Текст книги "Путевые впечатления. В Швейцарии. Часть первая"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Спустившись по ступеням ратуши, вы столкнетесь лицом к лицу с одним из самых страшных эпизодов истории, происходивших когда-либо на площадях Лиона и запечатленных в его архивах: на этом самом месте упали головы Сен-Мара и де Ту.

Другое воспоминание, о событии менее отдаленном и еще более кровавом, связано с бульваром Ле-Бротто: двести десять жителей города были расстреляны здесь, когда завершилась осада Лиона. На месте их захоронения установлена пирамидальная стела, обнесенная железным ограждением.

На протяжении вот уже пяти или шести лет в Лионе ведется борьба с засильем коммерческого начала, борьба за существование в городе литературы. Посетив Лион, я был искренно восхищен невероятным упорством молодых авторов, посвятивших свою жизнь этой тяжелой работе; они напоминают рудокопов, разрабатывающих золотую жилу в гранитной породе: каждый их удар с трудом отбивает от скалы крохотные кусочки породы; и все же, благодаря этому упорному труду, новая литература получила в Лионе право гражданства и уже начинает пользоваться им. Один курьезный пример из тысячи ему подобных дает представление о том, какое влияние в вопросах искусства оказывает на негоциантов города господствующий в нем коммерческий дух.

В театре давали «Антони»; зал был полон, но, как это иногда бывает с пьесой, зрители были настроены по отношению к ней весьма скептически. Какой-то негоциант и его дочь заняли ложу напротив сцены, и рядом с ними оказался один из тех молодых авторов, о которых я только что рассказывал. Отец, с явным вниманием следивший за первой частью драмы, заметно утратил к ней интерес после сцены между Антони и хозяйкой гостиницы. И напротив, волнение его дочери, начиная с этого момента, постоянно нарастало, и в последнем акте она разразилась слезами. После того как занавес опустили, отец, в течение двух последних актов выказывавший недвусмысленные признаки нетерпения, заметил, что дочь плачет.

– Ах, черт возьми! Какая же ты у меня простушка, – сказал он, – раз тебя способен растрогать подобный вздор!

– Ах, папа, это не моя вина, – ответила сконфуженная девушка. – Извини меня, я знаю, что со стороны это выглядит нелепо.

– О да! Это ты точно подметила: именно нелепо. Я же просто не понимаю, как можно интересоваться такими неправдоподобными выдумками.

– Боже мой, папа, но я плачу как раз потому, что нахожу пьесу весьма правдивой!

– Правдивой?! Вот тебе на! Ты следила за действием?

– Я не пропустила ни одного слова!

– Прекрасно!.. В третьем акте Антони покупает место в почтовой карете, так?

– Да, я помню.

– И он платит наличными, не правда ли?

– Да-да, я помню.

– Так вот, он не потребовал скидку.

Процесс политического возрождения в Лионе шел несравненно легче: семена падали на благодатную народную почву, всегда отзывчивую и щедрую на урожай. Результаты этого республиканского воспитания сказались в ходе революции в Лионе, и замечательный лозунг «Жить, работая, или умереть, сражаясь!», который в 1832 году начертали на своем знамени рабочие, даже он один, в сравнении с требованием «Хлеба или смерти!», который выдвигали рабочие в 1792 году, отражает весь социальный прогресс за эти тридцать девять лет.

«Предвестник» – вот, без сомнения, та газета, что более всего способствовала воспитанию трудящихся масс; ее выпускает человек того же склада, что и Каррель: то же постоянство взглядов, та же приверженность к газетной полемике, та же политическая порядочность, то же бескорыстие. Однако разница между классами, к которым обращается каждый из них, обусловила разницу в стиле: Арман Каррель ближе к Паскалю, тогда как Ансельм Пететен ближе к Полю Луи.

Но самое главное и самое поразительное достижение прогресса состоит в том, что у рабочих есть газета, которую издают такие же рабочие и на страницах которой поднимаются, обсуждаются и решаются все насущные вопросы, связанные с крупной и мелкой торговлей. Я читал опубликованные в этой газете статьи по политической экономии: они были примечательны вдвойне, поскольку их авторами были практики, а не теоретики.

