Текст книги "Путевые впечатления. В Швейцарии. Часть первая"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

«Но, сударь, я ведь не люблю вас!»

«Я прошу вас не о любви…»

«Но, подумайте, это же насилие».

«Называйте это как хотите!..»

«О, вы не такой жестокий, каким притворяетесь. Вы сжалитесь над женщиной, которая умоляет вас на коленях!»

Она бросилась к моим ногам.

«А вы пожалели меня, когда я на коленях молил вас?»

«Но ведь я женщина, а вы мужчина…»

«Разве я меньше страдал тогда?»

«Умоляю вас, сударь, верните мне эти письма, ради Бога…»

«Я уже не верю в Бога…»

«Во имя вашей прошлой любви ко мне».

«Она угасла».

«Во имя того, что вам дороже всего на свете».

«Я никого и ничего больше не люблю».

«Хорошо, делайте с этими письмами что хотите, – сказала она, вставая, – но тому, что вы требуете, не бывать».

И она выбежала из комнаты.

«У вас есть время до завтрашнего дня, сударыня! – крикнул я ей с порога. – Я жду ровно до десяти часов, в пять минут одиннадцатого будет слишком поздно».

На следующий день, в половине десятого, Каролина вошла в мою спальню и приблизилась к кровати.

«Я здесь», – сказала она.

«И что же?»

«Делайте со мной что хотите, сударь».

Четверть часа спустя я встал, подошел к секретеру и, взяв одно письмо из ящика, где хранилась вся ее переписка, отдал его Каролине.

«Как? – спросила она, бледнея. – Только одно письмо?..»

«Остальные вам будут вручены таким же образом, сударыня. Когда вы захотите взять еще одно письмо, вы придете за ним…»

– И она пришла?! – вскричал я, прерывая монаха.

– Да, она приходила два дня подряд…

– А на третий?

– Отравилась угарным газом вместе с Эмманюэлем.

XVI
АВЕНТИКУМ

Следующим утром, едва рассвело, мы направились к часовне святого Бруно, стоящей в полульё от монастыря Ла-Гранд-Шартрёз, на вершине остроконечного утеса; она заслуживает внимание лишь благодаря живописному виду, который открывается оттуда на окрестности, и своему необычному местоположению. Ее внутренние стены расписаны скверными фресками с изображением шести генералов ордена, а снаружи, над входом, высечена надпись, последние строки которой кажутся мне совершенно непонятными; эту надпись я в точности привожу ниже:

SACELLUM SANCTI BRUNONIS[43]43
  Часовня святого Бруно (лат.).


[Закрыть]

HIC EST LOCUS IN QUO GRATIANOPOLITANUS ЕР I SCOPUS VIDITDEUM

SIBIDIGNUM CONSTRUENTEM HABITACULUM.[44]44
  На этом месте епископ Грационопольский узрел Бога, возводящего себе достойное обиталище (лат.).


[Закрыть]

На обратном пути мы заглянули в небольшую пещеру, где бьют два расположенных рядом родника: в первом вода почти горячая, а во втором – ледяная.

Окружающий нас ландшафт был величествен и суров; остановившись полюбоваться одной из таких живописных картин, я заметил своему спутнику, что эта местность словно нарочно создана природой, чтобы какой-нибудь художник, ничего в ней не меняя, сделал восхитительную пейзажную зарисовку. Наш проводник рассмеялся.

В моих словах не было ничего смешного, да и обращены они были отнюдь не к нему, поэтому я обернулся, желая выяснить причину такого веселья.

– О! – сказал он. – Ваше замечание напомнило мне об одном забавном происшествии.

– Случившемся где-то поблизости?

– На этом самом месте.

– Вы нам расскажете?

– Разумеется, ведь в этом нет никакой тайны: эта история приключилась с одним пейзажистом из Гренобля, приехавшим сюда писать с натуры. Однако талантливый был малый, скажу я вам! Это место ему приглянулось, и он установил здесь небольшой шалаш, забавный донельзя: представьте себе наглухо закрытую палатку с одним лишь отверстием наверху; он установил там какое-то устройство, перекрывавшее отверстие так, что дневной свет попадал внутрь только через зеркала, и уж не знаю, как это выходило, но все окрестности на расстоянии пятисот шагов отражались там в уменьшенном виде на листе бумаги; он называл это камерой, камерой…

– … обскурой?

