Текст книги "Путевые впечатления. В Швейцарии. Часть первая"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Черт возьми! – со смехом воскликнул де Жиак. – Дайте же бедному принцу спокойно умереть!

Потом, когда герцог уже испустил последний вздох, он положил ему руку на сердце, желая убедиться, что тот в самом деле мертв, а так как все остальное его не интересовало, он исчез, никем не замеченный.

Между тем сторонники дофина, отогнав бургундцев до самого замка, вернулись назад и нашли тело герцога распростертым на том самом месте, где они оставили его лежать; возле него находился священник города Монтро, который, стоя на коленях в луже крови, читал заупокойную молитву. Приспешники дофина хотели отнять у него труп и бросить его в реку, но священник поднял над герцогом распятие и пригрозил карой небесной тому, кто осмелится прикоснуться к этому бедному телу, которое душе пришлось покинуть при таких ужасных обстоятельствах. Тогда Коэсмерель, незаконный сын Танги, снял с ноги убитого золотую шпору, поклявшись носить ее впредь вместо рыцарского ордена; слуги дофина, следуя этому примеру, сорвали перстни с пальцев герцога, а также великолепную золотую цепь, висевшую на его груди.

Священник оставался возле трупа до полуночи и только тогда с помощью двух человек перенес его на мельницу неподалеку от моста, положил на стол и продолжал молиться около него вплоть до самого утра. В восемь часов герцог был погребен в церкви Богоматери перед алтарем святого Людовика; он был облачен в свой камзол, на ногах у покойного были его краги, а на лицо его был надвинут берет; погребение не сопровождалось никакими религиозными обрядами, однако, дабы успокоить душу убитого, в течение трех последующих дней было отслужено двенадцать заупокойных месс. На следующий день после убийства герцога Бургундского рыбаки выловили из Сены тело г-жи де Жиак.[4]4
  См. «Хроники Франции» в «Обозрении Старого и Нового Света». (При-меч. автора.)


[Закрыть]

III
НАПОЛЕОН

Вечером 17 февраля 1814 года жители Монтро могли наблюдать, как вюртембергские солдаты, двигавшиеся такой плотной массой, что число их не поддавалось счету, вошли в город, заняли господствующую над ним высоту и стали лагерем на окружавшей его равнине. Вюртембержцы горько сожалели, что они находятся всего лишь в арьергарде армии трех союзных держав, преследовавшей побежденного Наполеона и пятнадцать тысяч еще окружавших его солдат – последние остатки, служившие императору скорее эскортом, чем защитой, и, не сводя жадного взора с течения Сены, несущей свои воды к столице, все как один издавали клич, который мы слышали в далеком детстве и который, тем не менее, до сих пор раздается у нас в ушах, настолько зловеще звучал он из чужеземных глоток: «Париж! Париж!»

Весь день, однако, на пространстве от Мормана до Провена слышалась орудийная пальба, но противник, пребывая в полной беспечности, едва ли обращал на это хоть какое-нибудь внимание: без сомнения, это какой-то обреченный на поражение генерал, словно кабан, загнанный охотниками, все еще отчаянно сопротивлялся русским. И в самом деле, разве стоило чего-то опасаться? Победоносный Наполеон в свою очередь обратился в бегство; он находился в восемнадцати льё от Монтро с пятнадцатью тысячами изнуренных солдат, у которых сил могло хватить лишь на то, чтобы добраться до Парижа.

Наступила ночь.

Утром вновь послышалась канонада, но на этот раз она раздавалась гораздо ближе, чем накануне: с каждой минутой этот величественный голос войны звучал все громче и громче. Вюртембержцы проснулись и прислушались: пушки грохотали не далее чем в двух льё от Монтро; крик «К оружию!», словно электрический разряд, пронесся по лагерю; загремели барабаны, заиграли горнисты, застучали о мостовую подковы адъютантских лошадей – противник приготовился к бою.