Трех-четырех дней достаточно, чтобы осмотреть достопримечательности Лиона: я имею в виду не его мануфактуры и текстильные станки, а памятники архитектуры или истории. Поэтому, после того как вы посетите музей, где вашему взору предстанут: «Вознесение Иисуса Христа» Перуджино; «Святой Франциск Ассизский» Спаньолетто;

«Поклонение волхвов» Рубенса; «Моисей, спасенный из вод» Веронезе; «Святой Лука, пишущий портрет Девы Марии» Джордано; знаменитая бронзовая плита, которая была найдена в 1529 году при раскопках на Сен-Себасть-яне и на которой выбит фрагмент торжественной речи, произнесенной перед сенатом императором Клавдием в бытность его всего лишь цензором, в связи с дарованием Лиону звания римской колонии; четыре античные мозаики, украшающие пол; после того как вы, перейдя к осмотру частных домов, зайдете во двор особняка Жуй на Арсенальной улице, где находится античная гробница, украшенная скульптурной резьбой на тему «Охота Мелеагра», – дар, который преподнес в 1640 году город Арль кардиналу Ришелье, архиепископу Лионскому; после того как вы бросите беглый взгляд на женский монастырь святой Клары, в чьих стенах в 1530 году графом де Монтекуккули был отравлен дофин, сын Франциска I; после того как вы прочтете на фасаде небольшого дома, расположенного в предместье Гийотьер, надпись, которая удостоверяет, что под его кровлей останавливался король Людовик XI:

В ТЫСЯЧА ЧЕТЫРЕСТА СЕМЬДЕСЯТ ПЯТОМ ГОДУ, НАКАНУНЕ ПРАЗДНИКА БЛАГОВЕЩЕНИЯ,

ЗДЕСЬ ОСТАНАВЛИВАЛСЯ БЛАГОРОДНЫЙ КОРОЛЬ ЛЮДОВИК;

после того как вы отыщете в предместье Сент-Ирене, на месте которого некогда располагался античный город, сгоревший при Нероне, развалины дворцов Августа и Севера, а также остатки разрушенных темниц, куда на ночь загоняли рабов, и руины античного театра, где во II веке нашли смерть девятнадцать тысяч христиан, которые удостоились эпитафии лишь в восемь строк, выбитых на каменных плитах пола одной из церквей; после того как вы спуститесь по дороге Этруа, где Жан Жак Руссо провел столь восхитительную ночь и где был расстрелян генерал Мутон-Дюверне, к мосту Ла-Мюлатьер, возле которого начинается железная дорога, ведущая в Сент-Этьенн и недалеко от своего начала проходящая сквозь гору по такому узкому туннелю, что при въезде надпись на его своде гласит:

ЗАПРЕЩАЕТСЯ ПРОХОДИТЬ ПОД ЭТИМ СВОДОМ ПОД СТРАХОМ БЫТЬ РАЗДАВЛЕННЫМ[8]8
  По-видимому, этого почти отеческого предупреждения оказалось недостаточно, и власти сочли необходимым дополнить его более суровым предписанием, поскольку под первой надписью появилась вторая, следующего содержания: «Запрещается проходить под этим сводом под страхом быть оштрафованным». (Примеч. автора.)


[Закрыть];

после того как на обратном пути вы пройдете по площади Белькур, одной из самых больших в Европе, в центре которой затерялась жалкая статуя Людовика XIV, – после всего этого лучшее, что вы можете сделать, если только пожелаете последовать моему примеру, это сесть в восемь часов вечера в дилижанс на Женеву, и на следующее утро, в шесть часов, у Сердонского подъема вас разбудит голос кондуктора, который, стремясь облегчить насколько возможно участь своих лошадей, усвоил привычку предлагать своим пассажирам проделать здесь небольшой отрезок пути пешком; это приглашение все принимают тем охотнее, что кругом расстилается такой величественный и гористый пейзаж, что легко вообразить, будто вы уже оказались в какой-нибудь альпийской долине.

В десять часов мы прибыли в Нантюа, стоящий на берегу прелестного маленького озера с ярко-синей водой, зажатого между двух гор, словно драгоценная жемчужина, которую природа боится потерять. Именно в этом небольшом городке первоначально был захоронен «в бочке, просмоленной изнутри и снаружи и обернутой кожей»[9]9
  Сен-Бертенские анналы. (Примеч. автора.)


