Текст книги "Путевые впечатления. В Швейцарии. Часть первая"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

XII
МАРИ КУТТЕ

– В тысяча восемьсот двадцатом году английский полковник Андерсон и доктор Гамель, которого русский император отправил проводить метеорологические исследования на самых высоких горных вершинах мира, прибыли в Шамони; едва появившись в деревне, они тут же изъявили желание подняться на Монблан и распорядились подготовить все необходимое для этой экспедиции. Следует отметить, что девять предыдущих восхождений, подобных тому, какое они намеревались совершить, закончились благополучно.[31]31
  Вот имена тех, кто их совершил:
  8 августа
  3 августа
  9 августа 5 августа
  10 августа
  10 сентября
  4 августа 19 июня
  13 августа
  1786 года – доктор Паккар из Шамони,
  Жак Бальма оттуда же;
  1787 года – г-н де Соссюр из Женевы;
  1787 года – полковник Бофуа, англичанин;
  1788 года – г-н Вудли, англичанин;
  1802 года – барон фон Дортезен из Курляндии, г-н Форнере из Лозанны;
  1812 года – г-н Родас из Гамбурга;
  1818 года – граф Мальчевский, поляк;
  1819 года – доктор Ренсселар, американец,
  г-н Ховард, американец;
  1819 года – капитан Андрелл, англичанин.
  Последующие восхождения совершили:
  18 августа 4 сентября 26 августа
  1822 года – г-н Фред. Клиссольд, англичанин;
  1822 года – г-н Джексон, англичанин;
  1825 года – доктор Эдмунд Кларк, англичанин,
  капитан Маркхэм Шервиль, англичанин. (Примеч. автора.)


[Закрыть]

В назначенный день десять проводников были готовы отправиться в путь: на этот раз настала моя очередь идти старшим. Итак, я стал во главе нашего маленького отряда. Под моим началом шли: Жюльен Девуассу, Давид Фоллиге, два брата Пьер и Матьё Бальма, Пьер Каррье, Огюст Терра, Давид Кутте, Жозеф Фоллиге, Жак Кутте и Пьер Фавре; всего отряд насчитывал тринадцать человек, включая двух путешественников.

Мы вышли из деревни в восемь часов утра, имея все признаки благоприятной погоды, и в три часа пополудни добрались до Ле-Гран-Мюле, где и разбили лагерь, ибо по опыту знали, что до сумерек нам не успеть подняться на вершину Монблана, а выше отыскать удобное место для ночлега уже невозможно. Разместившись на своего рода уступе, где еще были видны развалины хижины, построенной по распоряжению господина де Соссюра, мы приступили к обеду, посоветовав путешественникам съесть за один присест всю провизию, которую они взяли на целые сутки, поскольку дальнейшее восхождение лишит их не только аппетита, но и самой возможности перекусить. После обеда речь зашла о предыдущих восхождениях и о том, как их участникам удалось преодолеть препятствия, с которыми те столкнулись. Эти удачные экспедиции вселяли в нас надежду и заряжали бодростью; за рассказами тех из нашей команды, кто уже побывал наверху, время протекло незаметно. Настал вечер, но никто не испытывал ни малейших сомнений, страха или подавленности: мы устроили из простыней нечто вроде палатки, положили одеяла на солому, придвинулись друг к другу и более или менее сносно провели ночь.

На следующее утро, проснувшись раньше всех и тут же поднявшись, я вышел из нашего укрытия; с первого взгляда мне стало ясно, что погода испортилась на весь день, и я немедленно вернулся назад, с сомнением качая головой.

– Что случилось, Кутте? – спросил меня Девуассу.

– А то, – ответил я, – что ветер переменился и дует с юга.