Внезапно на дороге, ведущей в Ножан, показались беспорядочные толпы солдат; французы шли за ними по пятам, так что огонь наших орудий буквально обжигал их, а дыхание наших лошадей оставляло влажный след на их спинах. Это были те самые русские части, которые накануне утром составляли авангард армии вторжения и уже дошли до Фонтенбло.

В ночь с 16-го на 17-е Наполеон развернул свои войска и пошел в атаку на противника: почтовые кареты перевозили его солдат; почтовые лошади тащили его орудия; за ними галопом следовали только что прибывшие свежие эскадроны Испанской кавалерии. Утром 17-го Наполеон и его солдаты вступили в бой возле Гиня; они напали на вражеские аванпосты, а затем, преследуя их, атаковали и опрокинули колонны русских. Противник отошел. Но если от Гиня до Нанжи это было еще всего лишь отступление, то от Нанжи до Ножана оно превратилось в беспорядочное бегство. Наполеон, мчавшийся во весь опор, опередил герцога Беллунского, на ходу приказав ему сформировать отряд из трех тысяч человек. Что же намеревался сделать Наполеон, бросаясь со своими пятнадцатью тысячами солдат в погоню за двадцатипятитысячной армией русских? Герцог Беллунский должен был войти в Монтро и ждать его там; прямым маршем на город герцогу предстояло пройти всего лишь шесть льё. Сам же Наполеон собирался прибыть в Монтро лишь на следующий день, проделав круг в семнадцать льё.

Герцог отобрал три тысячи человек и стал во главе отряда, однако сбился с пути, потратил десять часов на то, чтобы преодолеть шесть льё, и, придя в Монтро, обнаружил, что город вот уже как два часа занят вюртембержцами.

Между тем Наполеон, сметая на своем пути врага, словно ураган, сметающий пыль, обошел русских и, тотчас же совершив поворот, стал теснить противника к Монтро, где его должен был ждать герцог Беллунский со своим трехтысячным отрядом. Слышавшееся вдали ржание издавали лошади его кавалерии; грохотавшие пушки были его артиллерией, а человек, который в первых рядах победителей шел среди порохового дыма, грохота и огня, погоняя хлыстом двадцатипятитысячную армию русских, был он сам, Наполеон!

Русские и вюртембержцы узнали друг друга: беглецы нашли поддержку в лице свежих частей союзной армии. Там, где Наполеон рассчитывал увидеть три тысячи французов и таким образом зажать русских между двух огней, он встретил десятитысячный отряд противника и наткнулся на стену штыков; на вершине горы Сюрвиль, где должно было развеваться трехцветное знамя Франции, восемнадцать орудий готовились истребить его солдат.

Гвардия получила приказ захватить плато горы. Солдаты бегом устремились к ее вершине, и вюртембергские артиллеристы, успевшие сделать лишь три залпа, были убиты возле своих орудий – плато было в наших руках.

Однако противник успел заклепать свои пушки, и они стали непригодны для стрельбы. На руках на гору втащили орудия императорской гвардии: Наполеон распоряжался ими, расставлял их, наводил на цель; гора вдруг запылала огнем, словно вулкан; залпы косили целые ряды вюртембержцев и русских; ответные вражеские ядра со свистом падали, отскакивая от плато; Наполеон находился в центре этого железного урагана. Его пытались силой увести в безопасное место.

– Оставьте, оставьте, друзья мои, – говорил он, цепляясь за лафет, – еще не отлито то ядро, которое должно убить меня.

Ощутив так близко запах пороха, артиллерийский лейтенант вновь принялся за дело, придя на смену императору. Вперед, Бонапарт, спаси Наполеона!

