Текст книги "Путевые впечатления. В Швейцарии. Часть первая"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Если там есть очаг, мы разведем огонь, – сказал кто-то.

– А дрова?

– Сначала надо найти очаг.

Де Сюсси вытянул вперед руки и тотчас произнес:

– Господа, тут стол!

За этими словами последовал возглас, в котором одновременно звучали испуг и изумление:

– Что это, черт возьми?!..

– Всего лишь человек, лежащий на столе. Я держу его ногу.

– Человек?!

– Встряхните его, и он очнется.

– Увы, друг мой, увы!

– Господа, – сказал один из проводников, отойдя от кучки своих товарищей, оставшихся снаружи, и просунув голову в окно, – господа, не стоит так шутить в этом месте. Подобные шутки принесут несчастье всем: и вам, и нам.

– Где же мы находимся?

– В одной из покойницких Сен-Бернара.

Он убрал голову наружу и, не прибавив ни слова, вновь присоединился к своим товарищам; но немногие ораторы могли бы похвастаться, что им удалось такой короткой речью произвести столь ошеломительный эффект. Каждый из нас застыл, словно пригвожденный, там, где стоял.

– Клянусь, господа, на такое следует взглянуть. Это одна из местных достопримечательностей, – произнес де Сюсси.

И он окунул спичку в фосфорную зажигалку.

Спичка зашипела, затем вспыхнула, и на какое-то мгновение в ее слабом свете перед нами предстали три трупа: один, и правда, лежал на столе, а два других застыли на корточках в дальних углах комнаты; затем спичка погасла, и все опять погрузилось во тьму.

Мы повторили попытку. Но теперь каждый поднес к этому слабому и недолговечному источнику огня конец трубочки, скатанной из бумаги, и, едва она загорелась, начал обследовать помещение, держа наготове в левой руке запасные фитили.

Лишь тот, кто сам побывал в таком положении, в каком мы тогда оказались, может иметь представление о том, что мы испытали при виде этих несчастных; лишь тот, кто сам увидел эти почерневшие лица, которые, казалось, гримасничали, когда по ним скользили тени от дрожащего и смутного света наших импровизированных светильников, может сохранить эти образы в своей памяти, как они навсегда запечатлелись в нашей! Лишь тот, кто сам пережил то чувство страха, какое охватило нас при мысли о том, что ужасная участь тех, кто находился перед нашими глазами, грозит и нам, может понять, почему у нас волосы встали дыбом, на лбу выступил холодный пот и, как мы ни нуждались в эту минуту в отдыхе и тепле, нами овладело лишь одно желание: как можно быстрее покинуть этот приют смерти.

Так что мы вновь тронулись в путь, еще более молчаливые и мрачные, чем перед этой остановкой, но, тем не менее, полные сил, которые пробудило в нас подобное зрелище; в течение целого часа никто не произнес ни слова, даже проводники. Снег, дорога, даже холод, казалось, куда-то исчезли, настолько одна-единственная мысль владела нашими умами, настолько страх, сжимавший наши сердца, гнал нас вперед как можно быстрее.

Наконец, наш старший проводник издал один из тех характерных для горцев криков, которые благодаря своему пронзительному звучанию слышны на немыслимых расстояниях, а благодаря изменениям тональности голоса дают понять, зовет ли кричащий на помощь или просто предупреждает о своем скором появлении.

Крик унесся вдаль, словно ничто не могло его задержать на этой обширной снежной пелене, а поскольку ни одно эхо не вернуло его нам, то в горах вновь воцарилась тишина.

Мы прошли еще около двухсот шагов, как вдруг до нас донесся лай собаки.

– Сюда, Драпо, сюда! – закричал проводник.

В тот же миг огромный пес той необыкновенной породы, которая известна под именем сенбернар, подбежал к нам и, узнав в проводнике своего старого знакомого, от радости прыгнул ему на грудь.

– Хорошо, Драпо, хорошо, умный пес! С вашего позволения, господа, это мой приятель, и он очень рад меня видеть снова. Не так ли, Драпо, а? Ах ты, молодчина… хорошая собака! Ну, хватит же, перестань, пора в путь.

