испытывал необходимость согреться, передвигаясь пешком. Мы слезли с мулов, и, поскольку в темноте легко было сбиться с дороги, проводники посоветовали нам держаться за хвосты мулов, которые, таким образом, приносили бы двойную пользу, отчасти сберегая наши силы и прокладывая нам путь. Мы тщательно выполнили этот маневр, ибо прекрасно понимали, что другого выхода, как положиться на инстинкт наших четвероногих и прозорливость их погонщиков, у нас нет.

Именно в эту минуту я осознал, насколько правдив был рассказ Бальма: я чувствовал ту самую головную боль, о какой он мне говорил, то же головокружение, ту же слабость, и меня вдруг охватило неодолимое желание уснуть, которому я, сидя в седле, несомненно уступил бы и противостоять которому могла лишь необходимость шагать. Вероятно, даже наш доктор, г-н Карон, испытывал нечто подобное, ибо он предложил сделать остановку.

– Вперед, господа, вперед! – с живостью отозвался наш проводник. – Предупреждаю, что тот, кто сейчас остановится, не сможет заставить себя снова пуститься в путь!

В его голосе звучала такая глубокая убежденность, что мы без малейших возражений пошли дальше. Кто-то из нас, не знаю, кто именно, даже попытался вернуть наше прежнее веселое расположение духа, прибегнув к тем магическим словам, которые до тех пор всегда производили на нас должное действие: «Бояться нечего, здесь прошел Наполеон!» Но на этот раз шутка не достигла цели: никто не рассмеялся в ответ и непривычная тишина, какой она была встречена, сделала ее более унылой, чем бывает жалоба.

Так, увлекаемые нашими мулами, мы шли около получаса, машинально переставляя ноги, по колени проваливаясь в снег; холодный пот заливал нам глаза.

– Дом! – вдруг вскричал де Сюсси.

– О!

Мы выпустили из рук хвосты мулов, удивляясь, что наши проводники ни словом не обмолвились об этой остановке на нашем пути.

– Позвольте, – сказал старший проводник, – значит, вы не знаете, что это за дом?

– Будь это даже приют дьявола, мы войдем туда, раз там можно стряхнуть с одежды этот проклятый снег и ступить ногами на твердую землю.

Войти в этот дом было тем проще, что в нем не было ни дверей, ни ставней. Мы закричали, но никто нам не ответил.

– Да уж, кричите, кричите, – промолвил проводник, – и считайте, что вам повезет, если вы сможете разбудить тех, кто там спит!..

В самом деле, на наши крики никто не отозвался, дом выглядел пустым, но, каким бы открытым всем ветрам он ни казался, в нем можно было укрыться от снега, и мы решили какое-то время переждать там непогоду.