Под защитой огня этой грозной артиллерии, каждое ядро, каждый снаряд которой, казалось, повиновались взгляду Наполеона, солдаты бретонской национальной гвардии овладели в штыковой атаке Мелёнским предместьем, в то время как генерал Пажоль, двигавшийся со стороны Фоссара со своей кавалерией, вышел к мосту; но тот оказался настолько забит плотной массой русских и вюртембержцев, что уже не вражеские штыки, а тела людей мешали продвигаться французам: им предстояло саблями, словно топорами в лесной чаще, прорубать дорогу в этой людской толпе. И тогда Наполеон сосредоточил огонь своей артиллерии на одной точке; пущенные им ядра полетели вдоль моста, и каждое из них сметало людей целыми шеренгами и, словно плуг, пашущий поле, оставляло за собой борозду в этой толпе; тем не менее ряды вражеских солдат оставались еще крайне плотными, люди задыхались в этой давке, зажатые между парапетами моста; в итоге заграждения не выдержали натиска и рухнули; в одно мгновение Сена и Йонна покрылись телами людей и стали красными от крови. Эта мясорубка продолжалась четыре часа.

– Теперь, – устало сказал Наполеон, садясь на лафет пушки, – я гораздо ближе к Вене, чем они – к Парижу.

Затем он уронил голову на руки и так просидел минут десять, погрузившись в размышления о своих прежних победах и в мечты о победах грядущих.

Но, подняв глаза, он увидел перед собой адъютанта, явившегося сообщить ему, что Суасон, этот потайной ход в Париж, захвачен и враг теперь стоит всего лишь в десяти льё от столицы.

Наполеон выслушал эту новость так, как за последние два года привык выслушивать подобные известия, к которым его приучили неумение или предательство его генералов: ни один мускул не дрогнул на его лице, и никто из окружающих не мог сказать, что заметил хоть малейший след волнения у этого великого игрока, только что потерявшего весь мир.

Он сделал знак, чтобы ему привели коня, а затем, пальцем указав на дорогу в Фонтенбло, произнес лишь:

– Вперед, господа, в дорогу!

И этот железный человек отправился в путь, невозмутимый и бесстрастный, словно его тело было неподвластно никакой усталости, а его душа неподвластна никакой боли.

И сейчас еще под сводом церкви Монтро висит меч Иоанна Бесстрашного.

И сейчас еще на всех домах, стоящих напротив горы Сюрвиль, видны следы от пушечных ядер Наполеона.

IV
ЛИОН

На следующий день, вечером, мы прибыли в Шалон. Места в карете были заказаны нами только до этого города, а оттуда мы рассчитывали добраться до Лиона по воде. Но расчет наш не оправдался, ибо уровень воды в Соне упал настолько, что пароходы в этот день не смогли вернуться сами; мы наблюдали плачевное зрелище, как сорок лошадей тянули их на буксире, волоча по дну песчаного русла, которое они скребли своим килем: нечего было и думать о том, что завтра нам удастся воспользоваться этим путем.

Поскольку свободных мест в карете приходилось ждать до послезавтра, я вспомнил, что по дороге в Шалон, в четырех или пяти льё от города, нам попались на глаза руины какого-то замка, и, не зная, чем еще занять себя, решил съездить их осмотреть. И правда, на следующий день, рано утром, я был уже в пути, предусмотрительно захватив с собой провизию, так как, по моему разумению, в том месте, куда я направлялся, вряд ли можно было отыскать что-либо съестное.

От замка Ла-Рош-По сохранилась лишь круглая крепостная стена; жилые и служебные постройки выходили на круглый двор; бблыиая часть замка, должно быть, была построена уже ко времени окончания крестовых походов, и лишь две башни, как мне показалось, были возведены в более позднее время. Замок стоит на крутой скале, вершина которой так искусно скрыта в основании постройки, что и в наши дни, несмотря на восемь прошедших веков, с трудом можно разобрать, где именно творение Божье переходит в творение рук человеческих.

У подножия этой зубчатой скалы, словно гнезда ласточек и воробьев, сгрудилось несколько боязливых лачуг, надеясь обрести возле феодального жилища тень и укрытие.

Замок превратился в руины, печальные и пустынные, а крестьянские дома уцелели, и в них по-прежнему живут люди и звучит смех!

Однако люди, некогда жившие в замке, были знатными сеньорами, чьи имена оставили след в истории.