[Закрыть], император Карл Лысый, умерший в Врио от яда, который дал ему врач-еврей по имени Седекия.

Проехав еще несколько льё, мы остановились на обед в Бельгарде; едва все встали из-за стола, один из моих попутчиков предложил пойти осмотреть то место, где Рона уходит под землю: оно находилось всего в десяти минутах ходьбы от постоялого двора. Кондуктор сначала воспротивился нашему решению, но мы взбунтовались и заявили, что отказываемся ему повиноваться. Он пригрозил, что не станет нас ждать, но мы ответили, что нас это нисколько не волнует и, если он уедет без нас, мы продолжим наше путешествие, наняв другую карету и отнеся все расходы на счет конторы Лаффит-и-Кайяр; поскольку на стороне кондуктора был только кучер, но и тот изменил свое мнение при виде стоявшей на столе бутылки с вином, на которую мы ему незаметно указали пальцем, кондуктор был вынужден уступить воле большинства.

Мы спустились по довольно крутой тропинке, начинавшейся у обочины главной дороги, и уже несколько минут спустя стояли над тем местом, где Рона уходит под землю. С одного берега реки на другой проложен мост, одна сторона которого принадлежит Савойе, а другая – Франции; посередине моста стоят два таможенника, один сардинский, второй французский, и следят за тем, чтобы ни один груз не пересекал границу между этими странами без уплаты надлежащих пошлин. Эти два славных мытаря дружески курили, и каждый пускал кольца дыма на чужую территорию; такая трогательная сцена свидетельствовала о добрососедских отношениях между его величеством Карлом Альбертом и его величеством Луи Филиппом.

Как раз стоя на середине моста лучше всего изучать то чудо природы, которое привело нас сюда. Рона, полноводная и бурливая, внезапно исчезает в поперечных трещинах скалы, чтобы через пятьдесят шагов вновь появиться на поверхности; земля в этом промежутке остается совершенно сухой, так что мост, на котором мы стояли, переброшен не через реку, а через скалу, накрывшую собой поток. Нет никакой возможности узнать, что творится в подземелье, куда устремляется Рона; в отверстие, через которое она уходит вниз, бросали обрубки дерева, куски пробковой коры, собак, кошек, но тщетно поджидали их появления в том месте, где река выходит на поверхность: бездна никогда ничего не возвращала из того, что она поглотила.

Когда мы вернулись на постоялый двор, нас встретил разъяренный кондуктор.

– Господа, – заявил он, грубо водворяя нас в кузов дилижанса, – из-за вас мы потеряли полчаса.

– Подумаешь! – заметил кучер, проходя мимо нас и вытирая рот рукавом куртки. – Мы нагоним эти твои дурацкие полчаса.

Так оно и вышло: хотя подъем был достаточно крутым, кучер пустил лошадей крупной рысью, и, наверстав потерянное время, мы прибыли в форт Эклюз точно по расписанию.

Форт Эклюз – это ворота Франции со стороны Женевы; стоя над дорогой, проходящей прямо сквозь него, и прилепившись к крутому склону, он нависает над пропастью и господствует над всей долиной, где в глубине рокочет Рона. На противоположном склоне, отстоящем от форта менее чем на пушечный выстрел, есть только тропинки, которые известны лишь контрабандистам и непроходимы для войск.

Едва мы въехали в форт, ворота за нами закрылись, а поскольку и противоположные ворота, через которые нам предстояло покинуть его, тоже еще были заперты, мы оказались в положении заключенных. Эти меры предосторожности объяснялись тем, что с момента июньских волнений прошло еще слишком мало времени. Однако предъявить паспорта нас попросили самым вежливым образом, что всегда отличает пехотные войска от жандармерии, а поскольку у всех бумаги были в полном порядке, нас беспрепятственно выпустили из форта, и мы вновь оказались на свободе.

После трех часов пути, миновав Сен-Жени, кучер обернулся и объявил нам:

– Господа, вы больше не во Франции.

Спустя двадцать минут мы были в Женеве.