– Да, так. Очутившись внутри этого шалаша, вы уже больше не видели ни неба, ни земли, перед глазами у вас был только окрестный пейзаж, представленный в мельчайших подробностях на листе бумаги. Деревья, камни, водопад – там отражалось все, да так четко, что в безветренную погоду я мог бы рисовать эти деревья не хуже, чем он, вот так-то. И вот однажды, когда он усердно трудился внутри своего шалаша, ему вдруг бросилась в глаза какая-то движущуяся точка в углу пейзажа. «Отлично, – сказал он, – это оживит картину». А так как ему хотелось нарисовать то, что двигалось, он стал вглядываться в это место, вглядываться, а потом принялся тереть глаза, словно не доверяя собственному зрению. Знаете, что это двигалось в углу пейзажа?

– Нет, конечно.

– Так вот, это был медведь, размером, правда, всего лишь с лесной орешек, так как дьявольское зеркало все уменьшало, но, тем не менее, за стенами шалаша он имел весьма внушительный вид. Медведь направлялся в сторону шалаша, и, по мере того, как он приближался, его изображение на бумаге становилась все больше и больше и в какой-то момент уже достигло величины грецкого ореха. И тут, Бог мой, художника обуял страх, он бросил картину, палитру с красками и кисти, помчался со всех ног в монастырь и прибежал туда полумертвым от пережитого ужаса. С тех пор он неоднократно возвращался сюда, но больше ни разу не решался отойти от жилья дальше, чем на пятьсот шагов, и вдобавок, прежде чем начать писать, он теперь всегда внимательно всматривается во все уголки своего рисунка, желая удостовериться, что там нет никакого зверя.

Я дал слово рассказать об этом любопытном происшествии своим товарищам-художникам и, в самом деле, по возвращении не преминул сдержать свое обещание. Эта забавная история имела у них величайший успех.

Вскоре мы снова подошли к стенам монастыря; однако мне не хотелось осматривать при свете дня обитель, вид которой произвел на меня такое глубокое впечатление ночью, и потому, не останавливаясь, мы спустились в Сен-Лоран-дю-Пон, где нас ждала карета; в тот же вечер мы были в Эксе, а на следующий день выехали в Женеву.

В Аннеси, пока все остальные обедали, я решил осмотреть церковь Визитации, где хранятся мощи святого Франциска Сальского; ожидая, пока мне откроют решетку клироса, я рассматривал два небольших бюста по обе стороны от нее: один – святого Франциска, а второй – святой Шанталь. В углублениях их пьедесталов, закрытых стеклом, виднелись фрагменты костей, которым верующие поклоняются как святым мощам.

Спустя несколько минут явился запыхавшийся ризничий и открыл вход на клирос; когда я вошел внутрь, мне прежде всего бросилась в глаза широкая двойная решетка, за которой находилось большое темное помещение со сводчатым потолком. Это был коридор, соединявший церковь с монастырем Визитации, а поскольку, как уже говорилось, он примыкал к клиросу, монахини могли слушать мессу отдельно от остальных верующих, оставаясь скрытыми от взоров мирян.

В раке из бронзы и серебра, стоящей на алтаре, хранятся останки святого Франциска; тело его облачено в епископские одежды, кисти рук, отлитые из воска, покрыты перчатками; одну из этих рук украшает епископский перстень; лицо святого скрыто под серебряной маской. Раку, которую оценивают в восемнадцать тысяч франков, подарили церкви в 1820 году граф Франсуа де Саль и графиня Софья, его супруга. В окрестностях Аннеси до сих пор проживает несколько родственников святого, ведь умер он сравнительно недавно – в 1625 году.

В боковой часовне стоит еще одна рака – с останками святой Шанталь, которую, скорее с оттенком вольности, чем с почтением, обычно называют матерью Шанталь. Рака с ее мощами не такая богатая и не такая массивная, как соседняя, поэтому и стоит она всего лишь пятнадцать тысяч франков. Ее преподнесла в дар церкви королева Мария Кристина, супруга Карла Феликса Савойского.

Вечером мы были уже в Женеве и, остановившись там всего лишь на одну ночь, в семь часов утра сели на пароход и поплыли по нашему прекрасному голубому озеру; в полдень я обнял и расцеловал в Лозанне моего дорогого друга г-на Пелли, а в час уже ехал по дороге в Мудон, сидя в одном из тех небольших одноконных экипажей, весьма удобных и элегантных, которые напоминают наши фиакры и дорогие наемные кареты.