К счастью, идти нам оставалось недолго: не прошло и десяти минут, как мы неожиданно оказались перед приютом, который с этой стороны, даже при свете дня, можно заметить, лишь уперевшись в его стену. Проводник, служивший при приюте, поджидал нас у его двери – двери, которую ночью и днем без всякой платы открывают любому, кто приходит сюда просить гостеприимства, нередко являющегося в этих безлюдных местах вопросом жизни или смерти.

Дежурный монах встретил нас и проводил в комнату, где пылал камин. Пока мы отогревались возле него, нам приготовили кельи; усталость заглушила голод, и мы предпочли сон ужину. Нам подали в кровать по чашке горячего молока, и монах, принесший мне этот согревающий напиток, сообщил, что я лежу в комнате, где некогда ужинал Наполеон; ну а я должен признаться, что нигде мне так хорошо не спалось.

На следующий день, в десять часов утра, все были уже на ногах и прилежно исследовали комнату первого консула, доставшуюся мне накануне, однако она ничем не отличалась от остальных келий: ни одна надпись не напоминала о пребывании под ее сводами новоявленного Карла Великого.

Мы подошли к окну: небо было голубым, солнце сияло, а земля была покрыта толстым слоем снега.

Крайне трудно дать представление о суровой простоте и унылости пейзажа за окном приюта, расположенного на высоте семи тысяч двухсот футов над уровнем моря и стоящего в центре треугольника, вершинами которого служат пик Дрон, гора Велан и перевал Большой Сен-Бернар. Озеро, питаемое талыми водами ледников и находящееся в нескольких шагах от монастыря, не только не оживляет пейзаж, но, напротив, делает его еще более мрачным; его воды, кажущиеся черными в своем белоснежном обрамлении, слишком холодны, чтобы в них мог выжить хоть какой-нибудь вид рыб, и расположено оно слишком высоко, чтобы привлечь сюда хоть какой-нибудь вид птиц. Это миниатюрная копия Мертвого моря, раскинувшегося у подножия стен разрушенного Иерусалима. Все, что в той или иной мере обладает признаками растительной или животной жизни, остановилось по дороге, поднявшись до определенной высоты в соответствии со своими силами. И только человек и собака смогли добраться до самой вершины.

Лишь имея перед глазами эту мрачную картину, лишь находясь там, где мы были в это время, можно осознать, какую жертву принесли те люди, которые покинули восхитительные долины Аосты и Тарантезы; оставили отчий дом, возможно смотрящийся, словно в зеркало, в голубые воды небольшого озера Орта, которое сверкает, искрящееся, влажно-томное и бездонное, словно глаза влюбленной испанки; бросили любимую семью и благословенную невесту, готовую принести в приданое счастье и любовь, – чтобы с палкой в руке и собакой вместо друга прийти на заснеженную тропу, по которой идут путники, и встать там, словно живые изваяния, олицетворяющие самоотверженность. Здесь понимаешь, как ничтожно и жалко показное милосердие жителей городов, полагающих, что они вполне выполнили свой долг перед ближними, с подчеркнутым видом опустив в кошелек очаровательной сборщицы пожертвований золотую монету, за которую их вознаграждают поклоном и улыбкой. О! Если бы вдруг могло случиться так, что среди исполненных сладострастия ночей нашей парижской зимы, когда в суматохе бала женщины кружатся, словно вихрь из бриллиантов и цветов; когда прекрасные стихи Виктора о милосердии вызывают юношескую слезу в уголке глаза, блестящего от удовольствия, – если бы вдруг, повторяю, могло случиться так, что погасли свечи и часть стены рухнула, а взгляд обрел способность пронзать пространство и все бы внезапно увидели в ночной тьме одного из тех седовласых стариков, которые идут, окутанные снежной бурей, по узкой тропинке над краем пропасти, где им грозят лавины, и беспрестанно громко кричат: «Сюда, братья!» О, конечно, нет сомнений, что тогда даже самый гордый своей благотворительностью вытер бы потный от стыда лоб и пал на колени, воскликнув: «О Господи!»