В 1422 году герцог Филипп Бургундский, сын Иоанна Бесстрашного, добился от короля Карла VI и королевы Изабеллы позволения для канцлера Бургундии Ренье По, сеньора де Ла Рош, состоять в свите герцога, когда тот будет давать клятву от имени Бургундии.

Но что это была за клятва, которую король и королева Франции требовали от первого вассала короны?

Он должен был признать короля Генриха Английского правителем и регентом королевства лилий.

В 1434 году Жак По, сеньор де Ла Рош-Ноле, сын только что упомянутого нами Ренье По, удостоился чести присутствовать на смотре, устроенном герцогиней Бургундской своим рыцарям и войскам, и участвовал в состоявшемся после него рыцарском турнире.

В 1451 году Филипп По был назначен герцогом Бургундским главой посольства, отправленного им к королю Карлу VII.

В 1477 году Филипп По, его сын Ги По и Антуан де Кревкёр подписали в качестве полномочных послов Лансский договор между королем Людовиком XI и эрцгерцогом Максимилианом, супругом Марии Бургундской.

В 1480 году эрцгерцог Максимилиан Бургундский вычеркнул из списка кавалеров ордена Золотого Руна Филиппа По, сеньора де Ла Рош-Ноле, заподозрив его в том, что он действует в интересах Людовика XI.

Я не стану прослеживать далее историю этого знатного рода, а вернусь к руинам его феодального замка, чьим владельцем теперь является некий житель Лиона, ставший жертвой столь курьезного мошенничества, что об этом непременно следует рассказать.

История такова.

В конце 1828 года некий господин пришел к крестьянину, во владении которого находились в то время замок Ла-Рош и два-три арпана каменистой земли, составляющие теперь все его угодья, и спросил, за какую сумму тот согласился бы продать свою собственность.

Крестьянин, которому никогда не удавалось вырастить среди этих россыпей бутового камня даже крапиву для своей коровы, был весьма сговорчив в цене, и после небольшого торга они сошлись на тысяче франков.

Поладив на этой цифре, они отправились к нотариусу, где крестьянину была вручена оговоренная сумма в тысячу франков; однако покупатель попросил, объяснив это личными причинами, чтобы в купчую вписали сумму в пятьдесят тысяч франков.

Продавец, которому было все равно, ибо не он нес расходы по совершению сделки, согласился на это весьма охотно, крайне довольный, что удалось выручить тысячу франков за руины, приносившие ему в год лишь две или три дюжины вороньих яиц. Нотариус же, по-види-мому, вполне оценил оригинальность этой фантазии, как только покупатель предложил ему назначить сумму гонорара, исходя из ложной, а не реальной стоимости недвижимости.

Подписав договор, покупатель велел снять с него копию, с этой копией отправился в Лион, явился к нотариусу и попросил устроить ему под залог его поместья Ла-Рош заем в двадцать пять тысяч франков с правом выкупа, обеспеченный первой закладной.

Лионский нотариус послал запрос в ипотечную палату, чтобы выяснить, не обременено ли это владение какими-либо обязательствами. Хранитель ипотек ответил ему, что ни один камень замка никому не должен ни единого су.

В тот же день нотариус достал необходимую сумму, и десять минут спустя после заключения сделки заемщик ушел вместе с деньгами.

Настал день платежа по займу, но ни должника, ни денег и ничего даже отдаленно похожего на них заимодавец так и не увидел.

Он потребовал ввести его во владение собственностью и, заплатив тысячу экю, стал полноправным владельцем замка.

Тотчас же он нанял карету и отправился осматривать свое новое поместье, доставшееся ему, согласно копии купчей, за полцены.

Однако он обнаружил там лишь жалкие развалины, которые любитель старины оценил бы в пятьдесят экю.

Когда мы вернулись в деревню, у нас поинтересовались, видели ли мы Во-Шиньон. Мы ответили, что не видели этой достопримечательности и даже названия такого не слышали. И поскольку был всего лишь час пополудни, мы велели вознице отвезти нас к этому месту.