И в самом деле, ветер дул с южной стороны, гоня перед собой снежную пыль. При виде этой картины мы с проводниками переглянулись и по общему согласию решили не идти дальше. Мы стойко стояли на своем, несмотря на настойчивость доктора Гамеля, требовавшего продолжить восхождение; однако он добился от нас лишь обещания, что мы останемся в горах до следующего дня, прежде чем спускаться в деревню. День прошел невесело; снеговые тучи, вначале закрывавшие лишь вершину Монблана, постепенно спускались все ниже, и вскоре хлопья снега закружились над нашим лагерем, словно друзья, которые считают своим долгом стучаться в дверь нашего дома, предупреждая нас об опасности.

Наступила ночь. Мы сделали те же приготовления, что и накануне, и провели ее так же, как и предыдущую. Утром, едва рассвело, мы увидели, что погода все такая же ненастная, как и накануне; посовещавшись минут десять, мы решили вернуться в Шамони и сообщили о нашем решении доктору Гамелю, но тот категорически ему воспротивился. Мы находились в полном его распоряжении, наше время и наша жизнь целиком принадлежали ему, ведь он платил нам за это. Поэтому мы не стали настаивать на своем, однако бросили жребий, чтобы выбрать того из нас, кто вернется в Шамони за съестными припасами: жребий пал на Жозефа Фоллиге, Жака Кутте и Пьера Фавре, и они немедля отправились в путь.

В восемь часов утра доктору Гамелю, раздраженному упрямством природы, уже оказалось мало оставаться долее на месте привала, и он стал настаивать, чтобы мы продолжили подъем на вершину Монблана. Если бы эта мысль пришла в голову кому-нибудь из нас, мы сочли бы его помешанным и связали бы ему ноги, чтобы он не мог сделать и шага; но доктор был иностранец, он не был знаком с опасными капризами гор, и потому в ответ мы сказали ему лишь, что продолжать восхождение, пренебрегая предостережением, которое небо посылает земле, значило бы бросить вызов Провидению и искушать Господа. Доктор Гамель топнул ногой, повернулся к полковнику Андерсону и пробормотал сквозь зубы: «Трус ы».

Тут уж пришлось отбросить все сомнения и колебания: каждый из нас молча занялся приготовлениями к дальнейшему подъему, и несколько минут спустя я уже спрашивал доктора Гамеля, готов ли он следовать за нами; затаив в душе обиду, он лишь кивнул в знак согласия; мы тронулись в путь, так и не дождавшись своих товарищей, спустившихся в деревню.

Против всех ожиданий наше дальнейшее восхождение вначале шло без происшествий; мы благополучно добрались до Малого плато и, преодолев Дом-дю-Гуте, вновь спустились на Большое плато. По левую руку от нас тянулась огромная трещина, имевшая не менее шестидесяти футов в ширину и ста двадцати в длину, а по правую – нависавшая над нашими головами отвесная стена Монблана высотой в тысячу футов; под ногами у нас лежал слой рыхлого снега, выпавшего ночью, толщиной в двенадцать или пятнадцать дюймов, и мы проваливались в него по колено. Подул ветер, порывы которого грозили усилиться по мере нашего подъема в горы. Вытянувшись цепочкой, мы двигались в следующем порядке: Огюст Терра был первым, Пьер Каррье вторым, а Пьер Бальма третьим; за ними шли Матьё Бальма, Жюльен Девуассу и я; примерно в шести шагах за нами следовали Давид Кутте и Давид Фоллиге; замыкали нашу колонну полковник Андерсон и доктор Гамель: они шли по нашим следам, что облегчало им путь.[32]32
  Такой порядок движения был вызван не сложившимися обстоятельствами, а является обычным для проводников: он дает возможность обеспечить максимальную безопасность для путешественников. Считается, что если по дороге неожиданно откроется занесенная снегом расселина или под ногами треснет слишком тонкий слой льда, то жертвой несчастного случая скорее станет один из одиннадцати проводников, идущих впереди путешественников, нежели они сами, ибо, следуя за проводниками, они ступают по уже проверенному пути. (Примеч. автора.)


