Текст книги "Путевые впечатления. В Швейцарии. Часть первая"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

VI
НОЧНАЯ РЫБНАЯ ЛОВЛЯ

В полдень мы прибыли в Вильнёв.

Вильнёв, который римляне называли Пеннилукусом, расположен на восточной оконечности Женевского озера. Рона, спускающаяся с перевала Фурка, где находятся ее истоки, течет в получасе пути от этого городка и, исполняя роль естественной границы кантона Во, который, однако, вклинивается еще на пять льё за пределы ее русла, отделяет его от кантона Вале. Экипаж, поджидавший пассажиров парохода, в тот же вечер должен был доставить их в Бе, где приезжие обычно останавливаются на ночлег. Двигаясь по суше, я обогнал пароход на целый час, и это позволило мне успеть почти бегом добраться до того места, где темная, мутная от песка Рона двумя рукавами впадает в озеро, чтобы оставить в нем весь свой ил и, уже чистой и прозрачно-голубой, вновь появиться на свет около Женевы, пронеся свои воды по всей длине озера.

Когда я вернулся в Вильнёв, экипаж уже готов был тронуться в путь; пассажиры заняли свои места, а мне как отсутствующему было предоставлено самое, как всем казалось, неудобное место, хотя я и сам выбрал бы его, считая самым лучшим. Меня посадили впереди рядом с кондуктором, где ничто не защищало нас от прохладного вечернего ветра, но где также ничто не мешало мне любоваться пейзажем.

В голубоватой дымке таяли Альпы, и на их фоне открывался изумительный вид на долину, которая выходит к озеру, имея в этом месте ширину около двух льё, а затем, уходя в горы, сужается до такой степени, что около Сен-Мориса проход через нее могли бы перекрыть ворота, так сильно зажата она с одной стороны горами, а с другой – Роной. То на правом, то на левом берегу реки через каждые пол-льё появлялись и тут же исчезали из виду прелестные водуазские и валлийские деревушки. Мы мчались так быстро, что невозможно было подметить ни одной подробности, за исключением той смелости, с какой они расположились на горных склонах: одни – готовые вот-вот соскользнуть с крутого косогора, засаженного виноградными лозами, другие – прилепившись на широких уступах, в окружении темных елей, напоминая птичьи гнезда, спрятавшиеся в ветвях деревьев; третьи – нависая прямо над пропастью и не позволяя взору отыскать даже следа тропинки, ведущей к ним. На заднем плане виднелись величественные вершины: слева – Дан-де-Моркль, багрово-красная, словно кирпич, только что вышедший из горнила печи, высотою в 7 590 футов, а справа – ее сестра, Дан-дю-Миди, вознесшая свой белый от снега пик под самые облака, на высоту 8 500 футов; в последних отблесках заката, придававшего их краскам неповторимое своеобразие, обе вершины выделялись на фоне ярко-голубого неба: Дан-дю-Миди своим нежно-розовым оттенком, а Дан-де-Моркль – густым кроваво-красным цветом. Вот какими изумительными картинами наслаждался я в наказание за свое опоздание, в то время как пассажиры, сидевшие в наглухо зашторенной карете, радовались, что внутрь не проникает холодный воздух, которого я совсем не замечал и в дуновениях которого передо мной представала эта сказочная страна.

В сумерках мы прибыли в Бе. Карета остановилась у порога одной из тех очаровательных гостиниц, какие можно встретить только в Швейцарии; напротив стояла церковь, фундаменты которой, как и фундаменты большинства исторических религиозных зданий кантона Вале, были, похоже, заложены, если судить по сохранившимся деталям романского стиля, первохристианами.

Ужин уже ждал нас. Нам подали такую изумительную на вкус рыбу, что мы заказали ее и на завтрак. Я рассказываю об этом незначительном эпизоде лишь потому, что, благодаря этому заказу, мне удалось познакомиться с совершенно неизвестным мне до того способом рыбной ловли, увиденным мною только в кантоне Вале.

