Текст книги "Путевые впечатления. В Швейцарии. Часть первая"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

VIII
БИФШТЕКС ИЗ МЕДВЕЖАТИНЫ

Было уже около четырех часов вечера, когда я добрался до почтовой гостиницы в Мартиньи.

– Черт возьми! Однако долгий же к вам путь из Бе, – заметил я хозяину, поставив свой альпеншток в угол у камина и повесив на него соломенную шляпу.

– Всего лишь шесть льё, сударь.

– Да, но они равняются двенадцати французским. А сколько отсюда до Шамони?

– Девять льё.

– Благодарю. Мне нужен проводник завтра в шесть утра.

– Вы путешествуете пешком?

– Всегда.

По выражению лица хозяина я понял, что если после этих слов он и проникся некоторым уважением к силе моих ног, то явно в ущерб моему положению.

– Так вы артист, сударь? – продолжил он.

– Можно сказать и так.

– Вы намерены ужинать, сударь?

– Я делаю это ежедневно и очень обстоятельно.

И в самом деле, поскольку в Швейцарии общий стол в гостиницах обходится весьма недешево – ужин, к примеру, стоит четыре франка, причем плата вносится заранее и никаких скидок не бывает, то в целях экономии я неоднократно пытался хоть как-то сократить эту статью расходов. В итоге, после долгих размышлений, мне все же удалось найти способ примирить протесты моего сознания с суровой непреклонностью хозяев гостиниц: я принял решение вставать из-за стола не раньше, чем съем за ним на сумму в шесть франков; таким образом, ужин стоил мне всего сорок су. Однако, видя, с каким азартом я отдаюсь этому делу, и слыша мой возглас: «Официант, вторую перемену блюд!», трактирщик обычно бормотал сквозь зубы:

– Этот англичанин отлично изъясняется по-французски!

Теперь вам понятно, что хозяин гостиницы в Мартиньи не был знаком с физиогномической наукой, развитой его соотечественником Лафатером, иначе он не осмелился бы задать мне этот по меньшей мере дерзкий вопрос: «Вы намерены ужинать, сударь?»

Услышав в ответ мое решительное «да», он добавил:

– Вам повезло сегодня, сударь: у нас еще осталась медвежатина.

– Вот как! – заметил я, не так уж довольный подобным жарким. – А что, эта ваша медвежатина действительно так хороша?

Хозяин с улыбкой покачал головой сверху вниз, как бы говоря: «Отведав ее, вы уже не захотите ничего другого».

– Отлично. А в котором часу у вас общий стол?

– В половине шестого.

Я достал свои часы: они показывали лишь десять минут пятого.

– Ну что ж, – произнес я, обращаясь к самому себе, – у меня еще есть время осмотреть старинный замок.

– Возможно, сударь нуждается в ком-то, кто мог бы проводить к замку и рассказать, к какой эпохе он относится? – в ответ на мою реплику обратился ко мне хозяин.

– Благодарю, но я сам найду дорогу; что же касается исторической эпохи, в которую был возведен ваш замок, то, если не ошибаюсь, строительство его было начато в конце двенадцатого века по приказу Петра Савойского, носившего прозвище Великий.

– Сударь знаком с нашей историей не хуже нас.

Я выразил ему признательность за эти слова, ибо было очевидно, что, по его мнению, он высказал мне комплимент.

– Да, – продолжил он, – ведь у нашего городка славное прошлое; некогда он имел латинское название, пережил немало великих войн и служил резиденцией римскому императору.

– Да, – подхватил я, небрежно роняя, подобно учителю философии из «Мещанина во дворянстве», ученые фразы, – да, во времена кельтов Мартиньи назывался Октодурум, а его нынешние жители являются потомками верагров, которых упоминают Цезарь, Плиний, Страбон и Тит Ливий, даже называющий это племя полугерманцами. Примерно за пятьдесят лет до Рождества Христова Сервий Гальба, сподвижник Цезаря, был осажден в этом месте племенем седунов, а когда император Максимиан пожелал, чтобы его армия поклонялась ложным богам, это привело к мученической смерти здесь святого Маврикия и всего Фиванского легиона; наконец, когда Петронию, префекту претория, было поручено разделить Галлию на семнадцать провинций, он отделил Вале от Италии и сделал ваш город столицей Пеннинских Альп, которые должны были вместе с Дарантазией войти в состав седьмой, Вьеннской, провинции. Не так ли, любезный?

Хозяин застыл от восхищения. Увидев, что желаемый эффект достигнут, я направился к двери; хозяин, держа шапку в руках, прижался к стене, а я с гордым видом прошествовал мимо него, донельзя фальшиво напевая:

Приди, красавица…

Явись, я жду тебя!..