V
ПРОГУЛКА ПО ОКРЕСТНОСТЯМ ОЗЕРА

Женева, наряду с Неаполем, один из самых удачно расположенных городов мира: она лениво возлежит, прислонив голову к подножию горы Салев и протянув к берегам озера ноги, которые ласкает каждая из набегающих волн, и складывается впечатление, будто у нее нет иных занятий, кроме как любоваться видом множества вилл, которые разбросаны по склонам заснеженных гор, высящихся справа от нее, или стоят на вершинах зеленых холмов, цепью тянущихся слева. Стоит ей подать знак рукой, как из туманных далей озера приплывут легкие лодки с треугольными парусами, скользящие по поверхности воды, белые и стремительные, словно чайки, и грузные пароходы, разгоняющие носом пену. Когда видишь это чудесное небо и эти дивные воды, кажется, что этой ленивице не нужны руки и ей достаточно лишь дышать, чтобы жить; однако эта беспечная одалиска, эта праздная с виду султанша является царицей промышленности и торговли: среди двадцати тысяч жителей Женевы насчитывается восемьдесят пять миллионеров.

Женева, о чем свидетельствует кельтское происхождение этого названия[10]10
  Gen – «выход»; ev – «река». (Примеч. автора.)


[Закрыть], была основана примерно две с половиной тысячи лет тому назад. Цезарь в своих «Записках» латинизировал ее варварское имя и превратил Genev в Geneva. Антонин, в свою очередь, заменил его в своей «Дорожной книге» на Генабум. Григорий Турский в своих «Хрониках» дал ей имя Януба; с VIII по XV век писатели именовали ее Гебенна; наконец, в 1536 году она была названа Женевой, и это имя сохранилось за ней до сих пор.

Первое историческое упоминание об этом городе мы находим у Цезаря. Он сообщает, что стал лагерем в Женеве, чтобы помешать вторжению в Галлию гельветов, и, найдя это место благоприятным для устройства в нем военного поста, приступил к сооружению укреплений. Именно тогда он возвел на острове посреди Роны, там, где она вытекает из озера, башню, которая и поныне носит его имя. Женева попала под власть римлян и стала поклоняться богам Капитолия: на том месте, где сейчас стоит церковь святого Петра, был воздвигнут храм Аполлона, а скалу, которая выступает из озера примерно в ста шагах от берега и окружена со всех сторон водой, рыбаки, должно быть из-за ее необычного местоположения и формы, посвятили морскому божеству. В начале XVII века, в ходе раскопок, у ее подножия были найдены два медных топорика и нож, служившие для умерщвления жертвенных животных. В наши дни этот алтарь в честь Нептуна называют просто Нитоновым камнем.

В течение пяти веков Женева оставалась под римским господством. В 426 году волна варварского нашествия, захлестнувшая Европу, докатилась и до нее: бургунды[11]11
  «Союзные воины»; латинские авторы сделали из этого слова «Burgundiones», а современные – «бургундцы». (Примеч. автора.)


[Закрыть] превратили ее в одну из столиц своего королевства. Именно в эту пору король франков Хлод-Виг[12]12
  «Прославленный воитель»; на латинском языке – Clodevecus, а на современном французском, вследствие искажения, – Кловис. (Примеч. автора.)


[Закрыть] попросил у короля бургундов Гунд-Вальда[13]13
  «Могучий воин»; на латинском языке – Gundebaldus, на французском – Гондбольт. (Примеч. автора.)


[Закрыть] руки его племянницы Хлод-Хильды[14]14
  «Благородная и прекрасная»; на латинском языке – Clotilda, а на французском – Клотильда. (Примеч. автора.)


[Закрыть]; римский раб, чьи предки, вероятно, при Юлии Цезаре повелевали в Гельвеции и Галлии, смиренно подал юной девушке золотую монету, присланную ей королем франков; девушка жила во дворце дяди, стоявшем на том месте, где в наше время высится арка Бур-де-Фура.

На смену владычеству бургундов пришло господство остготов[15]15
  «Восточные готы»; вестготы, или западные готы, устремились на земли Испании; название племенам дало их положение на берегах Понта Эвксинского: остготы занимали территорию между Гипанисом и Борисфеном, а вестготы располагались между Гипанисом и Бастарнскими Альпами. (Примеч. автора.)