Едва я высказал свое пожелание относительно завтрака, как хозяйка гостиницы позвала парня лет восемнадцати-двадцати, явно служившего здесь в одном лице и посыльным, и помощником повара, и чистильщиком обуви. Он явился сонный на вид и получил от хозяйки приказ (несмотря на весьма выразительное позевывание, единственное проявление недовольства, на какое осмелился этот бедный малый) поймать несколько форелей на завтрак приехавшему господину – и с этими словами она указала на меня пальцем. Морис (так звали рыбака), обернувшись, посмотрел на меня с таким невыразимым упреком, и во взгляде его читалась такая лень, что я почувствовал волнение при мысли о том, какую борьбу пришлось ему выдержать, чтобы подчиниться приказу и не впасть при этом в отчаяние.

– Однако, – заметил я, – если рыбная ловля доставит слишком много хлопот этому малому (физиономия Мориса буквально расцветала на глазах по мере того, как моя речь принимала благоприятный для него оборот), если, повторяю, эта рыбная ловля…

Хозяйка перебила меня:

– Вот еще! Подумаешь! Дело-то всего на час: река в двух шагах отсюда. Ну-ка, лентяй, возьми свой фонарь и свою серпетку, – добавила она, обращаясь к Морису, вновь впавшему в состояние вялой покорности, свойственной людям, которые обязаны в силу своего положения повиноваться, – и поспеши.

«Взять свой фонарь и свою серпетку», чтобы пойти на рыбную ловлю!.. О, с этой минуты Морис был обречен, ибо меня охватило непреодолимое желание увидеть рыбную ловлю, на которую идут так, будто собираются вязать хворост.

Морис вздохнул: он справедливо рассудил, что ему больше не на кого надеяться, кроме Господа, а Господь так часто отказывал ему в помощи в подобных обстоятельствах, что вряд ли и сейчас сотворил бы ради него чудо.

И он с энергией, которую ему придавало отчаяние, схватил серпетку, висевшую среди кухонной утвари, и фонарь такой странной формы, что его следует описать отдельно.

Это был шаровой колпак из рога, круглый, как те лампы, какие у нас вешают под потолком в будуарах или спальнях, с приделанной к нему жестяной трубкой длиной в три фута, такой же формы и толщины, как палка от метлы. Поскольку этот шар был плотно закупорен, воздух к масляному фитилю, горевшему внутри него, поступал только через верхнее отверстие трубки, и фонарь не могли погасить ни ветер, ни дождь.

– Вы, стало быть, идете? – спросил меня Морис, взяв все необходимое и увидев, что я собираюсь последовать за ним.

– Разумеется, – ответил я. – Такая рыбная ловля представляется мне весьма занимательной…

– Да уж, – пробурчал он сквозь зубы, – необыкновенно занимательно наблюдать за тем, как бедный парень барахтается по пояс в воде в тот час, когда ему следовало бы спать, по шею зарывшись в сено. А не хотите тоже взять фонарь и серпетку? Тогда вы примете участие в рыбной ловле, и это будет еще занимательней.

Возглас: «Ты еще здесь, ротозей!», донесшийся из соседней комнаты, избавил меня от необходимости ответить отказом на это предложение, в котором было столько же горькой иронии, сколько и желания предоставить мне возможность приятно провести время. В ту же минуту послышались шаги хозяйки гостиницы; ее появление сопровождалось глухим ворчанием, которое не обещало замешкавшемуся парню ничего доброго. Он, видимо, и сам понял это, ибо, опережая дальнейшее развитие событий, быстро распахнул дверь, выскочил наружу и, не дожидаясь меня, захлопнул ее за собой, настолько ему не терпелось обрести между своей ленью и гневом нашей милейшей хозяйки преграду в виде деревянного полотна в два дюйма толщиной.

– Это моя вина, – сказал я, открыв дверь и взглядом провожая свет фонаря, быстро удалявшийся и видневшийся уже в сорока шагах от меня, – это я задержал бедного парня своими расспросами по поводу рыбной ловли. Прошу вас, не браните его.

