Текст книги "Путевые впечатления. В Швейцарии. Часть первая"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Из покоев г-жи де Сталь мы прошли на половину ее сына; смерть побывала и здесь и нанесла двойной удар: две кровати стояли пустыми – кровать взрослого мужчины и колыбель младенца. Здесь с разрывом всего в три недели скончались г-н де Сталь и его сын.

Мы попросили проводить нас в фамильный склеп, но по распоряжению г-на Неккера, внесенному им в завещание, вход туда любопытным путешественникам был запрещен.

Мы уехали из Ферне с таким запасом веселья, что, казалось, нам его хватит на неделю; Коппе же мы покинули со слезами на глазах и с болью в сердце.

Нам посчастливилось не потерять ни минуты в ожидании парохода, который должен был отвезти нас в Лозанну: мы увидели, как он на всех парах плывет прямо на нас в клубах дыма, покрытый пеной, словно морской конь; и в то мгновение, когда мы уже полагали, что он пройдет мимо, не заметив нас, пароход внезапно остановился, вздрогнув от толчка, а затем лег в дрейф и стал ждать нас; едва мы ступили на палубу, как он тут же возобновил движение.

Женевское озеро напоминает Неаполитанский залив – то же голубое небо, та же прозрачная голубая вода, но вдобавок ко всему еще и темные вершины гор, громоздящиеся друг на друга, словно ступени небесной лестницы: вот только высота каждой такой ступени равна трем тысячам футов; а позади всего этого виднеется седая, покрытая снегами вершина Монблана, любопытного гиганта, который смотрит на озеро поверх других гор, кажущихся рядом с ним всего лишь скромными холмами, и мощные склоны которого видны в каждом просвете между ними.

И потому вы с трудом отрываете глаза от южного берега озера, чтобы перенести взгляд на северное побережье, хотя именно в той стороне природа наиболее щедро разбросала свои дары в виде цветов и плодов, которые она носит под полой своего платья. Северный берег – это парки, виноградники, нивы; деревня длиною в восемнадцать льё, протянувшаяся вдоль всего берега; выстроенные в каждом живописном уголке и разнообразные, словно сама фантазия, замки, на резных фронтонах которых указана точная дата их сооружения; в Ньоне – римские постройки, возведенные Цезарем; в Вюффлане – готический замок, построенный Бертой, Королевой-Пря-хой; в Морже – расположенные уступами виллы, при виде которых можно подумать, что их уже готовыми перенесли сюда из Сорренто или Байи; затем, в глубине, взору предстает Лозанна с ее стройными колокольнями, Лозанна, белые дома которой издалека напоминают стаю лебедей, греющихся на солнце, и которая выставила на берегу озера своего часового – маленький городок Уши – с приказом не пропускать ни одного путешественника, пока тот не засвидетельствует свое почтение Водуазской королеве; так что наш пароход подошел к этому городку, словно данник, и высадил на берег часть пассажиров.

Едва ступив на пристань, я заметил молодого республиканца по имени Аллье, с которым мы были знакомы со времен Июльской революции. Приговоренный к пяти годам тюрьмы за антиправительственную брошюру, он нашел убежище в Лозанне и вот уже месяц жил в этом городе; так что мне выпала большая удача: я обрел экскурсовода.

Узнав меня, он тотчас бросился ко мне с раскрытыми объятиями, хотя мы с ним никогда не были особенно близки; по его горячности я понял, как страдает душа этого бедного скитальца: и в самом деле, он был охвачен тоской по родине. Это прекрасное озеро с его дивными берегами, этот город, расположенный в одном из чудеснейших уголков мира, эти живописные горные вершины – все это было лишено в его глазах каких-либо достоинств и малейшей прелести: он задыхался в этом чужом воздухе.

Бедный юноша был не в состоянии удовлетворить мое любопытство, ибо, стоило мне завести речь о Швейцарии, как он в ответ тут же начинал говорить о Франции, и потому он вызвался представить меня г-ну Пелли – замечательному патриоту, депутату от города Лозанна, который принял его здесь как друга и единомышленника и если не смог утешить его, то лишь по одной единственной причине: в изгнании не бывает утешения.