[Закрыть]

Эта мера предосторожности, принятая ради нашей же безопасности, вероятно, и погубила нас; ступая друг за другом, мы оставляли за собой в этом совсем свежем, только что выпавшем и еще не успевшем слежаться снегу борозду, подобную следу от плуга; теперь снежный пласт неизбежно должен был заскользить вниз, ибо на крутом склоне он не мог более сохранять устойчивое равновесие.

И в самом деле, внезапно раздалось как бы глухое ворчание невидимого водного потока; в тот же миг на всем склоне, начиная от его вершины и вплоть до того места, где от наших следов образовалась рытвина глубиной около десяти – двенадцати дюймов, снег пришел в движение; тотчас же я увидел, как четверо из пяти человек, шедших впереди меня, упали на спину, и лишь один из них, как мне показалось, смог устоять на ногах; затем я ощутил, как мне самому не удается удержаться на ногах, и я упал, крича изо всех сил:

«Лавина! Лавина! Мы пропали!..»

Я почувствовал, что скольжу вниз с огромной скоростью, и, катясь словно пушечное ядро, за минуту преодолел, должно быть, около четырехсот футов. Внезапно я ощутил, что под ногами у меня пустота, а падение мое стало почти отвесным. Помню, я еще едва успел вымолвить:

«Господи, сжалься надо мной!»

В тот же миг я оказался на дне расселины; подо мной был слой снега, в который, судя по звуку, почти тотчас же провалился еще один из моих товарищей, хотя было непонятно, кто именно.

На какое-то мгновение я был совершенно оглушен своим падением; затем я расслышал у себя над головой голос моего брата Давида Кутте, жалобно причитавшего:

«О брат мой! Бедный мой брат! Мой брат погиб!»

«Нет! – крикнул я ему. – Нет, я здесь, Давид, и рядом со мной еще кто-то. А Матьё Бальма погиб?»

«Нет, дружище, нет, – отозвался Бальма, – я жив и сейчас помогу тебе выбраться оттуда».

В ту же минуту, соскользнув по стене расселины, он упал рядом со мной.

«Сколько погибло?» – спросил я у него.

«Трое, раз один из наших здесь, рядом с тобой».

«И кто же погиб?»

«Пьер Каррье, Огюст Терра и Пьер Бальма».

«А сами господа не пострадали?»

«Хвала Господу, нет!»

«Ну что ж, постараемся вытащить отсюда того, кто на моих глазах упал вместе со мной и не должен быть далеко отсюда».

И в самом деле, обернувшись, мы заметили руку, торчавшую из снега – это была рука нашего бедного товарища. Мы потянули ее, чтобы освободить из-под снега его голову: он был еще в сознании, однако не мог говорить, и лицо у него посинело, как у человека, которому не хватает воздуха; тем не менее несколько секунд спустя он уже стоял на ногах. Мой брат кинул нам небольшой топорик, с помощью которого нам удалось прорубить во льду ступени; затем, когда мы поднялись по ним достаточно высоко, наши товарищи протянули нам свои палки и вытащили нас из расселины.

Едва выбравшись наверх, мы увидели доктора Гамеля и полковника Андерсона; они принялись пожимать нам руки, повторяя при этом:

«Вперед, смелее! Двое уже спасены, спасем же и остальных».

«Остальные погибли, – ответил им Матьё Бальма, – я видел, как они упали вот здесь».

Он подвел нас к середине расселины, и мы ясно увидели, что никакой надежды спасти их нет: наши бедные друзья лежали под слоем снега толщиной, наверное, в двести футов. Пока мы его раскапывали нашими палками, каждый рассказывал, что ему пришлось пережить. Когда все стали падать, лишь одному Матьё Бальма удалось удержаться на ногах: это был крепкий парень недюжинной силы; почувствовав, что рыхлый снег заскользил у него под ногами, он воткнул свою палку в старый слежавшийся пласт и, подтянувшись на ней благодаря силе рук, смотрел, как под ним около двух минут шла эта лавина длиною в полульё, с оглушительным шумом уносившая с собой его брата и его друзей. На мгновение ему показалось, что спасся он один, так как из нас десяти лишь он один остался стоять на ногах.