[Закрыть], но они владели Женевой лишь пятнадцать лет. Король франков изгнал остготов и вновь присоединил

Женеву к Бургундскому королевству, столицей которого она оставалась до 858 года. После смерти Людовика Доброго Женева при разделе наследственных земель досталась Лотарю, от него она перешла в руки германского императора, затем Женеву завоевал Карл Лысый, передавший ее своему сыну Людовику, после смерти которого она была присоединена к Арелатскому королевству. Завоеванная вновь в 888 году Карлом Толстым, она становится столицей второго Бургундского королевства и остается ею вплоть до 1032 года, когда ее присоединил к империи Конрад Салический, которого в том же году короновал там Гериберт, архиепископ Миланский.

Было бы слишком утомительным занятием прослеживать судьбу города в эпоху распрей между графами Женевскими и графами Савойскими; достаточно сказать, что в 1401 году Женева окончательно перешла под власть Савойской династии.

Это было время, когда во всей Европе происходили огромные общественные преобразования. Начиная с XI века города во Франции стали свободными; в XII веке в городах Ломбардии установились республики; в начале XIV века кантоны Швиц, Ури и Унтервальден вырвались из-под власти империи и положили начало той конфедерации, в которую позднее объединится вся Гельвеция. Женева, расположенная в центре этого треугольника, в котором народ добился независимости, в свою очередь ощутила на своем лице горячее дыхание свободы. В 1519 году она заключила союз с Фрибуром, а спустя некоторое время связала себя отношениями согражданства с Берном; в ней родились люди, которым суждено было стать великими; в ней появились апостолы, которые под пытками проповедовали свободу. Бонивар, брошенный на шесть лет в подземелье Шильонского замка, был посажен там на цепь и прикован к столбу; Пекола, находясь под пыткой, отгрыз себе язык и выплюнул его в лицо палачу, добивавшемуся, чтобы он назвал имена своих сообщников; ну а Бертелье, взойдя на эшафот, установленный на площади л'Иль, заявил в ответ на настойчивые просьбы тех, кто уговаривал его просить герцога о помиловании:

– Это преступникам надо просить о помиловании, а не порядочным людям. Пусть герцог просит прощения у Бога, раз он своей властью обрекает меня на смерть!

И с этими словами он положил голову на плаху.

Реформатская вера, побудившая народы сделать такой огромный скачок вперед в своем развитии, что они, израсходовав однажды все свои силы, с тех пор только и делают, что отдыхают, пустила корни в Женеве, победно прошествовав перед этим по большей части Германии и Швейцарии; эта вера стала могучим помощником освободительного движения, ибо к политической розни теперь прибавилась рознь религиозная. В 1535 году епископ Пьер де Ла Бом навсегда покинул Женеву, и она была провозглашена республикой.

В 1536 году в Женеве обосновался Кальвин: городской совет предложил ему место профессора теологии. Присущими ему строгостью поведения, непримиримостью речей и непреклонностью принципов он оказывал на своих сограждан такое влияние, что смог отправить на костер Сервета; и когда в 1554 году Кальвин умер, он оставил небольшой городок Женеву столицей нового религиозного мира: это был протестантский Рим.

В 1602 году герцог Карл Эммануил Савойский предпринял последнюю попытку вернуть город под власть герцогов Савойских, оказавшуюся безуспешной: в исторических хрониках Женевы она известна под названием «Эскалада», что означает «штурм». Дело в том, что герцог приказал своим отборным частям взобраться под покровом ночи на городские стены и захватить врасплох беззащитный город. Однако полураздетые и вооруженные чем попало горожане отразили натиск солдат герцога, и даже в наши дни каждую годовщину этой победы отмечают в Женеве как национальный праздник.

Семнадцатый и восемнадцатый века стали для Женевы периодом покоя. Торговая деятельность, начавшаяся в Женеве в ту эпоху, со временем приобрела такой размах, что и в наши дни промышленность является основой жизни города, а земельная собственность не имеет там ни малейшего значения. Если все граждане кантона вздумают вдруг потребовать свой земельный надел, то доля каждого из них едва ли составит десять квадратных футов.