Господин Пелли, благодаря своей образованности, своей любезности и своему патриотизму, был одним из самых замечательных людей, встреченных мною за время моего путешествия; едва пожав друг другу руки, мы стали братьями, и за те два дня, что я провел в Лозанне, он сообщил мне бесценные сведения по истории, законодательству и археологии кантона. Его самого весьма интересовали эти три темы, и он посвятил их изучению много времени.

Кантон Во, граничащий с Женевским кантоном, обязан своим процветанием причинам совсем иного свойства, нежели его сосед. Основой его богатства служат не промышленность и торговля, а земельные владения; его территория поделена так, что она принадлежит всем, а потому среди ста восьмидесяти тысяч жителей кантона насчитывается тридцать четыре тысячи землевладельцев. (Подсчитано, что это на четыре тысячи больше, чем во всей Великобритании.)

В военном отношении кантон организован лучше всех в Конфедерации, и поскольку каждый его житель является солдатом, то под ружьем здесь – как в резервных войсках, так и в войсках запаса – всегда состоит около тридцати тысяч человек: это пятая часть его населения. Исходя из такой пропорции, французская армия должна была бы насчитывать шесть миллионов человек.

Швейцарские солдаты не получают никакого денежного содержания: военная служба – это их гражданский долг, который они призваны исполнять, и он не кажется им обременительным. Ежегодно по три месяца они проводят в лагерях, обучаясь воинскому мастерству и приучаясь к тяготам солдатской жизни; Швейцария, таким образом, при первом же ее призыве «К оружию!» получит в свое распоряжение подготовленную стовосьмидесятитысячную армию, содержание которой не стоит правительству ровным счетом ничего. Бюджет нашей армии, численностью, по-моему, в четыреста тысяч человек, доходит примерно до трехсот шести миллионов.

Получить чин офицера можно, лишь отслужив два года; кандидатов выдвигает офицерский корпус, затем они утверждаются государственным советом; тот, кто достиг двадцатипятилетнего возраста и не служил в отборных войсках, будет служить до пятидесяти лет в нестроевых частях и лишается права иметь офицерское звание. Гражданин не может жениться, если у него нет своей формы, своего оружия и своей Библии.

Законодательная власть здесь строится на таких же прочных и ясных принципах: каждые пять лет состав палаты депутатов обновляется полностью, а исполнительного совета – частично. Каждый гражданин обладает правом голоса, выборы проходят в церкви, и депутаты сразу же после избрания приносят присягу перед гербом федерации, на котором написаны два слова: «Свобода, Отчизна».

Собор в Лозанне начали возводить, по-видимому, в конце XIV века; работы уже близились к завершению, и оставалось лишь достроить верх одной из его колоколен, когда в 1536 году Реформация прервала строительство. Его внутреннее убранство, как у всех протестантских храмов, отличается простотой и лишено всяческих прикрас; в центре клироса стоит главная молитвенная скамейка: сюда, в те времена, когда кальвинизм получил столь широкое распространение, католики приходили просить Господа вразумить их заблудших братьев. Они делали это на протяжении такого длительного времени и были настолько многочисленны, что мрамор, стершийся от постоянных прикосновений молящихся, сохранил отпечаток их коленей.

Клирос окружен надгробиями, каждое из которых примечательно либо искусной работой, либо тем, что под ними покоятся останки прославленных людей, либо, наконец, теми необычными обстоятельствами, какие сопровождали смерть людей, нашедших здесь последний приют. Достойны внимания готические гробницы папы Феликса V и Отона де Грансона, у надгробной статуи которого нет рук.

История этого увечья такова.

В 1393 году Жерар д'Эставайе заметил знаки внимания, оказываемые его супруге, прекрасной Катерине де Бельп, сиром Отоном де Грансоном, и, мучимый ревностью, решил отомстить обидчику, скрыв при этом истинную причину мести: он обвинил его в неудавшейся попытке отравить герцога Амедея VIII Савойского.