Первыми поднялись оба путешественника. Бальма крикнул им:

«А что с остальными?»

В эту минуту из снега выбрался Давид Кутте.

«Я видел, как остальные скатились в расселину», – сказал он.

Бросившись к краю обрыва, он ногой задел Давида Фоллиге, который все еще не мог прийти в себя после падения.

«А вот и еще один, – сказал он, – значит, погибли всего пятеро, и среди них мой брат, мой бедный брат!»

Именно в этот миг, услышав его голос, я отозвался из глубины расселины:

«Я здесь, я здесь!»

Между тем все наши дальнейшие поиски были бесполезны, и мы хорошо это понимали; тем не менее нам не хватало решимости покинуть наших бедных товарищей, хотя розыски их длились уже более двух часов. По мере того как день клонился к вечеру, ветер становился все более ледяным; наши палки, которыми мы протыкали снег, обледенели, а наши башмаки стали словно деревянные. И тогда Бальма, в отчаянии, что все наши усилия оказались тщетными, обернулся к доктору Гамелю и спросил его:

«Так что, сударь, можно ли нас теперь назвать трусами и по-прежнему ли вы хотите идти дальше? Мы готовы служить вам».

В ответ доктор приказал нам возвращаться в Шамони. Что же касается полковника Андерсона, то он заламывал в отчаянии руки и плакал как ребенок.

«Я воевал, – говорил он, – я участвовал в сражении при Ватерлоо, я видел, как ядра косили целые шеренги солдат, но те люди пришли на поле боя, чтобы умереть… тогда как здесь!..»

Слезы, подступившие у него к горлу, заставили его замолчать.

«Нет, – через мгновение добавил этот бравый военный, – нет, я не уйду отсюда до тех пор, пока мы не отыщем хотя бы их трупы».

Мы увели его силой, ибо надвигалась ночь и пора было спускаться вниз.

На Ле-Гран-Мюле мы встретили остальных проводников, доставивших из деревни провизию; с ними пришли еще двое путешественников, которые рассчитывали присоединиться к доктору Гамелю и полковнику Андерсону; мы рассказали им о лавине, унесшей жизни наших товарищей, а затем, пребывая в глубокой печали, продолжили спуск в деревню и пришли туда в одиннадцать часов вечера.

Трое погибших, к счастью, не были женаты, но Каррье был единственным кормильцем в семье.

Что же касается Пьера Бальма, то у него была мать, однако бедная женщина недолго прожила в разлуке с сыном: она умерла через три месяца после его гибели.

XIII
ВОЗВРАЩЕНИЕ В МАРТИНЬИ

Как только Мари Кутте закончил рассказ, я поискал глазами хозяина постоялого двора, собираясь заплатить ему за бутылку принесенного нам вина. Никого не найдя, я дал десять франков Мари Кутте, поручив ему расплатиться за меня. Спустя несколько минут мы тронулись в обратный путь.

Через полчаса Пайо остановился.

– Смотрите, – сказал он мне, указывая на чрезвычайно крутой склон, – зимой, когда выпадает снег, отсюда спускаются на самодельных горных санях, и тогда до подножия Ла-Монтанвера можно добраться всего за две с половиной минуты, в то время как обычная дорога занимает около трех часов.

– И как все это происходит?

– Бог мой, да нет ничего проще: срубают четыре еловые ветви, крестообразно кладут их друг на друга, садятся сверху и затем потихоньку заставляют скользить их вниз, умело пользуясь своей палкой как рулем, чтобы избежать столкновения с деревьями и камнями.

– Черт возьми! Должно быть, это весьма приятный способ передвижения, и, видимо, особенно по вкусу он приходится вашим штанам?

– Да уж! Что скрывать, их клочья порой остаются на дороге.