Наполеон застал Женеву уже присоединенной к Франции, и в течение двенадцати лет она, словно золотое шитье, украшала краешек его императорской мантии. Но, когда в 1814 году владетельные особы поделили между собой эту мантию, все ее кусочки, собранные и сшитые портными Империи, оказались в их руках: король Нидерландов получил Бельгию; король Сардинии – Савойю и Пьемонт; император Австрии – Италию. Оставалась еще Женева, которую не мог забрать себе никто, но в то же время никому не хотелось, чтобы она досталась Франции; и тогда Венский конгресс подарил Женеву Швейцарской конфедерации, к которой она была присоединена в качестве двадцать второго кантона.

Среди всех швейцарских столиц Женева олицетворяет собой аристократию денег: это город роскоши, золотых цепочек, часов, карет и лошадей. Ее три тысячи мастеров снабжают украшениями все страны Европы; каждый год семьдесят пять тысяч унций золота и пятьдесят тысяч марок серебра приобретают в их руках новую форму, и одна лишь общая заработная плата этих мастеров доходит до двух миллионов пятисот тысяч франков.

Самый фешенебельный из ювелирных магазинов Женевы – это, без сомнения, магазин Ботта; ни в каких фантазиях невозможно представить себе более богатую коллекцию, состоящую из множества чудесных диковин, за каждую из которых женщина готова продать душу; то, что там есть, сведет с ума парижанку и заставит Клеопатру задрожать от зависти в ее гробнице.

Ввоз этих украшений во Францию облагается пошлиной, но за пять процентов комиссионных г-н Ботт берется доставить свой товар контрабандой; сделка между продавцом и покупателем заключается на этом условии совершенно открыто, словно на свете и вовсе не существует таможенников. Но, по правде сказать, г-н Ботт обладает непревзойденным умением водить их за нос. Одна забавная история из тысячи подобных подтвердит достоверность сделанного нами лестного отзыва.

В свою бытность на посту главного управляющего таможен граф де Сен-Крик был до такой степени наслышан о ловкости, с какой г-н Ботт обманывал бдительность его служащих, что он решил лично удостовериться в правдивости этих разговоров. Ради этого он отправился в Женеву, явился в магазин г-на Ботта и купил украшений на тридцать тысяч франков, выставив условие, что их доставят без оплаты таможенной пошлины в его парижский особняк. Господин Ботт принял это условие с видом человека, привыкшего к сделкам подобного рода; однако он предъявил покупателю нечто вроде приватного соглашения, в соответствии с которым тот должен был заплатить ему сверх тридцати тысяч франков, составлявших стоимость покупки, еще пять процентов комиссионных, как это было принято в подобных случаях. Покупатель улыбнулся, взял перо и подписался: «Господин де Сен-Крик_у главный управляющий французских таможен», после чего отдал расписку Ботту, который посмотрел на подпись и с легким поклоном произнес в ответ лишь следующее:

– Господин управляющий таможен, украшения, которые вы купили в моем магазине, оказав мне тем самым честь, прибудут в Париж одновременно с вами.

Войдя в азарт, г-н де Сен-Крик поужинал на скорую руку, послал за лошадьми на почтовую станцию и отбыл во Францию спустя час после заключения сделки.

На границе г-н де Сен-Крик, представившись служащим таможни, которые подошли к его карете и собирались подвергнуть досмотру багаж, рассказал начальнику таможенного поста о заключенном соглашении, приказал соблюдать повышенную бдительность на всей линии границы и назначил вознаграждение в пятьдесят луидоров тому из таможенных служащих, кто перехватит пресловутые украшения; три ночи подряд никто из таможенников не смыкал глаз.

Тем временем г-н де Сен-Крик вернулся в Париж, вошел в свой особняк, поцеловал жену и детей и поднялся к себе в комнату, чтобы снять дорожное платье.

В глаза ему тотчас бросилась стоявшая на каминной полке изящная шкатулка, которую он никогда прежде не видел. Он подошел ближе и на серебряной пластине, украшавшей шкатулку, прочел:

«Господин граф де Сен-Крик, главный управляющий таможен».

Открыв шкатулку, он нашел там драгоценности, купленные им в Женеве.

Ботт сговорился с одним из гостиничных слуг; помогая людям г-на де Сен-Крика укладывать багаж их хозяина, тот незаметно подложил в экипаж и недозволенную шкатулку. По приезде в Париж лакей г-на де Сен-Крика, обратив внимание на изящество шкатулки и выгравированное на ней имя, поспешил поставить ее на камин в комнате хозяина.