Возница выехал на тракт, словно собираясь доставить нас обратно в Париж, но затем, свернув, наконец, с дороги, направил лошадей по проселку. Несколько минут спустя, внезапно развернувшись перед какой-то пропастью, он остановился. Мы добрались до местного чуда.

В самом деле, зрелище было изумительным: посреди одной из тех бесконечных равнин Бургундии, где никакая неровность почвы не мешает взгляду охватывать все вплоть до самого горизонта, земная твердь внезапно расходится, образуя провал длиною в полтора льё и шириною в пятьсот шагов, и внизу, на глубине примерно двухсот футов, вашему взору предстает прелестная долина, покрытая изумрудной зеленью; ее пересекает журчащая речушка с чистой прозрачной водой, как своими размерами, так и своими очертаниями гармонично вписывающаяся в рельеф долины. Мы стали спускаться по довольно пологому склону и минут через десять оказались в самом центре этого крошечного бургундского Эльдорадо, отделенного от остального мира отвесными скалами, которые окружают долину со всех сторон, нависая над ней. Внизу, отправившись вверх по течению речушки, чье название нам было неведомо, да и которого, скорее всего, у нее никогда и не было, мы не встретили на своем пути ни одного человека, ни одной постройки; мы видели лишь тучные нивы, казалось, предназначенные для райских птиц; виноградники, ничем не защищенные от любопытных путешественников, которые желают утолить свою жажду; фруктовые деревья, чьи ветви склонялись до самой земли под тяжестью плодов; находясь среди этого одиночества, безмолвия и изобилия, можно было бы сделать тщетную попытку поверить, будто люди и не подозревают о существовании этого уголка земли.

Мы продолжали подниматься по течению речки; в ста шагах от края долины русло ее раздваивается наподобие буквы Y, ибо она берет свое начало от двух истоков: один из них вытекает из отверстия в голой скале, достаточно широкого для того, чтобы можно было проникнуть под своды мрачного коридора длиной около ста туаз, в конце которого из земли бьет ключ; второй ее исток расположен наверху, и струи воды падают с высоты ста футов, прозрачные, словно газовое покрывало, скользя по свежему зеленому мху, устилающему поверхность скалы.

С тех пор я любовался видом чудных долин Швейцарии и роскошных равнин Италии; я спускался по течению Рейна и поднимался к истокам Роны; я сидел на берегу По, между Турином и Супергой, и передо мной высились Альпы, а за моей спиной стояли Апеннины; так вот, ни один пейзаж, каким бы живописным, каким бы величественным он ни был, не смог затмить воспоминания о крошечной бургундской долине, такой мирной, такой безлюдной и безвестной, с этой ее речушкой, такой тоненькой, что ей даже забыли дать имя, и ее водопадом, таким легким, что малейшее дуновение ветерка приподнимало его струи и брызги летели вдаль, словно капли росы.

Оба эти путешествия заняли у нас не так уж много времени, и в тот же день, в пять часов пополудни, мы вернулись обратно в Шалон. Там нам сообщили, что на следующий день один пароход, более легкий, чем остальные, попытается добраться до Макона. Путешествие в карете настолько меня утомило, что, не имея ни малейшего представления о том, удастся ли мне попасть из Макона в Лион, я все же отдал предпочтение этому способу передвижения перед всеми остальными.

На следующий день, в полдень, мы были в Маконе, однако наемных карет там либо не было вовсе, либо в них не было свободных мест. И тогда – да избавит Господь от подобного обмана даже моего злейшего врага! – лодочники предложили доставить нас в Лион по воде, утверждая, что благодаря попутному ветру мы будем там через шесть часов. Поддавшись на эти обещания, мы отправились в путь: это красочное путешествие продолжалось целые сутки! Красоту берегов Соны чрезвычайно превозносят; не знаю, возможно, виновато предубеждение, ставшее следствием ужасной ночи, которую мне пришлось провести на ее водах, но на следующий день я мало был расположен к восторгам. Что касается меня, то я отдаю предпочтение берегам Луары, и уж, во всяком случае, ничуть не меньше мне нравятся берега Сены.