– А летом по этому склону невозможно спуститься?

– Нет. Вы видите эту тропинку?..

– Такую узкую, что на ней не разойтись и двоим?

– Да. Так вот, она сокращает путь на полтора часа.

– А мы можем пойти по ней?

– Конечно.

– Тогда пойдем.

Пайо с сомнением посмотрел на меня:

– Ах, вот как вы заговорили! Похоже, монтанверское вино ударило вам в голову!

– Нет, просто у меня от него разыгрался аппетит, и я умираю от голода.

– Хотите, я буду держать вас за руку?

– Не стоит. Идите первым, мне этого будет достаточно.

Пайо пошел впереди, не понимая, откуда у меня вдруг взялась эта отвага, хотя причина ее была очень проста. Вид пропасти вызывает у меня головокружение только в том случае, если у нее совершенно отвесные стены; вот тогда, даже если я смотрю на эти стены снизу вверх, у меня возникает необъяснимая дурнота, с какой я бываю не в силах справиться; но стоит мне увидеть, что лежащая передо мной дорога, даже если она гораздо уже той, по которой нам предстояло спускаться, идет по склону, то, каким бы крутым и опасным он ни был, болезненное недомогание тут же теряет надо мной всякую власть; так что я бесстрашно шел вперед, и примерно через четверть часа мы были уже у истоков Арверона.

Этот горный поток берет свое начало у подножия ледника Буа, образующего нижний край Ледяного моря. Вода выходит наружу через отверстие высотой от восьмидесяти до ста футов; эта полость внешне похожа, как мы уже говорили, на рыбью пасть: ледяные арки, поддерживающие свод, имеют изогнутую форму и напоминают ряд следующих друг за другом челюстей, который заканчивается глоткой, откуда вытекает струя воды, быстрая и трепещущая, словно язык разъяренной змеи; по виду некоторые из этих арок едва держатся и угрожают раздавить при своем падении тех, кто войдет в пещеру, а сделать это вполне возможно, ибо вода заполняет ее пространство неполностью.

Происшествие подобного рода случилось в 1830 году, в том самом месте, где мы находились. Несколько путешественников стояло напротив пещеры, как вдруг кто-то из них выстрелил из пистолета, чтобы отделить от свода одну из ледяных арок. И в самом деле, одна из них со страшным грохотом обрушилась вниз, загородив обломками вход и перекрыв путь воде. Путешественники пожелали осмотреть водоем, который, естественно, должен был образоваться позади запруды, но в ту минуту, когда они взбирались на ледяную преграду, скопившаяся вода, набрав силу, прорвала удерживающую ее ледяную стену и увлекла с собой не только запруду, но и стоявших на ней людей; одного из них ударило о стену, и он отделался переломом бедра; второй, унесенный течением, скрылся под водой раньше, чем проводники смогли прийти ему на помощь.

Пайо сообщил мне все эти подробности по дороге в Шамони, куда мы возвращались по самому короткому пути. Мы отошли уже примерно на четверть льё от того места, где произошел этот несчастный случай, и находились на неком подобии острова, разделяющего русла Арва и Арверона, как вдруг мой проводник остановился и с беспокойством стал искать взглядом мост, который он привык видеть в том месте, куда мы пришли. В Альпах подобные переправы весьма ненадежны, а главное, весьма недолговечны: чаще всего в качестве моста служит дерево, переброшенное через поток или пропасть и своими концами опирающееся на два противоположных берега; оно никак не закреплено и удерживается в таком положении лишь за счет равновесия, поэтому из трех шансов один за то, что вы перейдете на другую сторону, а два – что вы свалитесь вниз. Но на этот раз у нас не было даже этих двух шансов: по-видимому, какой-то сердитый или неблагодарный путешественник столкнул мост в поток; так или иначе, но факт был налицо: моста больше не существовало.

– Надо же! Вот так дела! – промолвил Пайо.

– Что случилось? – спросил я.