Однако путешествовать подобным способом, самым приятным из всех, можно только по большим дорогам: хрупкий экипаж не выдержит тряски по проселкам; кучер, лошадь и карета обходятся в десять франков в день, но столько же стоит и обратный путь порожняком, поэтому день путешествия обойдется вам в двадцать франков; кроме того, следует учесть trinkgeld[45]45
  Чаевые. (Примеч. автора.)


[Закрыть] кучеру, сумма которых определяется щедростью путешественника и обычно увеличивается или уменьшается в зависимости от того, насколько добросовестно кучер выполнял свои обязанности. Как правило, trinkgeld составляют около сорока су в день; теперь прибавьте к этому три франка за обед, четыре – за ужин и два – за ночлег. Итого, сутки путешествия обойдутся вам в тридцать один франк, а непредвиденные расходы поднимут эту сумму до тридцати пяти франков.

А теперь, когда я так подробно рассказал о подробностях, знать которые очень важно в стране, где коренные жители полгода живут за счет того, что они заработали за другие полгода, и где хозяева гостиниц и постоялых дворов относятся к путешественникам, как к перелетным птицам, считая своим долгом вырвать у них хотя бы перышко, вернемся к маленькому экипажу, который катил по дороге из Лозанны в Мудон и сквозь кожаные шторки которого я уже начал различать дома Мудона.

В Мудоне, римском Мусдониуме, нет ничего примечательного, кроме квадратного здания тринадцатого века и фонтана шестнадцатого века; скульптурная группа, украшающая фонтан, изображает Моисея, держащего в руках скрижали с заповедями.

На обед мы остановились в Пайерне; в этом городе находится гробница королевы Берты. Гробницу обнаружили во время раскопок под сводом башни Сен-Мишель, примыкающей к старинной церкви аббатства, где, по народному преданию, находилась усыпальница королевы. Саркофаг был высечен из огромной глыбы песчаника, в котором останки вдовы короля Рудольфа превосходно сохранились. Государственный совет кантона Во, изучив протокол о вскрытии могилы и удостоверившись, что в ней действительно находятся останки королевы Берты, умершей в 970 году, приказал перевезти саркофаг в приходскую церковь и установить на нем мемориальную доску из черного мрамора, на которой начертана следующая надпись:

PIJEMEMORIJE

BERTHE,

RUD. IIBURGUND. MIN. REG. CON JUG. OPT.

CUJUS NOMEN IN BENEDIC TION EM COL US IN EXEMPT UM.

ECCLESIAS FUN DAVIT, CASTRA MU NIT,

VIAS A PERIIT, AGROS COL UIT,

PAUPERES ALU IT.

TRANSJURANJE PAT RIAL MATER ETDELICIA.

POST IX SECU LA

EJUSSEPUL. UT TRADITUR DETECTUM A.R.S. MDCCCXVIII

BENEFICIOR. ERGA PATRES MEMORES, FI LI I RITE RESTA URA VERE.

S. P. Q. VAUDENSIS.

To есть:

БЛАЖЕННОЙ ПАМЯТИ БЕРТЫ,

БЛАГОРОДНЕЙШЕЙ СУПРУГИ РУДОЛЬФА //, КОРОЛЯ МАЛОЙ БУРГУНДИИ.

ПАМЯТЬ ЕЕ БЛАГОСЛОВЕННА,

И ПРЯЛКА ТОМУ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО.

ОНА СТРОИЛА ЦЕРКВИ, УКРЕПЛЯЛА ЗАМКИ, ПРОКЛАДЫВАЛА ДОРОГИ, ВОЗДЕЛЫВАЛА ПОЛЯ, КОРМИЛА БЕДНЫХ.

ПОКРОВИТЕЛЬНИЦА И ОТРАДА ЗДЕШНЕГО КРАЯ.

ПОСЛЕ IX ВЕКА

ЕЕ ЗАХОРОНЕНИЕ, О КОТОРОМ ГОВОРИЛИ ПРЕДАНИЯ, БЫЛО НАЙДЕНО В 1818 ГОДУ ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА.