И я со всех ног бросился вслед за огнем фонаря, грозившим вот-вот исчезнуть.

При этом мной настолько владел страх потерять из виду свой драгоценный маяк, что я смотрел на него не отрываясь, а потому, не успев сделать и десяти шагов, споткнулся о свисавшие цепи нашей кареты и со страшным шумом растянулся посреди дороги, в конце которой горела моя путеводная звезда. Это падение, звук которого достиг ушей Мориса, не только не остановило его, а казалось, побудило его ускорить свой бег, ибо он понимал, что теперь ему следует опасаться гнева не только хозяйки, но и моего. Злополучный фонарь напоминал блуждающий огонек, настолько быстро он удалялся и так сильно подпрыгивал, удаляясь. Из-за падения я потерял около минуты, считая время, потраченное на то, чтобы встать и на ощупь определить, все ли кости у меня целы. Тем временем Морис значительно опередил меня, и я уже стал терять надежду догнать его; раздосадованный падением, испытывая боль от вынужденного соприкосновения моих коленей и левой скулы с мостовой, я сознавал необходимость двигаться медленнее, если в мои намерения не входило вновь оказаться в таком же плачевном положении. Эти отрывочные беспорядочные мысли, этот стыд, эта боль, кровь, ударившая мне в голову, вывели меня из себя: я остановился посреди дороги, топая ногами и выкрикивая звучным, хотя и взволнованным голосом, грозные слова, на которые я возлагал свою последнюю надежду:

– Черт побери, Морис, да подождите меня, наконец!

По-видимому, отчаяние придало этому короткому, но энергичному приказу оттенок угрозы, ясно прозвучавший в ушах Мориса, ибо он немедленно остановился, и замерший вместе с ним фонарь приобрел вид неподвижной звезды.

– Черт возьми! – произнес я, приближаясь к нему, предусмотрительно вытянув руки перед собой и осторожно нащупывая ногами дорогу. – Странный вы человек. Вы же слышали, как я упал… Удар был такой силы, что могла треснуть здешняя мостовая, и все потому, что я ничего не вижу в темноте, а вы лишь быстрее помчались прочь, унося с собой фонарь. Посмотрите-ка сюда (я указал ему на свои порванные штаны)! И сюда взгляните (я обратил его внимание на свою исцарапанную щеку)! И этот ужасный урон я понес из-за цепей от кареты, которые вы протянули перед входом в гостиницу; это неслыханно! По крайней мере, следовало бы поставить там фонарь. Смотрите, смотрите! Ну что, хорош я, не правда ли?..

Морис осмотрел все мои раны, выслушал все мои жалобы и, когда я закончил отряхивать пыль, покрывавшую мою одежду, и извлек с дюжину мелких камушков, мозаичным узором впившихся в складки моих ладоней, произнес:

– Вот что значит отправиться на рыбную ловлю в половине десятого вечера.

И он невозмутимо отправился дальше.

В этом эгоистичном ответе была доля истины, так что я не счел себя вправе оспаривать приведенный вывод, хотя он показался мне уязвимым сразу с нескольких сторон. Итак, минут десять мы шли в полнейшем молчании, в кругу дрожащего света, отбрасываемого злосчастным фонарем. Затем Морис остановился.

– Вот мы и пришли, – сказал он.

И в самом деле, в глубине небольшого оврага шумела речка, берущая свое начало на западном склоне горы

Шевиль. Спускаясь вниз и пересекая дорогу, она текла под мостом, очертание которого я стал различать, и впадала в Рону, находившуюся всего в двухстах шагах от нас.

Пока я делал эти наблюдения, Морис занялся своими приготовлениями. Они состояли в том, что он снял башмаки и гетры, стянул с себя штаны и высоко поднял рубашку, закатав ее и приколов булавками к подолу своей широкой куртки. В этом нелепом наряде он словно сошел с картин Гольбейна или Альбрехта Дюрера. В то время как я его рассматривал, он повернулся ко мне.

– Не желаете ли последовать моему примеру? – спросил он.

– Вы, стало быть, войдете в воду?