Следуя принятым правилам, д’Эставайе торжественно подал свою жалобу Луи де Жуанвилю, бальи кантона Во, а затем с соблюдением всех необходимых формальностей повторил ее в присутствии герцога Амедея VIII, вызвав своего противника на смертный поединок, дабы доказать правдивость выдвинутого им обвинения. Отон де Гран-сон, еще не оправившийся от раны, которая никак не желала затянуться, тем не менее счел ниже своего достоинства просить об отсрочке и принял вызов. Было решено, что поединок состоится 9 августа 1393 года в Бурк-ан-Бресе и что каждый из рыцарей будет вооружен копьем, двумя мечами и кинжалом; кроме того, стороны условились, что побежденному отрубят обе руки, если только он не признается: Отон – в совершенном преступлении, а Жерар д’Эставайе – в ложности обвинения.

Отон был побежден. Жерар д’Эставайе потребовал, чтобы он признал себя виновным в преступлении; в ответ Отон протянул ему руки и Жерар отрубил их одним ударом.

Вот почему у статуи нет рук, как нет их у тела, лежащего под нею: они были сожжены палачом как руки предателя.[19]19
  Скульптор, изваявший надгробие, поместил на мраморной подушке две маленькие руки, поддерживающие голову Отона. (Примеч. автора.)


[Закрыть]

Когда вскрыли могилу Отона, чтобы перенести его останки в кафедральный собор Лозанны, в ней был обнаружен облаченный в боевые доспехи скелет со шлемом на голове и шпорах на ногах; отверстие, пробитое на груди кирасы, указывало место, куда попало копье Жерара.

Новые надгробия в церкви – это те, что стоят над могилами княгини Екатерины Орловой и леди Стрэтфорд-Каннинг. Лорд Стрэтфорд так глубоко скорбел о своей потере, что ему было разрешено похоронить жену в храме. Он написал Канове, заказав ему надгробие и попросив его немедленно приступить к работе. Надгробие прибыло через пять месяцев, на следующий день после того, как лорд Стрэтфорд сочетался вторым браком.

После осмотра собора г-н Пелли, наш ученый и любезный экскурсовод, предложил нам посетить исправительную тюрьму; выйдя из храма, мы наслаждались чудесным видом, открывавшимся с плато, на котором стоит собор. Внизу под нами лежала Лозанна, в беспорядке разбросав свои дома, которые по мере удаления от центра города все дальше отстояли друг от друга; за домами виднелось голубое озеро с гладкой, словно зеркало, поверхностью; на одном его конце сверкали на солнце, словно купола мусульманского города, цинковые крыши домов и церквей, а на другом открывалось мрачное ущелье Вале, над которым высились заснеженные вершины Дан-де-Моркль и Дан-дю-Миди.

Плато, на котором мы находились, служит местом встреч горожан; но поскольку оно обращено к западу, то с покрытых льдами горных вершин, плотной стеной закрывающих горизонт, непрерывно дует пронизывающий ветер, опасный для детей и стариков. И потому государственный совет постановил устроить на южном склоне города место для прогулок как пожилых, так и маленьких жителей Лозанны, которые, будучи в равной степени слабыми и беспомощными, одинаково нуждаются в солнце и тепле. Эта затея обойдется в сто пятьдесят тысяч франков: вот решение, достойное эфоров древней Спарты!

В Швейцарии не существует ни галер, ни каторги: здесь есть только исправительные дома. Один из них нам и предстояло посетить. Итак, люди, которых мы намеревались увидеть, были каторжниками. С этой мыслью мы и вошли туда, но увиденное нами так мало напоминало французские тюрьмы, что мы подумали, будто попали всего лишь в богадельню.