Не успев преодолеть и десяти ступеней, ведущих вниз, я услышал, как хозяин что есть силы крикнул слуге:

– Приготовь для этого господина третий номер.

Это был номер, в котором ночевала Мария Луиза, когда она проезжала через Мартиньи в 1829 году.

Таким образом, мое ученое педантство оправдало надежды, которые я на него возлагал. Оно доставило мне лучшую кровать в гостинице, а ведь с тех пор, как я покинул Женеву, постели, на которых я спал, причиняли мне одно огорчение.

Надо сказать, что кровати в Швейцарии состоят просто-напросто из матраца и набитого конским волосом тюфяка, поверх которого стелят, именуя ее высоким званием простыни, нечто вроде скатерти, такой короткой, что ее невозможно ни подвернуть в изножье под тюфяк, ни обернуть в верхней ее части вокруг подголовного валика, так что ноги и голова могут ею пользоваться поочередно, что правда, то правда, но вот сделать это одновременно им не удается никогда. К тому же жесткий конский волос колется через полотно, что производит на кожу путешественника примерно такое же действие, как если бы он лежал на огромной головной щетке.

Теша себя надеждой наконец-то как следует выспаться, я совершил по городу и его окрестностям полуторачасовую прогулку: этого времени хватило, чтобы осмотреть все достопримечательности бывшей столицы Пеннинских Альп.

Когда я вернулся в гостиницу, все остальные постояльцы уже сидели за столом; я бросил быстрый и тревожный взгляд на собравшихся вокруг него сотрапезников: все стулья были заняты и стояли вплотную друг к другу, места для меня не было!..

Я содрогнулся всем телом и обернулся, отыскивая хозяина гостиницы. Он стоял у меня за спиной. На лице у него застыло мефистофельское выражение. Он улыбался…

– А как же я, – спросил у него я, – как же я, несчастный?..

– Смотрите, – ответил он, указывая на небольшой отдельно стоящий стол, – смотрите, вот ваше место. Такой человек, как вы, не должен есть вместе с остальными.

О, славный житель Октодурума! А я еще смел подозревать его!..

Мой стол был сервирован изумительно. Первая перемена кушаний состояла из четырех блюд, и главное место среди них занимал бифштекс, способный посрамить своим видом прославленный английский бифштекс!..

Заметив, что мое внимание приковано к этому куску мяса, хозяин наклонился с таинственным видом к моему уху и сказал:

– Нигде больше вы не найдете ничего подобного.

– Что же это за бифштекс?

– Это филе медведя! Всего лишь филе медведя!

Лучше бы я и дальше пребывал в заблуждении, что это говяжья вырезка.

Я машинально продолжал рассматривать это хваленое кушанье, которое воскресило в моей памяти тех несчастных животных, каких я видел в своем далеком детстве: рычащих, с грязной шерстью, с цепью, продетой через кольцо в носу и удерживаемой хозяином, неуклюже танцующих и ездящих верхом на палке, подобно пастушку Вергилия; в ушах у меня вновь раздался глухой стук барабана, в который бил вожак медведей, и пронзительный звук флажолета, в который он дул; и все эти картинки детства никоим образом не возбуждали во мне страстного желания отведать хваленое мясо, лежащее у меня перед глазами. Я положил бифштекс на тарелку и по тому, с какой легкостью вилка вошла в мясо, понял, что, оно обладает, по крайней мере, тем достоинством, какое делало столь несчастными барашков мадемуазель де Скюдери.

Однако я все еще пребывал в нерешительности и переворачивал бифштекс с одной его подрумяненной стороны на другую, как вдруг хозяин, с недоумением наблюдавший за моими сомнениями, заставил меня, наконец, решиться, сказав: «Попробуйте, а потом скажете мне, как вам это понравилось».

Что ж! Я отрезал от бифштекса кусок величиной с оливку, положил на него столько масла, сколько на нем могло удержаться, и, раздвинув губы, поднес вилку к зубам, движимый скорее чувством ложного стыда, чем надеждой победить испытываемое мною отвращение. Хозяин, стоя позади меня, следил за всеми моими действиями с доброжелательным нетерпением человека, устроившего другому приятный сюрприз. Признаюсь, я и в самом деле испытал настоящее потрясение. Тем не менее, боясь ошибиться, я не осмеливался тотчас высказать свое мнение; молча отрезав еще один кусок, примерно в два раза больше предыдущего, я с теми же предосторожностями отправил его вслед за первым и, когда он оказался проглоченным, произнес:

– Как! Неужели это в самом деле медвежатина?