– А как же иначе вы получите форель к завтраку, если я не добуду ее для вас?

– Но я-то не хочу ловить рыбу!

– Но вы пришли, чтобы посмотреть, как это делаю я, не так ли?

– Разумеется.

– Тогда снимите штаны. Если, конечно, вы не предпочитаете остаться в них; впрочем, поступайте, как знаете. О вкусах не спорят.

И с этими словами он стал спускаться по каменистому и обрывистому склону в овраг, по дну которого, грохоча, бежала речка и где должна была происходить наша необыкновенная рыбная ловля.

Нетвердой походкой я последовал за ним: камни осыпались у меня из-под ног, и мне приходилось цепляться за своего проводника, который прочно стоял на ногах и держался прямо, словно альпеншток. Нам предстояло пройти около тридцати шагов по этой крутой и ненадежной тропе. Морис понял, какие усилия понадобились бы мне, чтобы проделать этот путь без его помощи.

– Держите фонарь, – сказал он, обращаясь ко мне.

Я не заставил себя долго упрашивать. И тогда освободившейся рукой он схватил меня за предплечье с силой, какую я не ожидал обнаружить в этом тщедушном теле, силой горца, какая позднее встречалась мне в подобных обстоятельствах у десятилетних детей, и повел, поддерживая, по этому опасному спуску. Инстинкт умелого и надежного проводника возобладал в нем над чувством неприязни, которое он питал ко мне до этого, и только благодаря его помощи я благополучно добрался до берега речки. Я опустил в нее руку: вода была ледяной.

– Вы что, войдете туда, Морис? – спросил я.

– Разумеется, – ответил он, взяв у меня из рук фонарь и вступив одной ногой в поток.

– Но вода же ледяная! – воскликнул я, удерживая его за руку.

– Она вытекает из льдов в полульё отсюда, – ответил он мне, даже не поняв истинного смысла моего восклицания.

– Но я не хочу, чтобы вы входили в такую воду, Морис!

– А разве вы не сказали, что хотите на завтрак форель?

– Да, конечно, я это сказал, но мне не было известно, что, ради того чтобы я мог позволить себе эту причуду, какой-то человек… вы, Морис, должны будете по пояс погружаться в ледяную воду, рискуя умереть через неделю от воспаления легких. Ну же, выходите из воды, Морис, выходите!

– А что скажет хозяйка?

– Это я беру на себя. Пойдемте отсюда, Морис, пойдемте скорее!

– Это невозможно, – возразил Морис.

И он опустил в речку вторую ногу.

– Почему невозможно?

– Да ведь не только вам нравится форель. Не знаю даже почему, но все путешественники любят форель, эту отвратительную рыбу, в которой полно костей! Да что уж там, о вкусах не спорят.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу этим сказать, что если не вы, то кто-то другой попросит подать к столу форель, и раз уж я здесь, то лучше займусь-ка, не мешкая, рыбной ловлей. Знаете, некоторым путешественникам, к примеру, нравится мясо серны, и они говорят порой: «Завтра вечером, вернувшись из соляных копий, мы хотели бы отведать за ужином мясо серны». Серны! У них ужасное мясо черного цвета! Это то же самое, что есть мясо козла. Впрочем, что мне за дело! И когда они говорят так, хозяйка зовет Пьера, как она позвала Мориса, стоило вам сказать: «Я хочу поесть форели», – ведь Пьер здесь за охотника, как я за рыбака, – и говорит ему: «Пьер, мне нужна серна», так же как она сказала мне: «Морис, мне нужна форель». Пьер отвечает: «Хорошо», берет карабин и в два часа ночи выходит на охоту. Он преодолевает ледники, в расщелинах которых может исчезнуть целая деревня, лезет на скалы, где вы раз двадцать сломали бы себе шею, судя по тому, как вы только что спускались с этого обрыва, и, наконец, в четыре часа дня возвращается с добычей на плечах. И так будет продолжаться до тех пор, пока однажды он не останется в горах навсегда!

– Как так?