Тем временем нам пришли сообщить, что нас ждут в трапезной.

Мы спускались с замиранием сердца. Впереди шел монах, показывая дорогу; мы проследовали мимо часовни, где шло богослужение, но наш путь лежал дальше, и, по мере того как отголоски церковного пения ослабевали, все отчетливее слышался смех, доносившийся из другого конца коридора: как странно было слышать смех в подобном месте! Наконец, мы открыли дверь и оказались в обществе молодых людей и очаровательных женщин, которые пили чай и беседовали о мадемуазель Тальони.

На мгновение мы замерли от удивления, а затем принялись смеяться сами, как и они. С этими дамами мы встречались в парижском свете и теперь, приблизившись к ним так, как это принято в любой аристократической гостиной, и обменявшись с ними приветствиями по всем правилам самого блестящего общества, мы сели за стол на отведенные нам места и приняли участие в общем разговоре, становившемся все оживленнее по мере того, как церемонии отступали на задний план. Спустя десять минут мы совершенно забыли, где находимся.

Впрочем, ничто не могло нам здесь об этом напомнить.

Комната, именовавшаяся трапезной, нисколько не соответствовала тому представлению об аскетическом и суровом убранстве, которое рисуется в нашем воображении при этом слове. Это был очаровательный обеденный зал, обставленный скорее пышно, чем со вкусом: в углу стояло пианино, на стенах висело несколько картин; вазы, часы и кое-какие роскошные безделушки, обычно украшающие лишь дамские будуары, заполняли каминную полку; короче, повсюду здесь царил светский дух, но объяснить это очень просто: все находившиеся здесь предметы обстановки были подарены монахам признательными путешественниками, которые желали доказать тем самым, что по возвращении в Париж они не забыли о гостеприимстве, оказанном им в этих стенах.

За завтраком монах, радушно угощавший нас, поведал нам также некоторые исторические сведения о горе Сен-Бернар, и, возможно, будет нелишним привести их здесь.

Большой Сен-Бернар до появления в этом месте приюта носил название Мон-Жу, возникшее вследствие искажения латинских слов «mons Jovis», что значит «гора Юпитера». Это имя, в свою очередь, возникло оттого, что некогда на вершине горы был воздвигнут храм в честь этого римского бога, отданный под покровительство Юпитера Пунийского – Jupiter Рое n i п. Точная дата постройки храма, руины которого сохранились до наших дней, неизвестна. Правописание слова poenin («пунийский»), которое Тит Ливий ошибочно дает как pennin («пеннинский»), заставляет думать вначале, что оно восходит ко времени перехода Ганнибала через Альпы и что этот полководец, благополучно взойдя на вершину Альп, заложил здесь во исполнение данного им обета первый камень в основание храма, посвященного Юпитеру Карфагенскому. Однако вотивные дары, найденные при раскопках руин этого храма, свидетельствуют о том, что странники, приходившие туда исполнять свои обеты, были римлянами. Но разве стали бы римляне возносить молитвы у подножия статуи бога своих врагов? Это немыслимо. Так не был ли, напротив, храм возведен самими римлянами в тот год, когда военные неудачи Гасдрубала в Сардинии вынудили его брата Ганнибала, изнежившегося в Капуе и потерпевшего поражение от Марцелла, оставить Италию, уже на три четверти завоеванную им, и искать убежище у царя Антиоха? Таким образом, если придерживаться первой версии, строительство храма было начато в 535 году от основания Рима, а если следовать второй версии, то это произошло в 555 году. Что касается заката культа Юпитера, то он, вероятно, относится ко времени царствования Феодосия Великого, ибо в развалинах храма не было найдено ни одной монеты, датируемой более поздним периодом, чем правление сыновей этого императора.