ПРИЗНАТЕЛЬНЫЕ ЗА ЕЕ ЗАБОТЫ О ПРЕДКАХ, ПОТОМКИ БЛАГОГОВЕЙНО ЕГО ВОССТАНОВИЛИ. СЕНАТ И НАРОД КАНТОНА ВО.

Еще одна здешняя достопримечательность, вызывающая у путешественников неменьшее любопытство, – это седло королевы Берты, которое выставил на всеобщее обозрение местный трактирщик. В седле сохранилось отверстие, куда королева Берта, объезжая королевство, вставляла прялку, упомянутую в эпитафии. Предания о той эпохе сохранились в умах людей как память о золотом веке, и всякий раз, когда хотят сказать о какой-нибудь счастливой поре, говорят: «Это было во времена, когда королева Берта пряла пряжу».

Спустя два часа после отъезда из Пайерна мы прибыли в Аванш, который во времена римлян назывался Авен – т и кумом и был столицей Гельвеции; он занимал тогда площадь в два раза ббльшую, чем в наши дни. У подножия его крепостных стен причаливали лодки озера Муртен; на арене его цирка раздавалось рычание львов и сражались гладиаторы; в его термах рабыни из Индии и с берегов Нигера расчесывали надушенные волосы римских матрон и вплетали в них красные или белые ленты; на его Капитолии побежденные выражали признательность торжествующим богам своих победителей. Захваченный вихрем одного из тех политических переворотов в Риме, которые можно сравнить с подземными толчками, исходящими от

Везувия и способными по каким-то скрытым каналам докатиться до Фолиньо, разрушив его, город оказался вовлечен в смертельную распрю между Гальбой и Вителли-ем. Не зная ничего о гибели Гальбы, жители Авентикума решили сохранить ему верность, и тогда Авл Цецина, римский наместник Гельвеции, пошел маршем на город, ведя за собой легион, носивший имя Ужасный. Захватив Авентикум, он счел некоего богатого римлянина по имени Юлий Альпин главой побежденной партии и, несмотря на доказательства невиновности старика, несмотря на слезные мольбы его дочери Юлии, посвященной богине Весте и получившей прозвище Прекрасная жрица, Альпин был приговорен к смерти. Юлия не пережила своего отца. Эпитафия на надгробии, установленном над ее могилой, увековечила силу ее дочерней любви:

JULIA ALPINULA HIC JACET,

INFELICIS PATRIS IN FELIX PROLES.

EXORARE PATRIS NECEM NON POTUI;

MALE MORI IN FATISILLIERAT.

VIXI AN NOS XXIIL[46]46
  Здесь покоится Юлия Альпинула, несчастная дочь несчастного отца. Я не смогла предотвратить его кончину: ему было предопределено судьбой умереть роковым образом. Я прожила двадцать три года.* (Примен. автора.)
  * Камень с выбитой на нем надписью был куплен каким-то англичанином. (При-меч. автора.)


[Закрыть]

Авентикум был разрушен. Виндонисса, современный Виндиш[47]47
  Небольшой городок в Ааргау. (Примен. автора.)


[Закрыть], наследовал ему, и о прежней столице на время забыли. Все изменилось после смерти Тита Флавия Сабина, который поселился в этом городе, уйдя с должности сборщика налогов в Азии; он оставил после себя вдову и двух сыновей, младший из которых стал императором. Это был Веспасиан.

Едва сев на римский трон, этот благочестивый сын вспомнил о своем неприметном родном городе, оставленном им в горах Гельвеции. В один прекрасный день он вернулся туда без короны и ликторов, в нескольких стадиях от городских стен спустился с колесницы и по одной из тех дорог, какие были знакомы ему с детства, пришел в дом, где ему довелось появиться на свет; назвав себя его новым обитателям, он попросил разрешения пожить в комнате, которая в течение пятнадцати лет была его собственной. Из этих стен, в которых он вырос, не подозревая о своем великом будущем, Веспасиан провозгласил грядущее великолепие Авентикума. По его властному повелению все внезапно пришло в движение; цирк отстроили заново, и на его арене вновь раздались уже забытые звуки: рычание диких зверей и жалобные стенания жертв; новые термы, роскошнее прежних, вышли из мраморных карьеров Креволы; величественно вознесся ввысь храм в честь Нептуна, и его тосканские колонны, поддерживающие архитрав, украсили скульптурные изображения морских коней Амфитриты и мифических сирен Одиссея. И наконец, когда город вернул свой прекрасный и нарядный облик и, словно кокетка, вновь стал любоваться своим отражением в голубых водах озера Муртен, император, желая придать этому праздничному наряду законченный вид, подарил городу пояс из крепостных стен, камень для которого он велел доставить, не считаясь с расходами, из каменоломен Ноиденолекса[48]48
  Нёвшатель. (Примеч. автора.)