У заключенных было время отдыха – это означает, что в течение часа они могли гулять в чистом ухоженном дворе, отведенном специально для них; стоя у окна, мы наблюдали, как они собирались кучками и вступали в беседу. Обращало на себя внимание, что кое-кто из них был одет в полосатые бело-зеленые одежды и носил на шее нечто вроде кованого железного обруча: это были каторжники.

Перейдя к противоположному окну, мы увидели прогуливающихся в саду женщин: это был сад тюрем Мадлонет и Сен-Лазар кантона Во.

Затем мы осмотрели небольшие отдельные помещения, где спят заключенные; это были опрятные одиночные камеры, в которых только решетки напоминали о тюрьме: каждая была меблирована всем необходимым для жизни человека. В некоторых из них были даже небольшие книжные шкафчики, ибо заключенным разрешается читать в часы досуга.

Назначение этих исправительных домов состоит не только в том, чтобы изолировать от общества людей, способных причинить ему вред: перед этими учреждениями ставится также цель перевоспитать тех, кого с их помощью лишили свободы. Как правило, во Франции юные преступники выходят из тюрем или с каторги еще более развращенными и испорченными, чем они были до того, как попали туда; в кантоне Во заключенные, напротив, покидают исправительные учреждения, став совсем другими людьми.

Вот какое логическое умозаключение положило правительство в основу работы по улучшению морали преступников. Побудительной причиной большинства преступлений служит нищета: человек впадает в нищенское существование, ибо, не зная никакого ремесла, неспособен своим трудом создать себе определенное положение в обществе. Изолировать его от этого общества, содержать более или менее длительное время под арестом, а потом освободить и таким образом вновь вернуть в прежнюю среду – это не метод сделать его лучше. Это всего лишь возможность на время лишить его свободы, только и всего. После освобождения, оказавшись в том же положении, какое послужило причиной его первого падения, этот человек, вследствие того же самого нисколько не изменившегося положения, совершит, естественно, новое преступление. Предотвратить это можно единственным способом – поставив его в равные условия с людьми, живущими своим трудом, предоставив ему те же возможности, какие есть у них, то есть ремесло и деньги.

И потому первое правило всех исправительных заведений гласит, что осужденный, не имеющий никакой профессии, должен обучиться какому-либо ремеслу по своему выбору; согласно же второму правилу, две трети суммы, которую он за время заключения заработает благодаря приобретенным умениям и навыкам, при освобождении будут ему возвращены. Позднее было принято еще одно положение, дополняющее эту филантропическую систему. Оно разрешает заключенным посылать треть своего заработка отцу или матери, жене или детям.

Таким образом родственные связи, насильственно разорванные для осужденного арестом по приговору суда, восстанавливаются на новых началах. Деньги, посылаемые им семье, подготавливают его возвращение в родной дом, которое делается радостным. Его не прогонят прочь от домашнего очага, куда так стремится его душа, столь длительное время лишенная семейного уюта; перед ним не закроют двери, потому что отсутствующий член семьи вернется не заклейменный позором, не нищий, голодный и в лохмотьях: он придет, уже самим наказанием искупив свое прошлую вину, сознавая свое право вернуться, и это сознание ему дают деньги, которые лежат у него в кармане, и ремесло, которому он обучился.

Многочисленные примеры подтверждают действенность этих превосходных установлений и служат наградой тем, кто их ввел. Вот выписки из регистрационной книги исправительного дома, удостоверяющие достигнутые успехи:

«Б…, родившийся в 1807году в Бельриве, подручный мельника, неимущий; украл три меры суржи и был приговорен к двум годам заключения в кандалах. К окончанию срока заключения его сбережения, за вычетом сумм, посланных родным, составили семьдесят швейцарских франков [приблизительно сто французских франков]. Кроме того, он вышел на волю весьма умелым ткачом».

Ниже этих строчек пастор деревни, куда вернулся Б…, собственноручно приписал:

«По возвращении в Белърив этот молодой человек, крайне униженный тем, что ему пришлось отбывать заключение, прятался у отца, не осмеливаясь выйти из дома. Однажды в воскресенье деревенские парни пришли к нему домой и, окружив его толпой, отвели в церковь».