Что же касается времени основания приюта, то его с уверенностью можно отнести к началу IX века, поскольку приют на горе Мон-Жу упоминается в акте о передаче земель Лотарем, королем Лотарингии, своему брату Людовику в 859 году; это означает, что приют существовал задолго до того, как архидиакон Аосты в 970 году поселил в нем монахов ордена святого Августина, вменив им в обязанность вести хозяйство приюта и заменив его языческое прозвище Мон-Жу на христианское имя Сен-Бернар. С той поры сменилось сорок три настоятеля.

Девять веков миновало, но ни время, ни люди не смогли изменить ни устав монастыря, ни обязанности гостеприимства, предписанные живущим в нем монахам.

Горный хребет, на котором расположен перевал Сен-Бернар, был свидетелем перехода через Альпы войск Ганнибала, Карла Великого, Франциска I и Наполеона. Солдаты Ганнибала и Карла Великого перешли гору Мон-Сени, а Франциска I и Наполеона – в том самом месте, где стоит приют. Преодолев Альпы, Карл Великий и Наполеон одержали затем победу, а Ганнибал и Франциск I потерпели поражение.

Помимо дам, о которых шла речь выше, к завтраку вышли также две англичанки – мать с дочерью. В течение уже трех лет они пешком путешествовали по Италии и Альпам, неся свой багаж в корзинах и проделывая задень восемь, а то и десять льё; мы пожелали узнать имена этих неутомимых путешественниц и заглянули в книгу регистрации иностранцев: дочь была записана под именем Луизы, или Дочери гор.

В поисках этой книги мы вошли в комнату, примыкавшую к трапезной и, как и она, заставленную множеством безделушек: это были дары, присланные со всего света добрым отцам. Однако, помимо них, там стояли две витрины с различными античными предметами, найденными при раскопках храма Юпитера; лучше всего сохранились две небольшие статуи – одна Юпитера, а вторая Геркулеса, у которого больную руку обвивала змея Эскулапа, а на ладони сидели лягушка и жаба, символизировавшие болезнь; в витринах было выставлено также несколько бронзовых плит с именами тех, кто приходил в храм молить бога о помощи.

Я переписал с нескольких плит надписи и привожу их здесь, ничего не изменив в расположении строк.

J. О. M. POENINO. Т. MACRINIUS DEMOSTRATUS. К 5. ZJ

(votum solvit libens)

(Jovi optimo maximo)

POENINO

PRO ITU ET REDITU. C. JULIUS PRIMUS[33]33
  Юпитеру Всеблагому Величайшему Пунийскому. Т[ит] Макриний Демострат от всего сердца исполнил обет (лат.).
  Пунийскому, в благодарность за поездку и возвращение. Г[ай] Юлий Первый (лат.).
  Божественным Августам и Юпитеру Пунийскому. Сабиней Цензор, амбиан (лат.).


[Закрыть]

V. S. L.

NUMINIBUS A UGG. JOVI POENINO SABINEIUS CENSOR AMBIANUS3 V. S. L.

Шум, доносившийся из трапезной, заставил меня прервать это занятие. Пока я переписывал надписи, монах, радушно угощавший нас завтраком, но сам при этом не взявший в рот ни крошки, отправился на мессу. Доктор встал на страже у двери в трапезную, де Сюсси сел за пианино, и наши дамы, включая Дочь гор, пустились в пляску вокруг стола.

Но в ту минуту, когда танец был в самом разгаре, доктор приоткрыл дверь и просунул голову внутрь комнаты:

– Дамы, – обратился он к танцоркам, – один из послушников пришел узнать у вас, не хотите ли вы взглянуть на Большой склеп.

Пляска тут же прекратилась. Дамы некоторое время совещались. Отвращение боролось у них с любопытством, но любопытство взяло верх, и мы отправились в Большой склеп.

Но, дойдя до наружной двери, дамы объявили, что они дальше никуда не пойдут: на улице намело снежные сугробы высотой в полтора фута, а склеп отстоял примерно шагов на сорок от порога приюта. Тогда мы водрузили два кресла на носилки и предложили нашим любознательным красавицам всю дорогу нести их, на что они согласились.