– Случилось, случилось, черт во…

Он продолжал оглядываться по сторонам, в то время как я, не зная, что он ищет, с беспокойством следил глазами за направлением его взгляда.

– Да что такое? Скажите же, наконец, что случилось?

– А то, что моста больше нет!

– Ну и что? Почему это вас так волнует?

– Меня это волнует лишь потому, что нам придется возвращаться… А мы потеряем на этом целых полчаса.

– Друг мой, что касается меня, то я заявляю вам, что слишком голоден и не могу позволить себе лишних полчаса ходьбы.

– И как же вы собираетесь поступить?

– Да будет вам известно, что если по горам я карабкаюсь плохо, то уж прыгаю-то отлично!

– И в прыжке вы преодолеете десять футов?

– Легко и просто.

– О! Ну-ну!

– Никаких морен тут нет, не так ли?

– Нет, сударь.

– Прощайте, Пайо!

Я разбежался и перепрыгнул небольшую речушку.

Обернувшись, я увидел своего проводника: одной рукой он держал шляпу, а другой чесал за ухом.

– Помните, что я жду вас к столу, – сказал я ему, – я пойду вперед и закажу нам обед. До свидания, милейший!

Пайо, не сказав ни слова, двинулся в путь; он шел вверх по течению Арверона, в то время как я спускался вниз. Принимая во внимание скорость, с какой мы оба двигались, он должен был добраться до моста в то самое время, когда мне предстояло вернуться в Шамони.

В ожидании обеда я записал во всех подробностях рассказ Мари Кутте о несчастном случае, произошедшем во время восхождения на Монблан доктора Гамеля (кстати, хозяин постоялого двора, на котором я остановился, приходился дядей Мишелю Терра, одному из трех проводников, погибших в расселине).

Едва я закончил свои записи, как вошел Пайо: бедняга был весь в поту; к этой минуте обед уже был готов, и мы сели за стол.

Во время трапезы стало заметно, что, благодаря совершенному мною подвигу, я значительно вырос в глазах моего проводника: как правило, люди, живущие вдали от цивилизации, превыше всего ценят те качества, какими человека наградила природа; они не придают особого значения дарованиям, которые ценятся в наших городах, ибо эти дарования не могут прийти им на выручку в минуту опасности, а в повседневной жизни от них вообще нет никакой пользы! Сила, ловкость, проворство – вот те три божества, которым они поклоняются, и те, кто обладает этими качествами, считаются в их среде людьми исключительными.

Так что, оставляя в стороне случавшиеся у меня головокружения, природа которых была им непонятна, они относились ко мне всего-навсего доброжелательно; однако едва мне представился случай так или иначе проявить у них на глазах свою силу и ловкость, как они тут же сблизились со мной, держась более непринужденно, но при этом более почтительно, чем прежде; с этого времени, пребывая в уверенности, что я могу их понять, они вступали со мной в задушевные беседы, какие им привычно было вести лишь с людьми своего круга. Завидуя физическим качествам, развитым, впрочем, у них весьма сильно, в меньшей степени, чем мы досадуем на умственные способности ближнего, они не испытывали унижения при виде моего превосходства, которое мне случалось иногда одерживать над ними; напротив, оно рождало в их душах нечто вроде простодушного восхищения, отголоски которого, признаться, больше тешили мое самолюбие, чем аплодисменты полного зала.

К концу обеда пришел Бальма, сдержав свое обещание; он принес мне образцы хрусталя, найденные им в горах и стоившие в общей сложности около двенадцати франков; я хотел заплатить ему за них, но он с упорством отказывался от денег, и мне стало понятно, что, если я продолжу настаивать, это огорчит его.

Весь вечер Бальма рассказывал мне о тех прославленных путешественниках, которых он поочередно водил в горы, и в их числе назвал мне господ де Соссюра, Доло-мьё, Шатобриана и Шарля Нодье; память у него была чрезвычайно твердая, насколько я мог об этом судить по сделанным им описаниям двух последних знаменитостей.