Господин управляющий таможен оказался лучшим контрабандистом королевства.

А вот и другие контрабандные товары, которые можно найти в Женеве за полцены по сравнению с Парижем: пикейные ткани, столовое белье и английские фаянсовые тарелки; эти предметы стоят здесь даже дешевле, чем в самом Лондоне, ведь пошлина за их ввоз в английскую столицу, в окрестностях которой они изготовляются, гораздо выше, чем цена их доставки в Женеву. И повсюду из расчета все тех же пяти процентов комиссионных вам гарантируют их незаконный провоз через границу, что наглядно свидетельствует, как можно судить, о надежности тройного таможенного заслона, оплачиваемого нами ради защиты границы.

Хотя Женева и стала местом рождения многих прославленных деятелей искусства и науки, торговля – вот единственное занятие ее жителей. Едва ли кто-нибудь из них имеет представление о нашей современной литературе, и старший приказчик банковского дома, я полагаю, счел бы себя глубоко оскорбленным, если бы его авторитет и влияние сравнили бы с авторитетом и влиянием Ламартина или Виктора Гюго, чьи имена, вероятно, ему вовсе незнакомы. Единственная литература, которая ценится здесь, – это пьесы в постановке труппы театра Жимназ. В мой приезд в Женеву город сходил с ума по Женни Верпре, прелестной миниатюрной копии мадемуазель Марс; каждый вечер театральный зал был переполнен, и уже вот-вот готов был разразиться бунт из-за того, что владельцам театральных абонементов запретили доступ за кулисы. По этой причине любовные послания должны были преодолевать рампу на виду у всех, что, впрочем, нисколько не уменьшало их числа. Некоторые рикошетом упали мне в руки, и должен заметить, что требовалось больше бескорыстия, чем добродетели, чтобы устоять перед ними: как правило, они напоминали товарные накладные, в которых очаровательная женщина оценивалась по рыночной стоимости натуральной жемчужины.

Общество, собирающееся в салонах Женевы, это в уменьшенном виде то, что наблюдаешь у нас на Шоссе-д’Антен; вот только, несмотря на нажитые состояния, здесь по-прежнему дает о себе знать первоначальная бережливость; везде и всюду ты каждое мгновение чувствуешь, что видишь перед собой прежде всего рачительную хозяйку дома. Наши парижские дамы хранят у себя дорогие альбомы; в Женеве же дама берет альбом напрокат на один вечер: это обходится ей в десять франков.

А вот те немногие достопримечательности, которые стоит посмотреть приезжим.

В библиотеке: папирусный манускрипт святого Августина; история Александра Великого, в изложении Квинта Курция, найденная в обозе герцога Бургундского после битвы при Грансоне, а также дворцовые счета Филиппа Красивого, записанные на восковых дощечках.

В церкви святого Петра: усыпальница маршала де Рога-на, друга Генриха IV, горячего сторонника кальвинистов, умершего в 1638 году в Кёнигсфельдене[16]16
  Королевское поле. (Примеч. автора.)


[Закрыть]; он похоронен вместе с женой, дочерью Сюлли.

И наконец, дом Жан Жака Руссо на улице, носящей его имя; он отмечен памятной доской черного мрамора, на которой выбита следующая надпись:

ЗДЕСЬ 28 ИЮНЯ 1712 ГОДА РОДИЛСЯ Ж. Ж. РУССО.

Прогулки по окрестностям Женевы восхитительны; в любой час дня тут можно найти элегантные экипажи, готовые доставить путешественника туда, куда только пожелает завести его любопытство или прихоть. Осмотрев город, мы сели в коляску и отправились в Ферне; два часа спустя мы прибыли на место.

Первое, на что обращаешь внимание, прежде чем войти в замок, это небольшая часовня, надпись на которой являет собой настоящий шедевр, хотя она состоит всего из трех слов:

DEO EREXIT VOLTAIRE.[17]17
  Богу воздвиг Вольтер (лат.).


[Закрыть]

Цель ее – доказать всему миру, глубоко обеспокоенному распрей между Творцом и его творением, что Вольтер и Господь наконец-то примирились; мир воспринял это известие с чувством удовлетворения, но он всегда подозревал, что первые шаги к примирению сделал все-таки Вольтер.