Вскрикивая и смеясь всякий раз, когда их сиденья раскачивались или когда носильщики оступались, наши спутницы добрались до постоянно открытого окна, через которое взгляд проникает под широкий свод склепа Сен-Бернара. Вряд ли где-либо еще можно увидеть зрелище столь же любопытное и одновременно столь же ужасное, как то, какое предстало перед нами в этот миг.

Представьте себе большую низкую сводчатую залу, площадью примерно в тридцать пять квадратных футов, куда свет проникает через единственное окно и где пол покрыт слоем праха толщиной в полтора фута.

Человеческого праха!

Это прах, который, словно плотная вода Мертвого моря, выталкивает на поверхность самые тяжелые предметы, был усеян множеством костей!

Человеческих костей!

А на этих костях стояли человеческие тела, прислоненные к стенам, соединенные странной волей случая и застывшие в той позе и с тем выражением лица, в какой их застала смерть: одни на коленях, другие с раскинутыми в стороны руками; те со сжатыми кулаками и опущенной головой, а эти, напротив, с устремленным к небу взором и молитвенно воздетыми руками – сто пятьдесят трупов, почерневших от мороза, с пустыми глазницами и оскаленными зубами; среди них была женщина с ребенком, которая в надежде спасти его дала ему свою грудь и среди этого адского сборища казалась статуей, олицетворяющей материнскую любовь.

Все это находилось рядом в одном помещении: прах, кости или трупы – в зависимости от срока их пребывания в этом склепе, и здесь же, у окна, освещенного веселыми солнечными лучами, прекрасные головки молодых женщин – жизнь, явившаяся на свет не более двадцати лет назад, созерцает жизнь, угасшую столетия назад. О! Это странное зрелище, скажу я вам!..

Что касается меня, то всю мою жизнь эта картина будет стоять у меня перед глазами: никогда я не смогу забыть эту несчастную мать, кормящую грудью своего ребенка.

Что еще после этого можно сказать о Сен-Бернаре? Там есть церковь, где находится гробница Дезе, часовня, посвященная святой Фаустине и мемориальная доска черного мрамора с надписью, прославляющей Наполеона. Там есть еще множество других достопримечательностей, но, поверьте мне, пусть вам покажут их до того, как вы увидите эту несчастную мать, дающую грудь своему ребенку.

XV
ВОДЫ ЭКСА

Аоста – это очаровательный городок, имеющий притязания не принадлежать ни к Савойе, ни к Пьемонту; его жители утверждают, что некогда их земля входила в состав той части империи Карла Великого, которую унаследовали владетели Штретлингена. И в самом деле, хотя горожане и обязаны выставлять воинский контингент, они освобождены от всяких налогов и сохранили за собой право охотиться на близлежащих землях; во всем же остальном они так или иначе подчиняются королю Сардинии.

За исключением отвратительного местного наречия, который, по-моему, представляет собой не что иное, как испорченный савойский язык, характер этого городка чисто итальянский; повсюду внутри зданий вы видите вместо бумажных обоев и деревянной обшивки стен настенную роспись, а трактирщики непременно подают вам на ужин какое-то тесто и нечто вроде кашицы, пышно именуя эти кушанья макаронами и самбайоном. Прибавьте к этим блюдам бутылку асти и отбивные котлеты по-милански – и вы получите полное представление о меню здешней кухни.

Аоста называлась прежде Корделой – по имени Кордела Стателла, главы поселения цизальпинских галлов, именовавшихся салассами и обосновавшихся на этом месте. При императоре Августе римский легион под командованием Теренция Варрона захватил Аосту, и в честь этого события римляне возвели при въезде в город триумфальную арку, полностью сохранившуюся до наших дней. Надписи, выбитые на ней уже в наше время, гласят:

САЛАССЫ ДОЛГО ЗАЩИЩАЛИ СВОИ ОЧАГИ

НО ПОТЕРПЕЛИ ПОРАЖЕНИЕ. ПОБЕДОНОСНЫЙ РИМ ВОЗЛОЖИЛ НА ЭТОМ МЕСТЕ СВОИ ВЕНКИ. ВОЗВЕДЕНА В ЧЕСТЬ ПОБЕДЫ ОКТАВИАНА АВГУСТА ЦЕЗАРЯ,

НАГОЛОВУ РАЗБИВШЕГО САЛАССОВ В DCCXXIV ГОДУ ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА.