Наконец, за излучиной реки, в одиннадцать часов утра, перед нами вдруг предстал соперник Парижа, восседающий на холме, словно на троне, с челом, украшенным двойной короной: античной и современной, облаченный в богатые одежды из кашемира, бархата и шелка, – Лион, вице-король Франции, чресла которого опоясывают две реки, причем один из концов этого кушака свисает через Дофине и Прованс до самого моря.

Речные ворота Лиона, через которые нам предстояло попасть в город, являют собой одновременно грандиозное и живописное зрелище: городу предшествует остров Барб, который выступает впереди, словно фрейлина, возвещающая о появлении королевы; расположенный на середине реки, этот прелестный островок служит местом воскресных прогулок щеголей из предместья.

Позади него высится, вплотную придвинувшись к городу и словно защищая его, скала Пьер-Сиз[5]5
  Petra-Scissa*, названная так потому, что она была разрезана по приказу Агриппы, когда он прокладывал свои четыре военные дороги, первая из которых проходила через Виваре и Севенны и вела к Пиренеям, вторая вела к Рейну, третья – через Бовези и Пикардию – к океану, а четвертая – в Нарбонскую Галлию, доходя почти до самых окрестностей Марселя. (Примеч. автора.)
  * Расщепленный камень (лат.).


[Закрыть], на вершине которой некогда стоял замок, служивший государственной тюрьмой. Во времена волнений Лиги в эту тюрьму после неудачной попытки захватить город был заключен герцог Немурский; затем его место заняли герцог Лодови-ко Сфорца, получивший прозвище Моро, так как герб его украшало тутовое дерево, и его брат – кардинал Асканио; их сменил один из протестантских вождей, герой гражданской войны барон дез'Адре; и наконец, там дожидались казни де Ту и Сен-Мар, два страдальца, обреченные на смерть: один ненавистью, а другой – политикой кардинала Ришелье и вышедшие оттуда лишь для того, чтобы отправиться на площадь Терро и отдать там себя в руки неумелого палача, обезглавившего их только с пятого раза.

Молодому лионскому скульптору, г-ну Лежандру-Эра-лю, пришла в голову мысль обтесать эту огромную скалу, придав ей форму гигантского льва, изображенного на гербе города; он собирался посвятить этой работе пять или шесть лет жизни; но, похоже, власти города, к которым он обратился с этим предложением, не пожелали на него откликнуться. Уже в наши дни осуществить это намерение довольно сложно, а в дальнейшем станет просто невозможно, ибо Пьер-Сиз служит карьером всему городу, берущему здесь камень для своих мостов, театров и дворцов, и вскоре он будет больше похож не на льва, а на его пещеру

Едва вы минуете Пьер-Сиз, как перед вашим взором предстанет еще одна скала, с которой связаны более приятные воспоминания; ее венчает не государственная тюрьма, а статуя человека с мошной в руке. Этот памятник благодарные жители Лиона воздвигли в 1716 году в честь Иоганна Клебергера, по прозвищу Добрый Немец, который ежегодно раздавал часть собственных доходов бедным девушкам своего квартала. Нынешняя статуя была установлена 24 июня 1820 года, после того как жители Бур-Нёфа провезли ее под звуки барабанов и труб по всему городу. Новый памятник пришлось установить потому, что прежний пришел в негодность. Однако, когда я проезжал через Лион, у Человека со скалы уже не было головы, чем яростно возмущались девушки на выданье, утверждавшие, что это повреждение бросается им в глаза.

Еще через триста шагов вы окажетесь у подножия холма, служившего колыбелью Лиону-младенцу. Город этот был так незначителен во времена покорения Галлии, что Цезарь прошел рядом с ним, не разглядев его и не дав ему имени; однако он остановился на том холме, где теперь находится Фурвьер, расположил на нем свои легионы и окружил свой временный лагерь рубежом такой глубины, что пыль прошедших затем девятнадцати веков не смогла засыпать полностью рвы, вырытые острием его меча.