«Л…, обвиненная в нескольких кражах, была приговорена к трем годам заключения; вышла на свободу, пребывая в хорошем душевном состоянии, и отправилась в свою деревню, а так как там были получены благоприятные отзывы о ее безупречном поведении в исправительном доме, молодые девушки вышли ей навстречу, обняли и расцеловали ее, а потом все вместе проводили в деревню. Ее сбережения – сто тринадцать швейцарских франков [примерно сто восемьдесят французских франков]. Прядильщица, умеет читать и писать».

«Д…, приговоренная к десяти годам заключения за непредумышленное детоубийство; при поступлении сюда ничего не знала и ничего не умела, а покинула эти стены образованной; отличная белошвейка; ее сбережения составляют девятьсот швейцарских франков [приблизительно тысяча двести пятьдесят французских франков]. В настоящее время она гувернантка в одном из лучших домов кантона».

Разве не чувствуется нечто патриархальное в действиях этого правительства, которое просвещает оступившегося, и в поведении этой молодежи, которая прощает его? Разве это не проведение в жизнь возвышенного федерального девиза: «Один за всех, все за одного!»?

Я мог бы привести еще сотни подобных примеров из регистрационной книги одного-единственного исправительного дома. А теперь пусть сверятся с регистрационными книгами всех наших тюрем и каторг, и я готов биться об заклад даже с самим г-ном Аппером, что вряд ли мне смогут назвать хотя бы четыре случая, которые в моральном отношении были бы сопоставимы с приведенными нами выше.

Покинув стены исправительного дома, мы отправились есть мороженое; оно стоит три бацена (девять французских су), и лучше его я никогда в жизни не пробовал. Я советую отведать его всем, кто попадет в Лозанну.

Следует дать еще один совет по части гастрономии, иначе знатоки не простили бы мне моей забывчивости: он касается феры, которая водится в Женевском озере. Эта изумительная рыба встречается только здесь, и, хотя она имеет весьма большое сходство с сигом Нёвшательско-го озера и альпийским гольцом из озера Ле-Бурже, она превосходит их своим более тонким вкусом. На мой взгляд, лишь алоза из Сены могла бы сравниться с ней.

Осмотрев аллею для прогулок, кафедральный собор и исправительный дом Лозанны; отведав в «Золотом льве» феры, пойманной в озере; выпив белого вина из Веве и съев в кафе, расположенном на той же улице, что и упомянутый трактир, мороженое со взбитыми сливками, мы не смогли придумать ничего лучше, чем нанять экипаж и отправиться в Вильнёв. Дорога туда лежит через Веве, где жила Клара; замок Блоне, в котором жил отец Юлии; Кларан, где нам показали дом Жан Жака Руссо; и наконец, прибыв в Шильон, мы увидели на другом берегу, в полутора льё, отвесные утесы Мейери, с высоты которых Сен-Прё смотрел на глубокое и прозрачное озеро, чьи воды сулили смерть и покой.

Замок Шильон, бывшая государственная тюрьма герцогов Савойских, а ныне арсенал кантона Во, был сооружен в 1250 году. Пленение Бонивара настолько затмило всю остальную историю замка, что не сохранилось даже имени узника, бежавшего оттуда в 1798 году способом почти что чудесным. Этому бедняге удалось проделать в стене дыру, используя гвоздь, который он выдернул из подошвы своего башмака; но, выбравшись из своей камеры, он оказался в другой, большего размера, только и всего. После этого ему пришлось голыми руками сломать железный прут толщиной в три или четыре дюйма, перекрывавший бойницу; следы его башмаков, сохранившиеся на скосе этой бойницы, свидетельствуют о том, что предпринятые им усилия, на самом деле, выходят за рамки человеческих возможностей: в том месте, где он, напрягаясь, изо всех сил упирался ногами, камень протерт на глубину в целый дюйм. Эта бойница – третья с левой стороны от входа в большую камеру.