(ЗА 24 ГОДА ДО ХРИСТИАНСКОЙ ЭРЫ.)

В конце улицы Святой Троицы стоят три другие античные арки, из серого мрамора: они служили тремя входами в город, но одна из них теперь этой цели не служит; средняя арка, как самая высокая, предназначалась для проезда императора и консула; на поддерживающей ее колонне начертана следующая надпись:

ИМПЕРАТОР ОКТАВИАН АВГУСТ ОСНОВАЛ ЭТИ СТЕНЫ, ЗА ТРИ ГОДА ПОСТРОИЛ ЭТОТ ГОРОД И НАРЕК ЕГО СВОИМ ИМЕНЕМ В ГОД DCCVII ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА.

Неподалеку от этого сооружения сохранились также руины амфитеатра из того же серого мрамора.

Архитектура здешней церкви отражает характер тех веков, в течение которых ее строили и перестраивали. Портал выдержан в римском стиле, несколько видоизмененном под итальянским влиянием; окна стрельчатые и, вероятно, относятся к началу XIV века. На клиросе, пол которого выложен античной мозаикой, изображающей богиню Исиду в окружении двенадцати месяцев года, сохранилось несколько великолепных мраморных надгробий; на одном из них возлежит статуя графа Савойского Фомы; напротив алтаря помещен небольшой готический барельеф превосходной работы. Со всей наивностью, присущей искусству XV века, скульптор запечатлел в этом произведении жизнь Иисуса Христа от рождения до смерти.

Все эти достопримечательности, включая и развалины монастыря святого Франциска, покровителя города, можно осмотреть за два часа; по крайней мере, ровно столько времени мы посвятили этому занятию.

Вернувшись на постоялый двор, мы нашли там возницу, которого хозяин вызвал во время нашего отсутствия. Этот человек взялся доставить нас в тот же день в Пре-Сен-Дидье и втиснул нашу компанию из шести человек в карету, где было бы тесно и четверым, уверяя при этом, что ехать нам будет весьма удобно, как только мы немного утрясемся; затем он захлопнул дверцу и, невзирая на наши жалобы и крики, остановился лишь в трех льё от Аосты, чуть подальше Вильнёва.

Этой передышкой мы были обязаны происшествию, случившемуся за неделю до нашего приезда туда. Ледяные глыбы, рухнувшие в озеро, название которого я так старательно записал в своем дневнике, что теперь не в силах ничего разобрать, подняла уровень воды на двенадцать-пятнадцать футов, и озеро внезапно вышло из берегов. Хлынувший поток избрал непривычное для себя русло и, встретив на своем пути шале, увлек его с собой; при этом погибли четыре человека, пятьдесят восемь коров и восемьдесят коз: их изуродованные тела были найдены по берегам образовавшейся речки, которая пересекла главную дорогу и низверглась в Дору. Из стволов деревьев, досок и камней был наспех сооружен мост, и как раз по нему наш возница не решался проехать в своем переполненном экипаже, что позволило нам покинуть на минуту нашу клетку.

Мне кажется, что ни картезианец, ни траппист, ни дервиш, ни факир, ни ярмарочный уродец, ни редкое животное, которое показывают за два су, не лишены свободы воли в большей степени, чем несчастный путешественник, рискнувший занять место в дилижансе. Отныне его желания, потребности, намерения подчинены прихотям возницы, чьим рабом он стал. Ему отмерят лишь то количество воздуха, какое будет строго необходимо, чтобы он не умер от удушья; ему дадут ровно то количество пищи, какое понадобится, чтобы довезти его живым до места. И если он не хочет подвергнуться оскорблениям возницы, то ему нельзя даже заикаться о встречающихся по дороге пейзажах и живописных видах, равно как и о достопримечательностях, которые следовало бы осмотреть в городах, где меняют лошадей. Поистине, дилижансы – превосходное изобретение… для коммивояжеров и чемоданов.