Через какое-то время после смерти этого завоевателя, покорившего триста народов и подчинившего своей власти три миллиона человек, Луций, один из его сподвижников, сопровождаемый несколькими солдатами, которые остались верны памяти своего полководца, и отыскивавший место, где можно было основать колонию, обнаружил у места слияния Роны и Соны довольно значительное число обосновавшихся там жителей Вьенна: будучи оттеснены аллоброгами, спустившимися со своих гор, они поставили свои шатры на этой узкой полосе земли, естественным образом укрепленной громадными рвами, которые были вырыты рукою Господа и до краев заполнены водами реки и ее притока. Изгнанники заключили договор о союзе с побежденными и вскоре словно из-под земли выросли стены города, названного Луциев Дунум[6]6
  Сокращенно Лукдунум, а искаженно – Лугдунум, откуда и происходит название Лион. (Примеч. автора.)


[Закрыть] и через короткое время ставшего цитаделью Галлии и центром, который связывал четыре большие дороги, проложенные Агриппой и доныне пересекающие современную Францию от Альп до Рейна и от Средиземного моря до океана.

Тогда шестьдесят городов Галлии признали Луциев Ду-нум своим владыкой и на общие средства воздвигли храм, посвященный Августу, которого они признали своим богом.

Во времена Калигулы этот храм изменил свое предназначение, или, вернее, изменилось совершавшееся в нем богослужение: он стал местом заседаний академии, одно из установлений которой дает полное представление о нраве основавшего ее императора-безумца. Это установление гласило, что тот из академических соискателей, кто подаст худшую работу, должен будет полностью стереть ее собственным языком или же, если это ему покажется предпочтительнее, будет сброшен в Рону.

Луциев Дунум не насчитывал еще и века, при том что недавно возникший город уже состязался в великолепии с греческой Массалией и римским Нарбоном, как вдруг пожар, причиной которого сочли небесный огонь, обратил его в пепел, «причем столь быстро, – сообщает Сенека в своем немногословном описании этого грандиозного пожара, – что между огромным городом и городом уничтоженным пролегла только одна ночь».

Траян проникся жалостью к городу, и под его могущественным покровительством Луциев Дунум начал возрождаться из пепла; вскоре на возвышавшемся над ним холме поднялось великолепное здание, предназначенное для торговли. Как только оно открылось, бретонцы поспешили привезти туда свои щиты, раскрашенные в разные цвета, иберийцы – свое стальное оружие, которое лишь они одни умели закалять. В то же время Коринф и Афины послали туда через Марсель свои картины, написанные на дереве, резные камни и бронзовые изваяния; Африка – своих львов и тигров, алчущих крови в амфитеатрах; Персия – коней, столь быстроногих, что они оспаривали славу нумидийских скакунов, «матери которых, – по словам Геродота, – были оплодотворены дуновением ветра».

Здание это, рухнувшее в 840 году нашей эры, авторы девятого века называли Форум-Ветус, а пятнадцатого – Фор-Вьель. Это составное слово современные сочинители переиначили на Фурвьер, и такое название вплоть до наших дней носит холм, на котором было построено упомянутое сооружение.

Здесь мы прервем рассказ о собственной истории Лиона, которая, после того как в 532 году он присоединился к королевству франков, начала переплетаться с нашей. Римская колония при цезарях, второй город Франции при наших королях, Лион в качестве союзника Рима выплатил ему дань такими прославленными именами, как Герма-ник, Клавдий, Марк Аврелий, Каракалла, Сидоний Апполинарий и Амбуаз, а в качестве детища Франции дал ей Филибера Делорма, Кусту, Куазево, Сюше, Дюфо, Камиля Жордана, Лемонте и Лемо.

В Лионе еще сохранились три исторические здания, подобно вехам расставленные веками через почти равные промежутки времени и воплощающие собой образцы развития и упадка архитектуры: это церковь Эне, кафедральный собор святого Иоанна и городская ратуша. Первое из этих зданий относится ко времени Карла Великого, второе – Людовика Святого, третье – Людовика XIV.