Рассказывая о Женеве, я упоминал о Бониваре и Бертелье. Первый сказал однажды, что за освобождение своей страны он готов пожертвовать свободой, второй ответил, что отдаст за это жизнь. Два эти обещания были услышаны, и, когда настало время их исполнить, палачи увидели, что оба готовы сдержать свое слово: Бертелье взошел на эшафот; Бонивар, став узником Шильона, был обречен на мучительные страдания. Посаженный на цепь, один конец которой охватывал его туловище, а другой был прикован к железному кольцу, вмурованному в столб, он провел так шесть лет, имея свободу передвижения в пределах длины этой цепи, вынужденный спать только там, где она позволяла ему лечь. Терзаемый мыслями, что его заточение, вероятно, ничем не поможет делу освобождения его страны и что Женева и он обречены вечно носить оковы, узник, словно дикий зверь, беспрерывно кружил вокруг своего столба, и в каменном полу, на этом поневоле постоянном пути, осталась впадина, протертая его ногами. Как случилось, что среди этой бесконечной ночи, которую ни на мгновение не рассеял свет дня, и этой тишины, которую нарушал лишь мерный плеск волн озера о стены темницы, как случилось, о Господи, что разум не уничтожил материю или же материя не уничтожила разум? Как случилось, что однажды утром тюремщик не обнаружил своего узника мертвым или лишившимся рассудка, ведь одна-единственная мысль, вечная мысль должна была бы разбить ему сердце и иссушить мозг? И за все это время, за все эти шесть лет, за всю эту вечность не было, по словам его тюремщиков, ни одного крика, ни одной жалобы, за исключением, без сомнения, тех моментов, когда в небе бушевала гроза, когда буря вздымала волны, когда дождь и ветер бились о стены, – ведь тогда один ты, о Господи, один ты мог услышать его крики и рыдания; а перед своими тюремщиками, которым не удалось насладиться его отчаянием, на следующее утро он представал все таким же спокойным и безропотным, ибо, стихнув в природе, буря стихала и в его сердце. О, если бы не это, если бы не это, разве не разбил бы он голову о столб, не задушил бы себя цепью?! Разве смог бы он дождаться того дня, когда возбужденная толпа ворвалась в его темницу и сто голосов воскликнули одновременно:

– Бонивар, ты свободен!

– А Женева?

– Свободна!

С того времени узилище мученика превратилось в храм, а его столб стал алтарем. Всякий, у кого в груди бьется благородное сердце, проникнутое духом свободы, бывая в этих краях, непременно завернет сюда, чтобы помолиться на том месте, где пленник вытерпел такие страдания. Путешественника сразу же проведут к столбу, к которому узник был прикован на долгие годы. На гранитной поверхности столба, где каждый хочет запечатлеть свое имя, путешественник ищет буквы, выбитые рукою страдальца; он склоняется над истертой плитой пола, чтобы увидеть след его ног; он хватается за кольцо, к которому тот был прикован, и проверяет, все так же ли прочно удерживается оно цементом восьмивековой давности; одна мысль затмевает собой все другие: здесь, посаженный на цепь, узник провел шесть лет… шесть лет, то есть девятую часть человеческой жизни.

И вот однажды, в 1816 году, в одну из тех чудесных ночей, какими, кажется, Господь одарил одну лишь Швейцарию, на озере появилась лодка: она бесшумно скользила, оставляя за кормой отливающую серебром дорожку, мерцающую в лучах лунного света; лодка направлялась к тускло-белым стенам Шильонского замка и мягко, беззвучно, словно лебедь, пристала к берегу; из нее вышел мужчина – бледный, с высокомерным выражением лица и пронзительным взглядом; он был закутан до самых пят в длинный черный плащ, однако это не скрывало его легкую хромоту Он попросил проводить его в темницу Бони-вара и долго оставался там в одиночестве; когда же после его ухода смотрители замка спустились в подземелье, они обнаружили, что на столбе, к которому был прикован мученик, появилось новое имя: Байрон.