[Закрыть]. И вот уже во второй раз Авентикум стал столицей края, gentis caput, и этот титул он носил до правления Констанция Хлора.

В 307 году от Рождества Христова германцы вторглись на земли Гельвеции и завоевали Авентикум, где им удалось захватить огромную добычу. На вопли жителей, уводимых в рабство, поспешно явился император, ведя за собой войско, оттеснил германцев за Рейн, построил на берегах этой реки и озера город Констанц, расставил вдоль всей горной цепи, прилегающей к Ааргау, крепости и разместил в них гарнизоны, чтобы предупредить новое вторжение. Но для Авентикума помощь пришла слишком поздно; город вновь лежал в развалинах, и Аммиан Марцел-лин, проезжая через Авентикум в 355 году, то есть сорок восемь лет спустя, нашел его в полном запустении: общественные здания были почти полностью разрушены, а городские стены снесены.

Город оставался безлюдным и лежащим в руинах вплоть до 607 года, когда граф Вильгельм[49]49
  Охотно защищающий. (Примеч. автора.)


[Закрыть] Бургундский построил свой романский замок на фундаментах Капитолия императора Гальбы.

Через несколько лет, в 616 году, во время войны между Теод-Рихом[50]50
  Благородный и храбрый. (Примеч. автора.)


[Закрыть] и Теод-Бертом[51]51
  Благородный и блистательный. (Примеч. автора.)


[Закрыть], Авентикум вновь подвергся нападению; только что возведенный замок был снесен до основания, а город разрушен в такой степени, что опустевший край стали называть Юхтланд, что значит «Пустынная страна», и так продолжалось до 1076 года, когда

Буркхард, епископ Лозанны, построил новый город на развалинах прежнего и дал ему название Аванш, произведенное от античного имени Авентикум.

Нынешний город до сих пор хранит для любознательного путешественника свое прошлое, выгравированное на страницах книг из камня и мрамора. Проведя сколько-нибудь серьезное изучение, можно по уцелевшим обломкам распознать ту из двух эпох, к которым они относятся. Амфитеатр, возведенный на возвышении у края города, еще таит выдолбленное в его основании подземелье, где содержали львов; разумеется, оно относится к первой эпохе, то есть ко времени правления императора Августа. Барельеф на городской стене, запечатлевший рукопожатие гельвета и римлянина, доказывает, что она была построена вскоре после усмирения Гельвеции.

Две сохранившиеся беломраморные колонны храма в честь Нептуна относятся к эпохе императора Веспасиана. Это все, что осталось от своего рода коллегии, построенной по инициативе и на средства товарищества лодочников, о чем свидетельствует следующая надпись, высеченная на его разбитом фронтоне:

IN HONOREM DOMUS DIVINjE NA um ARUANCIARAMICI SCHOLAM DE SUO INSTRUXERUNT L. D. D. D[52]52
  В честь божественного дома моряки [рек Ааре и Сарины) построили схолу на свои средства. Место дано постановлением декурионов (лат.).


[Закрыть]

Осматривая эти колонны, я увидел на той из них, что повыше, аиста, свившего там гнездо и выкармливавшего в нем под защитой властей кантона Во своих птенцов. Угроза штрафа в семьдесят франков, установленного за убийство одной из этих птиц, внушила ему такую уверенность в собственной безопасности, что наше приближение, по-видимому, нисколько его не обеспокоило и не отвлекло от хозяйственных забот: он с важным видом, орудуя клювом и ногами, продолжал раздирать надвое несчастную лягушку, с чисто материнской справедливостью оделяя каждого из своих птенцов.

Некоторого внимания заслуживают еще несколько античных памятников: колоссальных размеров голова Аполлона, голова Юпитера и мраморный лев. Все они находятся в амфитеатре.