Церковь Эне построена на том самом месте, где шестьюдесятью народами Галлии был воздвигнут храм, посвященный Августу. Четыре гранитные опоры, поддерживающие купол церкви, тоже были заимствованы христианской сестрой у своего языческого брата; прежде это были всего лишь две колонны, поднимавшиеся вверх на высоту вдвое большую нынешней и обе увенчанные изображениями богини победы. Архитектор, построивший церковь Эне, разрезал эти колонны пополам, чтобы их вид не вступал в противоречие с романским стилем остальной части здания. Их сегодняшняя высота равна двенадцати футам десяти дюймам, а это заставляет предположить, что в своем первоначальном назначении, когда эти четыре колонны составляли всего лишь две, высота каждой из них была не менее двадцати шести футов.

Над главным входом укреплен небольшой античный барельеф, изображающий трех женщин с плодами в руках. Под этими фигурами можно прочесть следующие сокращенные слова:

MAT. AUG. PH. Е. MED.

Их истолковывают так:

Matronis Augustis, Philexus Egnatius, medicus.[7]7
  Достопочтенным женам, Филекс Эгнаций, врач (лат.).


[Закрыть]

Возраст кафедрального собора святого Иоанна на первый взгляд кажется меньше указанного нами. Его портик и фасад несомненно датируются XV веком, но они были только переделаны или всего лишь достроены в это время, для знатока же древностей точная дата сооружения собора таится в архитектуре главного нефа, камни которого несут на себе совершенно явственный отпечаток воспоминаний, привезенных из крестовых походов, и успеха, с каким в ту пору восточное искусство стало проникать к западным народам.

Одна из капелл, которые образуют боковые нефы церкви и число которых архитектор обычно доводит до семи, в память о семи таинствах, или до двенадцати, в честь двенадцати апостолов, называется капеллой Бурбона; девиз кардинала, состоящий из четырех слов: «Не надеюсь, не страшусь», воспроизведен здесь в нескольких местах, равно как и девиз брата кардинала, Петра де Бурбона, который сохранил эти слова, добавив к ним геральдическую эмблему крылатого оленя. Переплетенные между собой «П» и «А», дополняющие его девиз, – это первые буквы его собственного имени Петр и имени его жены Ан н ы Французской. Украшающие же девиз чертополохи указывают на то, что король сделал Петру де Бурбону дорогой подарок, отдав ему в жены свою дочь.

Одна из четырех колоколен, расположенных, в противоречии с архитектурными правилами того времени, по бокам здания у каждого из его углов, служит местом нахождения едва ли не самого большого колокола во Франции: он весит тридцать шесть тысяч фунтов.

Городскую ратушу, находящуюся на площади Терро, лионцы охотнее всего, по-видимому, показывают приезжим; ее фасад, построенный по чертежам Симона Мопена, являет собой все признаки тяжеловесной и холодной величественности, присущей архитектуре времен Людовика XIV, которая все же была неизмеримо выше той, что господствовала в эпоху Людовика XV, хотя архитектура во времена Людовика XV была лучше, чем во времена Термидора, во времена Термидора – лучше, чем во времена Наполеона, а во времена Наполеона – лучше, чем во времена Луи Филиппа. Искусство архитектуры умерло во Франции при великом короле, оно испустило последний вздох на руках у Перро и Лепотра, между скульптурной композицией Амуров, поддерживающих цветочную вазу, и бронзовой фигурой, олицетворяющей реку и увенчанной короной из тростника.

Что же касается олицетворения рек, то в главном вестибюле ратуши вместо одной такой фигуры вас встречают сразу две: это скульптурные изваяния Роны и Соны, вышедшие из-под резца Кусту; прежде эти композиции украшали пьедестал памятника Людовику XIV, установленного на площади Белькур. Полагаю, что теперь им предстоит занять место возле тех двух углов ратуши, что выходят на площадь Терро, и стать фонтанами; такое решение властей, однако, весьма оскорбительно для рек.