В десять часов я покинул этих славных людей и, вероятно, уже никогда больше их не увижу, но они, не сомневаюсь, сохранят обо мне добрые воспоминания. Пайо не мог на следующий день сопровождать меня, так как он был приглашен на свадьбу. Вместо себя он предложил мне в проводники сына, и я не стал возражать.

На следующее утро мальчик разбудил меня в пять часов. Впереди нас ждал трудный день: мы должны были вернуться в Мартиньи через Ла-Тет-Нуар, то есть пройти десять здешних льё. Сыну Пайо предстояло сопровождать меня только до границы с Савойей; мой валлийский гид, остававшийся при мне, но утративший все свои права, едва он ступил во владения короля Сардинии, должен был вновь принять на себя свои обязанности, оказавшись на родной земле. Подросток, еще слишком слабый для столь долгого перехода, привел с собой мула: до границы ехать на нем предстояло мне, а в обратную сторону – ему; таким образом, каждый из нас должен был пройти пешком всего лишь пять льё. Мы оседлали мулов и тронулись в путь; наши длинные альпенштоки делали нас похожими на тех римских волопасов, которые верхом перегоняют свои стада.

Когда мы проехали четверть льё, из небольшой лачуги, стоявшей на нашем пути, вышел таможенник, который стал поджидать нас на дороге; как только мы поравнялись с ним, он потребовал предъявить ему паспорта; мы уже собрались было повиноваться этому приказанию, однако мой проводник остановил нас, пояснив, что необходимо показать не наши паспорта, а документы наших мулов. Он извлек из кармана справку, подтверждающую, что в тот день пришла очередь Крепыша и Серого отправиться в дорогу. Я сидел на спине у Крепыша, и, признаться, как только мне стало известно его прозвище, у меня появилась уверенность, что никогда еще никто не носил столь заслуженно свою боевую кличку. Что касается Серого, то нетрудно догадаться, что этим привлекательным именем он был обязан цвету своей шкуры.

Примерно три четверти часа мы следовали той самой дорогой, которая не так давно привела нас с перевала Бальм в Шамони; наконец, свернув налево и обернувшись напоследок, чтобы попрощаться с величественным зрелищем, которое вот-вот должно было исчезнуть из вида, мы вступили в ущелье Монте. По мере нашего продвижения в глубь нее характер местности менялся полностью. Теперь перед нами расстилалась голая сероватая и каменистая поверхность, изрезанная через каждые сто шагов глубокими оврагами; вдали виднелись, напоминая кучки нищих оборванцев, крохотные деревушки – Верхний и Нижний Трельшан; впрочем, эти убогие хижины дают пристанище своим обитателям лишь в течение трех-четырех месяцев в году, а в остальное время их хозяева ищут убежища на плоскогорье, где нет опасности схода лавин. Время от времени вдоль дороги нам встречались кресты, разбросанные то тут, то там и указывавшие на то, что некогда на этом месте погибли либо проводник, либо путешественник, а то и целая семья. Эти символы смерти сами не избежали разрушительного воздействия времени: большинство из них пострадало от камней, которые катятся вниз с горы.

Вскоре мы вошли в долину Валлорсин («долина Медведей»), названную так в противовес долине Шамони («долина Серн»), и остановились там на завтрак. Судя по серьезным мерам предосторожности, принятым в этой местности и повсюду бросавшимся тут в глаза, здешние обитатели также испытывали сильные опасения: на крыши домов, которые мог унести ветер, были навалены огромные камни: они придавливали их, удерживая на месте, точно куски мрамора, не дающие разлететься бумагам на письменном столе; церковь, словно замок шестнадцатого века, была окружена валом, чтобы она могла выдержать ежегодный зимний натиск лавин; наконец, несколько зданий, словно индийские хижины, стояли на сваях, чтобы вода, поднимаясь даже на высоту нескольких футов, не могла причинить им вреда и поток проходил под ними, не срывая их с места и не увлекая вслед за собой.