– Да, медвежатина.

– Не может быть.

– Клянусь честью.

– Что ж, она превосходна.

В этот миг хозяина позвали к общему столу, и он, преисполнившись уверенности, что я воздам должное его любимому блюду, оставил меня наедине с бифштексом. Он вернулся, когда три четверти бифштекса уже исчезли, и, продолжая наш прерванный разговор, сказал:

– Дело в том, что зверь, с которым вы сейчас имеете дело, был необыкновенным.

Я кивнул в знак согласия.

– Он весил триста двадцать фунтов!

– Отличный вес! – ответил я, продолжая спокойно есть.

– И поверьте мне, уложить его было нелегко.

– Охотно верю! – сказал я, отправив в рот последний кусок.

– Этот разбойник сожрал половину охотника, который его ранил.

Кусок выскочил у меня изо рта, словно его вытолкнула пружина.

– Черт вас побери! – вскричал я, повернувшись в его сторону. – Разве можно так шутить в присутствии человека, который ест!..

– Я не шучу, сударь, все обстояло именно так, как я говорю.

Я почувствовал, как в желудке у меня все перевернулось.

– Это был, – продолжал хозяин гостиницы, – бедный крестьянин из деревни Фули, по имени Гийом Мон£. Медведь, от которого теперь остался лишь тот кусочек, что лежит у вас на тарелке, повадился каждую ночь воровать у него груши, ведь эти звери не брезгуют никакой пищей. Тем не менее медведь предпочитал грушевое дерево сорта крассан. Кто бы мог подумать, что у такого зверя человеческие вкусы и он станет выбирать в саду тающие во рту груши? Но, к несчастью, крестьянин из Фули тоже из всех плодов больше всего любил именно крассаны. Сначала он решил, что это мальчишки совершают набеги на его сад, и потому достал ружье, зарядил его крупной солью и устроил засаду. Ближе к одиннадцати часам вечера со стороны горы послышалось рычание. «Смотри-ка, – подумал наш крестьянин, – в окрестностях бродит медведь». Спустя десять минут снова донесся медвежий рев, но на этот раз он раздался настолько близко и был таким громким, что Гийому явно не хватило бы времени добежать до дома, и потому он ничком бросился на землю, надеясь лишь на то, что медведь пришел за его грушами, а не по его душу. Так оно и было. Зверь показался почти тотчас в углу сада и, направившись прямо к злополучной груше, прошел в десяти шагах от Гийома; он проворно забрался на дерево, ветки которого затрещали под тяжестью его тела, и принялся так жадно поедать плоды, что Гийому стало ясно: после двух подобных визитов третий уже не понадобится. Насытившись, медведь медленно спустился с дерева, словно сожалея, что ему приходится расставаться с ним, вновь прошел мимо охотника, чье ружье, заряженное солью, в подобных обстоятельствах было совершенно бесполезно, и спокойно удалился в горы. Все это заняло около часа, но для человека этот час тянулся куда дольше, чем для медведя. Однако человек был не робкого десятка, и, глядя вслед удалявшемуся медведю, он вполголоса проговорил: «Что ж, убирайся, но так тебе это не пройдет. Мы еще встретимся».

На следующий день сосед, зашедший навестить Гийома, застал его за работой: тот распиливал на мелкие кусочки зубья вил.

«Что это ты тут делаешь?» – спросил он.

«Да так, решил позабавиться», – ответил Гийом.

Сосед взял кусочки железа, с видом знатока повертел их в руках и после минутного раздумья произнес:

«Послушай, Гийом, признайся честно, что эти железные обрезки предназначены для того, чтобы продырявить более жесткую шкуру, чем шкура серны».

«Все может быть», – ответил Гийом.

«Ты ведь знаешь, я ловкий малый, – продолжал Франсуа (так звали соседа), – так вот, если хочешь, я помогу тебе убить медведя: один человек хорошо, а два лучше».

«Как сказать», – заметил Гийом, продолжая отпиливать третий обрезок.

«Послушай, – не отступал Франсуа, – я отдам тебе целиком шкуру, и мы разделим только премию[26]26
  Правительство выплачивает премию в восемьдесят франков за каждого убитого медведя. (Примеч. автора.)


[Закрыть] и тушу».

«Я предпочитаю получить все», – сказал Гийом.

«Но ты не в силах помешать мне искать следы медведя в горах, и если я их найду, то устрою засаду на его пути».

«Это твое право».

И Гийом, закончив отпиливать третий обрезок, принялся отмерять заряд пороха вдвое больше того, какой обычно засыпают в карабин.

«Похоже, ты собираешься взять с собой солдатское ружье?» – спросил Франсуа.