– А вот так: Жан, предшественник Пьера, разбился насмерть, а Жозеф, который был рыбаком до меня, умер от той самой болезни, что вы сейчас называли, от воспаления… Но что поделаешь, это не мешает мне ловить форель, а Пьеру – охотиться на серн.

– Но я слышал, – с удивлением произнес я, – что те, кто занимается этим, находят удовольствие в своих занятиях, удовольствие, перерастающее в непреодолимую потребность; что есть рыбаки и охотники, которые с радостью, как на праздник, идут навстречу опасностям, проводят в горах ночи напролет, подстерегая в засаде серн, ночуют на берегу рек, чтобы иметь возможность забросить невод, едва настанет рассвет; разве это не так?

– О да, конечно! – ответил Морис с глубокомысленной интонацией, на какую я считал его неспособным. – Да, это правда, есть и такие, как вы говорите.

– И кто же это?

– Те, что охотятся и рыбачат для себя самих.

Я опустил голову на грудь, не сводя глаз с этого человека, который только что дал мне, сам того не подозревая, еще одно горькое доказательство человеческой несправедливости. Стало быть, и в этих горах, в этих Альпах, в этой стране снежных вершин, орлов и свободы, неимущие тоже вели великую тяжбу против имущих, не имея надежды выиграть ее. И здесь тоже были люди, выдрессированные, словно баклан или охотничья собака, приносить своим хозяевам рыбу или дичь в обмен на кусок хлеба.

Все это было так странно: что мешало этим людям охотиться и рыбачить для себя самих? Привычка повиноваться… Самые большие препятствия свободе чинят как раз те самые люди, кого она хочет сделать свободными.

Тем временем Морис, совершенно не подозревая о том, в какие размышления погрузил меня его ответ, зашел в речку по самый пояс и приступил к рыбной ловле способом, о каком до этого я не имел ни малейшего понятия и какой едва ли счел бы возможным, если бы не увидел происходящее собственными глазами. Наконец-то я понял, для чего ему служили те орудия, какими он запасся вместо удочки или сетей.

В самом деле, с помощью фонаря с его длинной трубкой он осматривал дно речки, в то время как через верхнее отверстие трубки, выступавшее над водой, внутрь рогового шара поступал воздух, необходимый для поддержания горения. В итоге на дно реки падал широкий круг тусклого дрожащего света, слабеющий по мере удаления от центра. Подобно бабочкам и летучим мышам, которые тянутся к огню, форель, попавшая в этот световой круг, тотчас же подплывала к шару и, натыкаясь на него, начинала безостановочно кружить рядом с ним. И тогда Морис слегка поднимал левую руку с фонарем, и странные мотыльки, словно загипнотизированные светом, следовали за его движением, а потом, едва форель появлялась на поверхности воды, он правой рукой, вооруженной серпет-кой, бил рыбу по голове и всякий раз так ловко, что, оглушенная силой удара, она падала на дно, а затем всплывала, окровавленная и умирающая, чтобы тут же исчезнуть в мешке, висевшем на шее у Мориса, словно охотничья сумка. Я был ошеломлен: мои замечательные умственные способности, которыми я так гордился всего несколько минут назад, оказались посрамлены: было совершенно очевидно, что если бы я еще накануне оказался на необитаемом острове, где не было бы иного пропитания, кроме форели, плавающей на дне реки, а для рыбной ловли у меня имелись бы лишь фонарь и серпетка, то эти мои замечательные умственные способности, вполне вероятно, не помешали бы мне умереть от голода.

Морис не догадывался, какое восхищение внушил мне образ его действий: мой восторг рос с каждой минутой, получая все новые доказательства его ловкости. Словно хозяин собственного плавучего садка, он выбирал самые достойные на его взгляд экземпляры форели, безнаказанно позволяя кружиться рядом с фонарем всякой мелюзге, казавшейся ему недостойной быть сваренной в пряном соусе.