Что касается амфор, погребальных урн, бронзовых статуэток и монет, найденных при раскопках, то путешественник может увидеть их в доме синдика Толлера: все они снабжены табличками и со вкусом расставлены в определенном порядке. Я призываю поклонников античности с особым вниманием отнестись к небольшой статуэтке, которую простодушный магистрат выставил под названием «Парис, протягивающий яблоко». Если это действительно Парис и если все пропорции в этой фигурке соблюдены верно, то пылкая любовь Елены вполне объяснима. Судя по скульптурному изображению, прекрасное лицо – не единственный дар, каким признательная Афродита наградила фригийского пастуха.

В нескольких сотнях шагов от городских стен, слева от дороги, стоит небольшой домик, построенный на средства городской казны: в нем хранится довольно красивая мозаика, по-видимому, некогда служившая украшением купальни.

Нам хватило полутора или двух часов, чтобы осмотреть все эти достопримечательности, после чего мы отправились в Муртен.

XVII
КАРЛ СМЕЛЫЙ

Муртен вошел в анналы Швейцарии после того, как под его стенами потерпел поражение Карл Смелый, герцог Бургундский. В честь своей славной победы жители Мур-тена построили у городских ворот оссуарий для черепов и костей восьми тысяч бургундцев. Этот храм смерти простоял три века; на побелевших костях, из которых он был сложен, виднелись следы ударов, нанесенных оружием победителей, а надпись на его передней стороне возвещала об их торжестве:

DEO ОРТ. МАХ.

CAROLIINCLYTIЕТ FORTISSIMI BURGUNDIJE DUCIS EXERCITUS MURATUM OBSIDENSAB HELVETIIS CASUS HOC SUIMONUMENTUM RELIQUIT.[53]53
  Слава Господу, могущественному и милостивому. Войско доблестного герцога Бургундского, осаждавшего Муртен, разгромленное швейцарцами, оставило здесь этот памятник своего поражения. (Примеч. автора.)


[Закрыть]ANNO MCCCCLXXVI.[54]54
  Год 1476-й (лат.).


[Закрыть]

В 1798 году, когда французы вторглись в Швейцарию, отряд бургундцев разрушил это сооружение; желая уничтожить всякую память о постыдном поражении предков, солдаты побросали кости погибших в озеро, волны которого во время каждой бури выносят их на берег.

В 1822 году по распоряжению властей кантона Фрибур на месте, где некогда высился оссуарий, была возведена строгая четырехгранная колонна из камня, высотой около тридцати футов; на той ее стороне, которая обращена на дорогу, выбита новая надпись:

VICTORIAM

XXIIJUN. MCCCCLXXVI PATRUM CONCORDIA PARTAM

NOVO SIGNATLAPIDE RESPUBLICA FRIBURG.

MDCCCXXII.[55]55
  Фрибурская республика увековечивает этим новым обелиском память о победе, одержанной 12 июня 1476 года объединенными силами наших предков. 1822. (Примеч. автора.)


[Закрыть]

Если вы пожелаете одним взглядом окинуть поле битвы при Муртене, то вам следует встать шагах в ста от этого обелиска; тогда прямо перед вами откроется город, амфитеатром раскинувшийся по берегам озера, чьи волны омывают его подножие; справа предстанут высоты Гур-мельса, позади которых течет Сарина, слева – чаша озера, над которым высится, отделяя его от Нёвшательского озера, гора Вулли, сплошь покрытая виноградниками; за спиной у вас окажется крохотная деревушка Фау, и наконец, под ногами у вас будет как раз та земля, где был сыгран самый кровавый акт мрачной трилогии, главным героем которой стал герцог Карл и которая началась в Грансоне, а закончилась в Нанси.

Первое поражение показало герцогу Карлу, что если он и сохранил прозвище Смелый, то все же потерял право называться Непобедимым; на его герцогский герб легло пятно, смыть которое можно было только кровью; одна-единственная мысль, мысль о мести, заменила ему уверенность в собственных силах; его смелость осталась прежней, но вера в себя была подорвана. На доспехи полагаются, лишь если они ни разу не были погнуты. Тем не менее оскорбленная гордыня толкала герцога на губительный путь, и он ринулся навстречу буре, словно обреченный на гибель корабль, который бьется обо все утесы.

За три месяца он собрал армию столь же многочисленную, как та, что была разгромлена, но новые солдаты, завербованные – одни в Пикардии, другие в Бургундии, третьи во Фландрии, а четвертые в Артуа, – чувствовали себя чуждыми друг другу и были разобщены. В другое время удача, никогда прежде не изменявшая герцогу, сплотила бы его солдат, пробудив в них единодушную веру в него, но трудные дни уже дали о себе знать, и эти люди шли на битву, выказывая неповиновение и ропща.