Долина Валлорсин тянется за одноименной деревней примерно еще одно льё; дорога идет среди елового леса, более густого, чем обычно бывают леса в горах, и тянется вдоль горной речки, которую крестьяне на своем всегда образном языке называют Черной водой. И в самом деле, хотя вода в ней совершенно бесцветная и, возможно, самая прозрачная из всех вод, какие мне доводилось видеть, кроны елей отбрасывают на ее течение такую густую тень, что вода в реке приобретает темный оттенок, оправдывающий полученное ею имя. Путнику приходится трижды пересечь по различным мостам этот прихотливый поток, а затем перейти с одной горы на другую, чтобы наконец оказаться возле горы Ла-Тет-Нуар.

В нескольких шагах от ее подножия, справа от дороги, на глаза вам попадется памятник, являющийся свидетельством эксцентричности англичан. Это огромный камень, в форме гриба, шляпка которого одним боком опирается о склон горы, а другой стороной образует нечто вроде полукруглого свода. Этот камень находится в полной собственности некой юной леди и некого молодого лорда, купивших его у короля Сардинии. Памятная надпись, удостоверяющая эту покупку, выбита на выступе камня, нависающем над его основанием. Прежде под этой надписью, словно печать на жалованной грамоте, красовались на медной табличке гербы обоих покупателей, увенчанные графской короной; но, по-видимому, этот металл имеет в Савойе некоторую цену, поскольку табличка давно исчезла. Наш проводник сообщил нам, что в стороне Сьерра те же самые англичане купили также два сросшихся дерева, в тени которых они отдыхали. Я намеренно выделил это слово курсивом, чтобы передать тот смысл, какой, похоже, вложил в него, улыбнувшись, наш проводник. Камень, купленный англичанами, называется Бальмаросса.

По мере подъема на Ла-Тет-Нуар местность становится все более дикой и пустынной. Ели уже не образуют густого леса, а отстоят друг от друга, словно солдаты в стрелковой цепи. Кажется, будто войско исполинов, собравшихся атаковать гору, остановили катящиеся валуны, невидимой рукой сброшенные с вершины. Большинство деревьев было уничтожено каменной лавиной, и огромные гранитные глыбы застыли у подножия тех из них, которые оказали этим громадам сопротивление, соразмерное их весу, давшему себя знать еще больше при ударе.

Дорога вносит свою лепту в этот пустынный пейзаж; круто поднимаясь в гору, она так сильно сужается, нависая над пропастью, что на протяжении пяти или шести шагов ее ширина не превышает полуфута. Это место сами местные жители называют Ла-Mond, то есть труднопроходимое место.

Но, миновав эту своеобразную теснину, вы обнаружите, что дорога вновь становится проезжей, даже для экипажей, и полого спускается к селению Триан. В нем мы и остановились, чтобы пообедать, но выбрали для этого не тот постоялый двор, который послужил нам пристанищем четыре дня тому назад, а другой. Впрочем, мы всего лишь сменили обстановку; что же касается еды, то она была здесь ничуть не лучше, чем нам подавали прежде.

Покинув селение и пройдя шагов сто, мы оказались на той же дороге, по какой шли из Мартиньи, только теперь мы ступили на нее, чтобы проделать обратный путь. В семь часов вечера мы добрались до столицы Вале.

Наверно, накануне в Мартиньи была страшная гроза, звуки которой, находясь в десяти льё от нее, мы не слышали вовсе. Об этом атмосферном явлении мне стало известно, когда я делал запись в регистрационной книге постоялого двора, в которой каждый путешественник заносит свое имя и цель своего путешествия. Тот, кто оставил в ней запись последним, засвидетельствовал потоп, последовавший за грозой, острбтой, которая сделала бы честь английскому юмору:

«Господин Дюмон, негоциант, путешествующий ради удовольствия, пять дочерей и проливной дождь!..»