И в конце концов я не смог утерпеть. Я снял штаны, сапоги и носки и, подражая Морису, во всех подробностях повторил его нелепое одеяние рыбака, а затем, не думая о том, что температура воды едва ли превышает два градуса, не обращая внимания на осколки камней, режущие мне ноги, выхватил серпетку и фонарь из рук моего проводника. Дождавшись появления превосходной форели, я с теми же предосторожностями, какие у меня на глазах пускал в ход мой предшественник, заставил ее подняться на поверхность и, когда мне показалось, что она находится в пределах досягаемости, из боязни упустить ее нанес ей по спине удар, которым можно было бы расколоть полено.

Бедная рыба распалась на две половины.

Морис взял форель в руки, мгновение смотрел на нее, а потом с презрением отбросил в воду, промолвив:

– Эта форель испорчена.

Испорченную или нет, но я твердо намеревался съесть именно ее, а не какую-нибудь другую; поэтому я вновь выловил две эти половинки, уплывавшие в разные стороны, и вышел на берег, что было сделано вовремя: я дрожал всем телом, а зубы мои стучали от холода.

Морис последовал за мной. У него была своя доля улова: за три четверти часа он сумел выловить восемь форелей.

Мы оделись и быстро пошли по тропинке к гостинице.

«Черт возьми! – рассуждал я по дороге. – Если кто-нибудь из моих тридцати тысяч парижских знакомых вдруг оказался бы, что вполне возможно, на дороге, откуда еще минуту тому назад можно было наблюдать, как я предавался рыбной ловле, и увидел бы меня стоящим по пояс в ледяной воде и в странном наряде, который мне пришлось избрать, с серпеткой в одной руке и с фонарем в другой, то я совершенно уверен, что спустя ровно то время, какое необходимо для его возвращения из Бе в Париж и прибытия парижских газет в Бе, и ни днем позже, я с удивлением прочел бы в первой попавшейся мне в руки газете, что автор „Антони“ имел несчастье сойти с ума во время своего путешествия по Альпам, а это, непременно там будет добавлено, является непоправимой утратой для драматического искусства!»

Пока я предавался этим рассуждениям, которые подпитывал охвативший меня озноб, с каждым мгновением становившийся все сильнее, воображение рисовало мне замеченный мною у кухонного камина табурет, на котором в ту минуту, когда я покидал гостиницу, нежился при сорокапятиградусной жаре огромный домашний кот, способность которого переносить жар камина меня настолько восхитила, что я сказал себе:

«Как только вернусь, сразу пройду к кухонному камину, прогоню кота и сам сяду на табурет».

И, увлекаемый этой мыслью, которая придавала мне смелости, ибо она давала мне надежду, я ускорил шаг, а поскольку в руках у меня был фонарь, который я взял, чтобы иметь возможность слегка согреть пока хотя бы пальцы, то на этот раз без малейших происшествий, несмотря на торопливый шаг, добрался до дверей гостиницы, где меня должен был дожидаться благословенный табурет, ставший в ту минуту предметом всех моих желаний. Я нетерпеливо позвонил, давая знать, что у меня нет времени ждать. Хозяйка сама открыла дверь; словно видение, я пронесся мимо нее, стремительно пересек обеденный зал, будто за мной гнались по пятам, и бросился на кухню…

Огонь в камине больше не горел!..

В этот миг я услышал, что хозяйка гостиницы, как могла поспешно последовавшая за мной, спрашивает у Мориса:

– Что с этим господином?

– Думаю, что он замерз, – ответил Морис.

Через десять минут я уже лежал в постели, согретой грелками, а рядом со мной, на расстоянии вытянутой руки, стояла кружка с подогретым вином, ибо симптомы надвигающейся болезни показались мне весьма угрожающими и я решил бороться с ними отвлекающими и возбуждающими средствами.

Благодаря этому энергичному лечению, я отделался лишь ужасным насморком.

Однако при этом я имел честь первым открыть и удостоверить важный для науки факт, за который Академия и издание «Домашняя кухня», надеюсь, будут мне признательны.

Факт этот состоит в том, что в Вале форель ловят с помощью серпетки и фонаря.