Мы заявили владельцу кареты, что лишь четверо из нас согласны забраться в нее снова, двое же остальных твердо решили проделать пешком весь оставшийся путь в восемь льё, и я был одним из этих двоих.

Стояла глубокая ночь, когда мы пришли в Пре-Сен-Дидье и обнаружили там наших попутчиков, несколько более утомленных, чем мы сами; было условлено, что на следующий день мы пешком преодолеем перевал Малый Сен-Бернар.

Наутро тот из нас, кто первым открыл глаза, закричал от восторга, разбудив всю нашу компанию: как я уже говорил, мы прибыли ночью и потому не имели ни малейшего представления о великолепии вида, открывавшегося из окон постоялого двора. Что же касается трактирщика, привыкшего к этим дивным пейзажам, то он даже не подумал обратить на них наше внимание.

Мы находились у подножия Монблана, но со стороны, противоположной Шамони. Пять ледников спускались с заснеженного гребня нашего старого друга и, наподобие стены, закрывали горизонт. Это неожиданное зрелище, к встрече с которым нас ничто не подготовило, было, пожалуй, прекраснее всего, что мы видели за все наше путешествие, не исключая и Шамони.

Мы спустились вниз, чтобы справиться у хозяина постоялого двора о названиях этих ледников и остроконечных вершин; пока он перечислял их, мимо нас прошел охотник с карабином в руке и двумя сернами на плечах: козочкой и ее детенышем; он убил обеих, стреляя без упора, – Кожаный Чулок и тот не сделал бы этого лучше.

Хозяин, видя, что мы принадлежим к разряду пытливых путешественников, предложил нам осмотреть королевские купальни; узнав таким образом, что в Пре-Сен-Дидье имеется термальный источник, мы опрометчиво дали свое согласие.

Он подвел нас к невзрачной деревянной оштукатуренной постройке и заставил обследовать ее от подвала до чердака, не пропустив ни одной кастрюли на кухне, ни одной губки в купальном зале. Мы уже было решили, что с этим нескончаемым перечнем предметов покончено, как вдруг при выходе нам был показан в наружной крытой галерее гвоздь, на который его величество король удостаивал вешать свою шляпу.

Я спасся бегством, посылая ко всем чертям короля Сардинии, Кипра и Иерусалима; моя тирада, вполне естественно, навела нас на разговор о политике, а поскольку среди нашей шестерки имелись представители четырех различных убеждений, разгорелся жаркий спор; и, даже въехав в город Бур-Сен-Морис, мы все еще продолжали спорить; в итоге мы проделали целых восемь льё, не заметив этого. Наименее охрипший из нас взялся заказать обед.

Когда мы встали из-за стола, до темноты оставалось еще четыре часа; мы с удобством расположились в двух повозках, которые не спеша тронулись в путь и остановились лишь в одиннадцать часов в Мутье, перед гостиницей «Красный крест».

В этом городке нет ничего примечательного, кроме соляных копей; мы осмотрели их на следующее утро.

Само предприятие расположено примерно в полульё от источника, который оно эксплуатирует; вода этого источника, выходя из земли, содержит полтора процента соли. По пути часть воды испаряется, поэтому, когда жидкость доходит до насоса, содержание соли в ней значительно увеличивается. Насос поднимает соленую воду на высоту в тридцать футов, где она растекается по множеству желобков, а из них стекает вниз по тысячам натянутых веревок. Благодаря этому доведенному до крайности разделению потока испарение водной составляющей идет гораздо быстрее, чем прежде, а поскольку солевая составляющая при этом испарении никуда не девается, то в конечном итоге получается очень крепкий солевой раствор, который затем кипятят в котлах.

Можно получать соль, доводя до кипения воду прямо из источника, но в этом случае расход топлива будет несравнимо больше.

В целом, источник дает пятнадцать тысяч килограммов соли из сорока тысяч, которые потребляют в Савойе и которые король продает своим подданным по шесть су за фунт. В Бе правительство установило цену на соль, добываемую тем же способом, в шесть лиаров.