Швейцарцы же, по своему обыкновению, распустили войско сразу после победы при Грансоне. Солдаты двинулись вслед за своими знаменами и разошлись по родным кантонам, ибо начался сезон отгона скота на высокогорные пастбища, и снег, тая под лучами майского солнца, призывал в горы солдат-пастухов и их стада.

И когда 10 июня 1476 года герцог Бургундский стал лагерем около деревушки Фау, находящейся у западной оконечности озера, швейцарцы смогли выставить против бургундцев лишь гарнизон в тысячу двести человек, а единственным заслоном от врага мог стать лишь небольшой городок Муртен. И потому, едва в Берне, его союзнике и собрате, стало известно о приближении герцога Бургундского, шедшего во главе всех своих войск, во все кантоны были посланы вестники, а на всех горных вершинах зажглись сигнальные костры, извещавшие о начале войны, и призыв «К оружию!» прозвучал во всех долинах.

Адриан фон Бубенберг, командовавший гарнизоном Муртена, следил за продвижением этой армии, в тридцать раз превосходившей его собственные силы, не выказывая ни малейших признаков страха. Он собрал солдат и жителей города, объяснил им, что как одни, так и другие нуждаются в данную минуту во взаимной поддержке, ибо противостоять врагу можно, лишь сплотившись в единую вооруженную семью, в которой все по-братски оказывают друг другу помощь; увидев, что его слова попали на благодатную почву, он заставил собравшихся поклясться, что они будут защищать город до тех пор, пока последний из них не окажется погребенным под его руинами. Три тысячи голосов одновременно произнесли слова клятвы, а затем вновь зазвучал один-единственный голос: Адриан фон Бубенберг в свою очередь поклялся, что прикажет убить любого, кто заговорит о капитуляции. Приняв эти меры предосторожности, он отправил в Берн письмо:

«Герцог Бургундский стоит у стен города со всем своим войском, своими наемниками-итальянцами и несколькими предателями-немцами; но господа члены магистрата, советники и жители Берна могут ничего не опасаться, и не стоит спешно идти нам на помощь и тревожить граждан нашей конфедерации. Я защищу Муртен».

В это время по замыслу герцога два крыла его армии, находившиеся под командованием великого бастарда Бургундского и графа де Ромона, окружили город. Одно крыло расположилось на дороге в Аванш и Эставайе, а второе – на дороге в Аарберг; сам герцог находился в середине и из своего великолепного шатра, построенного по его приказу на высотах Куржво, мог то ускорять, то замедлять движение этих войск, напоминая этим человека, который то распахивает, то закрывает свои объятия. Таким образом, Муртен оставался свободным лишь с одной стороны – со стороны озера, воды которого омывали стены города и по глади которого каждую ночь бесшумно скользили барки, перевозя людей, провиант и военное снаряжение.

На другом берегу Сарины, в тылу у герцога, швейцарцы подготавливали не только оборону, но и атаку. Небольшие городки Лаупен и Гюмменен были укреплены так, что могли выдержать удар врага, и под их защитой в Берне стало собираться войско Швейцарской конфедерации.

Герцог прекрасно видел, что нельзя терять время: он велел выдвинуть городу требование сдаться; комендант города ответил отказом, и тогда граф де Ромон приказал выдвинуть на позиции семьдесят больших бомбард, которые после двухчасового обстрела пробили в городской стене брешь такой ширины, что можно было идти на приступ. Бургундцы, видя, как рушится эта стена, пошли на город с криками: «Город наш!», но, приблизившись к бреши, они уперлись во вторую стену, и проломить ее оказалось гораздо труднее первой: это была живая стена, стена из железа, о которую за восемь часов разбилось пять атак одиннадцатитысячной армии графа де Ромона. Семьсот бургундских солдат погибло в ходе первого штурма, а начальник артиллерии был убит выстрелом из аркебузы.

Герцог Бургундский развернулся, словно раненый вепрь и ринулся на Лаупен и Гюмменен. Удар был так силен, что эхо его достигло Берна, жители которого какое-то время пребывали в сильнейшем страхе, видя столь близкую угрозу; власти Берна выслали на помощь двум городам отряд в шесть тысяч человек, но это подкрепление прибыло как раз в то время, когда войско герцога Карла начало отступление.