«А как же! Три железных обрезка надежнее свинцовой пули».

«Ты испортишь шкуру».

«Зато убью наповал».

«И когда ты рассчитываешь отправиться на охоту?»

«Это я тебе скажу завтра».

«В последний раз спрашиваю: ты не передумал?»

«Нет».

«Предупреждаю: я иду искать следы».

«В добрый час».

«А может, все же пойдем вдвоем?»

«Каждый за себя».

«Прощай, Гийом!»

«Желаю удачи, сосед!»

Удаляясь, Франсуа видел, как Гийом засыпал двойную порцию пороха в свое ружье, зарядил в ствол три железных обрезка и поставил ружье в угол мастерской. Вечером того же дня, проходя мимо дома, он заметил Гийома, сидевшего на лавочке возле двери и спокойно курившего трубку. Франсуа снова подошел к соседу.

«Послушай, – сказал он. – Я не держу на тебя зла. Я нашел следы нашего зверя, так что ты мне больше не нужен. Однако я пришел еще раз предложить тебе действовать сообща».

«Каждый за себя», – повторил Гийом.

Все это в разговоре со мной поведал позавчера Франсуа, – пояснил хозяин гостиницы, – он сказал мне:

«Можете ли вы представить себе бедного Гийома, капитан? (Я ведь капитан городского ополчения, сударь.) А я вот так и вижу, как он сидит на скамейке перед домом, со скрещенными на груди руками и покуривая трубку, причем вижу так же ясно, как вас сейчас. И когда я подумаю… Боже мой!»

– Но что же было дальше? – спросил я хозяина гостиницы, живо заинтересовавшись этим рассказом, который пробудил во мне весь мой охотничий пыл.

– Сосед, – продолжал хозяин, – ничего не знает о том, чем занимался Гийом в тот вечер.

В половине одиннадцатого жена Гийома увидела, как он взял ружье, скрутил серый холщовый мешок, положил его под мышку и вышел из дома. Она не осмелилась спросить, куда он направляется, ибо Гийом не принадлежал к числу тех мужей, которые дают отчет женам.

Франсуа же в самом деле сумел отыскать следы медведя; он шел по ним до тех пор, пока они не привели его к саду Гийома, и, не имея права устроить засаду на землях своего соседа, он расположился в еловом лесу, находившемся на полпути между горой и садом Гийома.

Ночь была ясной, и вскоре он увидел, как его сосед вышел через заднюю дверь и направился к огромному темно-серому валуну, некогда скатившемуся с горы до самой середины сада и лежавшему теперь не более чем в двадцати шагах от грушевого дерева, а затем остановился у его подножия, осмотрелся по сторонам, проверяя, не следит ли кто-нибудь за ним, раскатал свой мешок, залез в него так, что снаружи остались только голова и обе руки, и, прислонившись к камню, до такой степени слился с ним в одно целое благодаря серому цвету мешка и своей полной неподвижности, что Франсуа, зная об его присутствии, не мог различить его. Так они провели четверть часа, ожидая появление медведя. Наконец, тот дал о себе знать продолжительным рычанием. Спустя несколько минут Франсуа увидел зверя.

Однако медведь то ли из осторожности, то ли потому, что он почуял присутствие второго охотника, не пошел своей обычной дорогой; более того, он описал дугу и, вместо того чтобы обойти Гийома слева, как это было накануне, на этот раз оказался справа от него, вне досягаемости оружия Франсуа, но на расстоянии не более десяти шагов от ружья Гийома.

Гийом не двигался. Охотник словно даже не заметил дикого зверя, которого он подстерегал и который, казалось, бросал ему вызов, пробираясь так близко от него. Медведь же, которому ветер дул навстречу, по-видимому не подозревал о присутствии врага и проворно направлялся к грушевому дереву. Но, когда он встал на задние лапы, а передними обхватил ствол дерева, открыв тем самым свою грудь, которую теперь уже не защищали его мощные плечи, со стороны валуна внезапно блеснула короткая вспышка света, и вся долина наполнилась грохотом выстрела из ружья, заряженного двойной порцией пороха, и рыком смертельно раненного зверя.

Во всей деревне, вероятно, не найдется человека, который не слышал бы ружейного выстрела Гийома и рычания медведя.

Медведь бросился прочь и промчался в десяти шагах от Гийома, не заметив охотника, так как тот спрятал руки и голову в мешок и вновь стал неразличим на фоне камня.

Сосед наблюдал за этой сценой, стоя на коленях и опираясь левой рукой о землю, а в правой руке сжимая карабин, побледнев и затаив дыхание. А ведь он смелый охотник! Так вот, он признался мне, что в ту минуту ему хотелось лежать в своей постели, а не сидеть в засаде.