В тот же день, в четыре часа пополудни, мы были уже в Шамбери. Я ничего не могу сказать о внутреннем убранстве общественных зданий столицы Савойи, поскольку доступ в них мне был заказан из-за моей серой фетровой шляпы. По-видимому, строжайшие меры, принятые против этого крамольного головного убора, были вызваны депешей кабинета министров Тюильри и по столь пустячному поводу король Сардинии не захотел рисковать войной со своим возлюбленным братом Луи Филиппом Орлеанским; когда же я стал упорствовать, возмущаясь столь несправедливым запретом, королевские карабинеры, стоявшие на часах у двери дворца, насмешливо заявили мне, что если я и дальше буду стоять на своем, то в Шамбери есть одно здание, куда им позволено препроводить меня, а именно, в тюрьму. Подозревая, что французский король тоже не пожелал бы рисковать из-за такого незначительного человека, как его бывший библиотекарь, войной со своим дражайшим братом Карлом Альбертом, я ответил стражникам, что они весьма любезны для савояров и чрезвычайно остроумны для карабинеров.

Мы выехали из Шамбери сразу же после обеда, счет за который нам удалось сбить до восемнадцати франков, что явно не нанесло ущерба материальным интересам трактирщика по имени Шевалье, и через час прибыли в Экс-ле-Бен. Первое, что мы услышали, остановившись на городской площади, был возглас: «Да здравствует Генрих Пятый!», произнесенный на удивление громко и отчетливо. Я тотчас же высунул голову из окна кареты, полагая, что в стране с таким восприимчивым правительством мне непременно придется увидеть арест легитимиста, рискнувшего столь открыто выразить свое мнение. Но я ошибся: ни один из десяти – двенадцати карабинеров, расхаживавших по площади, не сделал ни малейшего движения, чтобы схватить виновного; правда, на голове у этого господина красовалась черная шляпа.

Все три постоялых двора Экса были переполнены: холера привела сюда целую толпу малодушных, а политическое положение в Париже – множество недовольных; таким образом, Экс оказался местом встречи потомственной аристократии и аристократии денежного мешка. Первая была представлена маркизой де Кастри, вторая – бароном де Ротшильдом; г-жа де Кастри, как известно, пользуется репутацией одной из прелестнейших и остроумнейших парижанок.

Впрочем, такое стечение народа не привело к повышению цен на квартиры и питание. Я снял у бакалейщика весьма приличную комнату за тридцать су в день и превосходно поужинал за три франка у трактирщика. Эти мелкие подробности, совершенно неинтересные для большинства людей, приведены здесь лишь для нескольких пролетариев вроде меня, придающих им немалое значение.

Я попробовал заснуть, но, находясь в Эксе, раньше полуночи это сделать невозможно: окна моей комнаты выходили на городскую площадь, где собралось человек тридцать шумных денди, которые чувствуют себя тем веселее, чем громче они кричат. Среди поднятого ими крика я различил лишь одно имя, повторенное, правда, в течение получаса раз сто; имя это было Ж а кото. Я подумал, естественно, что человек, носящий его, должен быть какой-нибудь выдающейся личностью, и спустился вниз, чтобы свести с ним знакомство.

На площади имелось два кафе: одно пустовало, другое было переполнено; одно разорялось, другое процветало. Я поинтересовался у своего хозяина, в чем кроется причина подобного преимущества одного перед другим, и он ответил мне, что посетителей привлекает Жакото. Я не посмел спросить, кто такой Жакото, опасаясь показаться слишком провинциальным, и направился к переполненному кафе; все столики в нем были заняты, но за одним все же оказалось свободное место, я завладел им и позвал официанта.

Мой призыв остался без ответа. Тогда, набрав как можно больше воздуха в грудь, я повторил свой призыв, но он имел не больше успеха, чем в первый раз.

– Ви нетафно прибыли в Экс? – с сильным немецким акцентом спросил меня один из моих соседей, поглощавший пиво и выпускавший клубы дыма.

– Сегодня вечером, сударь!