Пройдя через сад и преодолев две-три ступени, мы поднялись на крыльцо и оказались в передней; именно здесь, прежде чем войти в святилище, собираются с мыслями паломники, пришедшие поклониться богу безбожия. Привратник торжественно предуведомляет их, что меблировка дома нисколько не изменилась и что жилище они увидят таким, каким оно было при жизни г-на Вольтера; в редких случаях такая краткая вступительная речь не оказывает должного действия. Эти простые слова вызывают слезы на глазах у подписчиков «Конституционалиста».

Нет ничего более занимательного, чем наблюдать за самоуверенностью привратника, которому поручено водить по дому иностранцев. С ранней молодости он состоял в услужении у великого человека, а это означает, что в репертуаре у него имеется целый набор занятных историй о хозяине, которые приводят в блаженный восторг внимающих ему славных буржуа.

Когда мы вошли в спальню, там уже находилось целое семейство, которое, окружив рассказчика, буквально впитывало каждое слово, слетавшее с его губ, и казалось, что восхищение, испытываемое ими к великому философу,

распространялось и на человека, чистившего его башмаки и пудрившего его парик. Это была сцена, о какой невозможно дать представление, если только не вывести на публику тех же самых актеров. Скажем лишь, что всякий раз, когда привратник произносил со свойственным ему одному выражением сакраментальные слова: «Господин Аруэ де Вольтер», он подносил руку к шляпе, и все эти люди, которые, возможно, не обнажили бы голову перед Христом на Голгофе, благоговейно повторяли этот уважительный жест.

Спустя десять минут настала наша очередь удовлетворить свою любознательность; группа посетителей, заплатив, ушла, и экскурсовод остался в нашем полном распоряжении. Он провел нас по довольно красивому саду, откуда философ мог любоваться изумительными видами, крытую аллею, где им была создана превосходная трагедия «Ирина», а затем, внезапно оставив нас, подошел к какому-то дереву, отрезал маленьким садовым ножом кусочек коры и протянул его мне. Я поднес этот кусочек сначала к носу, потом к языку, полагая, что это какое-то экзотическое дерево с необычным запахом или вкусом. Но ничего подобного: это было дерево, посаженное лично г-ном Аруэ де Вольтером, и обычай предписывал, чтобы каждый иностранец увез с собой его частичку. За три месяца до нашего визита это славное дерево едва не пало жертвой рокового происшествия и все еще выглядело больным: какой-то нечестивец проник под покровом ночи в парк и срезал три или четыре квадратных фута священной коры.

– Вероятно, эту гнусность совершил какой-нибудь фанатичный почитатель «Генриады», – сказал я, обратившись к нашему провожатому.

– Нет, сударь, – ответил он мне, – я полагаю, что, скорее, это сделал всего-навсего торговец, получивший заказ из-за границы.

– Stupendo!..[18]18
  Потрясающе!.. (Ит.)


[Закрыть]

После осмотра сада привратник провел нас в свой дом: он пожелал показать нам трость Вольтера, благоговейно хранимую им со дня смерти великого человека, и кончил тем, что предложил нам купить ее за один луидор, поскольку временные денежные затруднения вынуждали его расстаться с этой бесценной реликвией. Я ответил ему, что такая цена слишком высока и что мне известен один подписчик на издание Туке, которому восемь лет назад он уступил подобную трость всего за двадцать франков.

После этого, сев в экипаж, мы отправились в Коппе и вскоре прибыли в замок г-жи де Сталь.

Здесь не было ни словоохотливого привратника, ни часовни, воздвигнутой в честь Бога, ни дерева, кусочек коры которого уносят на память; но здесь был прекрасный парк, где могли свободно гулять все жители деревни, и была бедная женщина, которая искренне плакала, рассказывая о своей хозяйке и показывая ее комнаты, где не сохранилось ничего, что напоминало бы о ней. Мы хотели увидеть письменный стол, на котором еще сохранились брызги чернил, слетевших с ее пера, и кровать, должно быть, еще хранившую тепло ее последнего вздоха; но ничто из этого не было священным для семьи: ее комнату превратили в какую-то странную гостиную, а мебель увезли неизвестно куда. Вполне даже возможно, что во всем замке нет ни одного экземпляра «Дельфины».