Но дело стало куда хуже, когда он увидел, что раненый медведь, описав полукруг, старается идти по своим вчерашним следам, которые вели прямо к тому месту, где прятался Франсуа. Он перекрестился, а надо сказать, наши охотники весьма набожны, препоручил свою душу Господу и проверил, взведен ли курок его карабина. Медведь был уже всего в пятидесяти шагах от него; он рычал от боли, останавливался и принимался кататься по земле, кусая раненый бок, а затем вновь продолжал свой путь.

Он неумолимо приближался и был уже не более, чем в тридцати шагах от охотника. Еще две секунды, и медведь уперся бы в ствол ружья Франсуа, как вдруг он замер на месте, с шумом втягивая ноздрями воздух, доносивший запахи со стороны деревни, издал страшное рычание и двинулся в сад Гийома.

«Берегись, Гийом, берегись!» – закричал Франсуа, бросаясь вслед за медведем.

Забыв обо всем, он думал лишь о том, как спасти друга: было ясно, что Гийому грозит смертельная опасность, если он не успеет перезарядить ружье.

Франсуа не успел сделать и десяти шагов, как раздался вопль. Это был голос человека, кричавшего одновременно от ужаса и от смертельной боли; человека, вложившего в этот крик всю силу своих легких, все свои страстные мольбы, обращенные к Господу, и призыв о помощи, адресованный людям:

«Ко мне, на помощь!..»

За этим криком Гийома не последовало ни единого стона, ни единого звука.

Франсуа уже не бежал, а летел, не чуя под собой ног, и склон горы ускорял его бег. По мере приближения к камню он все отчетливее различал чудовищного зверя, копошащегося в тени валуна; медведь топтал лапами тело Гийома и клыками рвал его на части.

Франсуа остановился в четырех шагах от животного, но медведь с таким ожесточением терзал свою добычу, что, видимо, даже не заметил человека. Франсуа не осмеливался выстрелить, поскольку его сотрясала крупная дрожь и он боялся промахнуться и попасть в Гийома, который мог быть еще жив. Охотник подобрал с земли камень и бросил его в медведя.

Зверь в ярости обернулся в сторону нового врага; они находились так близко друг к другу, что медведь встал на задние лапы, собираясь передними задушить человека; Франсуа почувствовал, как дуло его ружья уперлось в грудь медведя. Машинально он нажал пальцем на курок: раздался выстрел.

Медведь упал навзничь: пуля пробила ему грудь и раздробила позвоночник.

Оставив медведя, который пытался уползти, воя и загребая землю передними лапами, Франсуа подбежал к Гийому. Но глазам его предстал уже не человек и даже не труп. Это было кровавое месиво из костей и мяса, голова же была обглодана почти полностью.[27]27
  Я утверждаю, что этот рассказ – вовсе не страшная выдумка и я ничего не преувеличиваю: нет ни одного жителя кантона Вале, кто бы не знал об этом жутком событии, и, когда мы поднимались по долине Роны, чтобы попасть на дорогу, ведущую в Симплон, везде нам рассказывали с незначительной разницей в подробностях об этом недавнем ужасном происшествии. (Примеч. автора.)


[Закрыть]

И тогда Франсуа, заметив, что в окнах домов замелькал свет, а значит, какое-то количество жителей деревни проснулось, несколько раз подряд позвал на помощь, давая тем самым знать, где он находится. Вскоре прибежало несколько крестьян с ружьями: они вооружились, услышав крики и выстрелы. А затем и вся деревня собралась в саду Гийома.

Его жена прибежала вместе с остальными. Это была душераздирающая сцена. Все присутствующие плакали как дети.

По всей долине Роны объявили сбор пожертвований в пользу жены Гийома, и было собрано семьсот франков. Франсуа отказался в ее пользу от премии за убитого медведя и отдал ей деньги, вырученные им от продажи шкуры и мяса медведя. Ну и каждый поспешил прийти ей на помощь, чем только мог. Все хозяева гостиниц согласились открыть у себя подписной лист для пожертвований, и если вы, сударь, пожелаете внести в него свое имя…

– Еще бы! Дайте мне его поскорее!

Я как раз вносил в подписной лист свое имя и сумму своего пожертвования, когда вошел крепкий белокурый парень среднего роста: это был проводник, с которым я завтра должен был отправиться в Шамони; он пришел справиться у меня, в котором часу я намерен отправиться на следующий день в путь и какой способ передвижения я предпочитаю. Мой ответ отличался как краткостью, так и ясностью:

– В пять часов утра, пешком.