Гнев герцога был страшен. Сам оказавшись чуть ли не в ловушке между осажденными им тремя городами, герцог казался львом, мечущимся в пылающем треугольнике; никто не осмеливался дать ему совет; его военачальники, повинуясь его зову, приближались к нему с опаской, а те, кто дежурил у входа в его палатку, с ужасом слышали по ночам, как он испускает крики и крушит свои доспехи.

Десять дней безостановочно гремели пушки, пробивая бреши в крепостной стене и разрушая город, но стойкость горожан не ослабевала ни на минуту. Два штурма, возглавленных лично герцогом, были отбиты; дважды Карл Смелый взбирался на пролом в крепостной стене, и дважды ему пришлось оттуда спуститься. Адриан фон Бубенберг был вездесущ, и казалось, что частичка его души вселилась в тело каждого его солдата; вечерами же, после того, как весь день ему приходилось отбивать яростные атаки врага, он писал своим союзникам:

«Господа, не спешите и будьте покойны: пока в наших жилах останется хоть капля крови, мы будем защищать

Муртен».

Тем временем жители кантонов двинулись в путь и стали соединяться в отряды. Уже прибыли добровольцы из Оберланда, Ури, Бьена, Ааргау и Энтлибуха; вскоре к ним присоединился граф Освальд фон Тирштейн, который привел с собой людей из владений эрцгерцога Сигизмун-да; граф Людвиг фон Эптинген, имевший под своим началом отряд, выставить который обещал Страсбург и который он прислал, сдержав свое слово, стал лагерем под стенами Берна; наконец, в город въехал герцог Рене Лотарингский во главе трехсот конников; возле его стремени бежал медведь, который внушал ужас своим видом, но был совершенно ручным, и герцог давал ему лизать свою руку, словно это была собака.

Ждали только жителей Цюриха; они прибыли вечером 24 июня, и вместе с ними явились жители Тургау, Бадена и вольных земель.

Сил собралось столько, что их численность превосходила все ожидания властей Швейцарской конфедерации, и потому Берн был иллюминирован, а на улицах, у порогов домов, в честь прибывших выставили накрытые столы. Солдатам дали два часа на отдых, а затем, тем же вечером, вся армия конфедерации, исполненная надежды и отваги, выступила в поход, причем отряды каждого кантона распевали собственную походную песню.

Утром послышался звук колоколов: это звонили к заутрене в Гюмменене; вслед за тем армия конфедерации выстроилась в боевом порядке на обратном склоне той горы, где герцог разбил лагерь.

Авангард конфедератов возглавлял Ханс фон Хальвиль. Это был знатный и храбрый рыцарь из Ааргау, которого Берн принял в число своих граждан в знак признательности за ратные подвиги, совершенные им на службе у короля Богемии и в недавней войне венгров с турками. Под его командованием состояли горцы из Оберланда, Энтлибуха и старых лиг, а также восемьдесят добровольцев из Фрибура, которые, дабы распознавать друг друга в предстоящей схватке, срезали ветки липы и прикрепили их себе вместо султанов на каски и шляпы. Вслед за авангардом шли, возглавляя основные силы, Ханс Вальдман из Цюриха и Вильгельм Хертер, капитан отряда из Страсбурга: его сделали одним из командующих, чтобы в его лице воздать почести верным союзникам, которых он привел на помощь конфедерации. Под их началом находились войска всех кантонов, выстроившиеся вокруг своих знамен; у каждого стяга располагалась особая охрана из восьмидесяти человек, отобранных из числа самых сильных и храбрых солдат, – все они были в кирасах и вооружены пиками и секирами. И наконец, арьергард выступал под командованием Каспара Хертенштейна из Люцерна. Тысяча факельщиков, расставленных на протяжении тысячи шагов вдоль обоих флангов этой армии, освещали ей дорогу в лесу, покрывавшем склон холма, по которому она продвигалась, занимая позиции от Гюмменена до Лаупена. Объединенная армия конфедератов насчитывала от тридцати до тридцати четырех тысяч человек. Под предводительством герцога Бургундского находилось примерно столько же солдат, но лагерь герцога казался гораздо многочисленнее, ибо за его армией следовало большое число маркитантов и проституток.