Текст книги "Путевые впечатления. В Швейцарии. Часть первая"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– А доктор Паккар так и остался слепым? – спросил я.

– Ну да, как же, слепым! Он умер одиннадцать месяцев назад в возрасте семидесяти девяти лет и до самой смерти читал без очков. Вот только глаза у него всегда были чертовски красными.

– Это последствие вашего восхождения?

– О, нет, что вы!

– В чем же тогда причина?

– Старик закладывал за воротник…

Говоря это, Бальма опустошал уже третью бутылку.

XI
ЛЕДЯНОЕ МОРЕ

Поскольку на следующий день нам предстояло пройти в оба конца не более шести или семи льё, я договорился с Пайо, что мы встретимся с ним завтра не ранее десяти часов утра; он появился, когда мы заканчивали завтракать; накануне, расставшись с нами, он какое-то время шел вместе с Бальма: тот, как выяснилось, пребывал в полном восторге от знакомства со мной и обещал вечером навестить меня.

На краю деревни Пайо отстал от нас, вступив в разговор с какой-то женщиной, попавшейся ему навстречу, а так как через сто шагов дорога разветвлялась, то мы, не зная, в какую сторону идти дальше, остановились; Пайо, заметив нашу растерянность, поспешно догнал нас и, извиняясь за свою задержку, сказал:

– Я разговаривал с Марией.

– А кто она такая, эта Мария?..

– Это единственная женщина на свете, побывавшая на вершине Монблана.

– Как! Эта женщина?

Я обернулся, желая лучше разглядеть ее.

– Да, вот эта бойкая особа; представьте себе, что в тысяча восемьсот одиннадцатом году жители Шамони сказали сами себе однажды утром:

«Черт возьми! Конечно, неплохо всякий раз водить иностранцев на вершину Монблана ради их удовольствия, но что, если мы хоть раз поднимемся туда, чтобы доставить удовольствие себе самим?»

Сказано – сделано: было условлено, что в следующее воскресенье, если погода будет благоприятной, все желающие участвовать в восхождении соберутся на площади. В назначенный час Жак Бальма, которого мы избрали своим командиром, нашел нас уже в сборе; всего нас было семеро, считая его самого. Наш отряд состоял из Виктора Терра, Мишеля Терра, Мари Фрассерана, Эдуара Бальма, Жака Бальма и меня. Мы уже собирались отправиться в путь, как вдруг с полнейшим удивлением увидели, что на площадь пришли две женщины, пожелавшие подняться на Монблан вместе с нами; одна из них, Эфро-зина Дюкрок, была кормящей матерью семимесячного младенца, и Бальма категорически отказался взять ее с нами; вторая, та, которую вы только что видели, тогда не была еще замужем, и звали ее Мария Паради. Жак Бальма подошел к ней, взял ее за руки и, глядя ей прямо в глаза, сказал:

«Так что, дитя мое, вы и в самом деле решились?»

«Да».

«Но нам не нужны плаксы, вы это понимаете?»

«Я буду смеяться всю дорогу».

«Так много я от вас не требую, ибо даже я, старый опытный волк, исходивший горы вдоль и поперек, не отважился бы дать такое обещание: я всего лишь прошу вас быть отважной и сохранять присутствие духа; если вы почувствуете, что силы покидают вас, скажите мне об этом, и ручаюсь, вы продолжите путь вместе с остальными, даже если мне придется нести вас на себе. Договорились?»

«По рукам», – ответила Мария, ударив его по ладони.

Как только соглашение было достигнуто, мы отправились в путь.

Вечером, как это было принято, наша группа остановилась на ночлег у Ле-Гран-Мюле; у девушек сон беспокойный, и если бы Марии вдруг что-то приснилось ночью, то она могла бы скатиться в расселину, о которой вам говорил Бальма; поэтому мы поместили Марию посередине, а сами легли с боков, укрыв ее теплой одеждой и одеялами, так что ночь она провела довольно сносно.

На следующий день, едва стало светать, мы уже были на ногах: все встряхнулись, согрели своим дыханием пальцы и тронулись в путь. Вскоре мы добрались до крутого склона и оказались возле своего рода стены высотой примерно в тысячу двести – тысячу пятьсот футов. Думаю, достаточно будет объяснить вам, как мы на него вскарабкались, чтобы вы убедились, что я нисколько не преувеличиваю, назвав этот склон стеной. Жак Бальма, поднимавшийся первым, не мог нагнуться настолько, чтобы подать руку тому, кто шел вторым; тогда он протянул ему ногу, а сам ухватился за свою палку, вбитую в лед, и держался за нее до тех пор, пока шедший следом, цепляясь за его ногу, не дотянулся до этой палки; Бальма тотчас взял у него из рук еще одну палку, забил ее выше, и они вновь повторили этот маневр; только на этот раз к ним присоединился третий из нас, цеплявшийся за ногу второго. По мере того как Бальма поднимался все выше, эта цепочка росла и росла, пока все мы не оказались на стене, прилепившись к ее ледяной поверхности, словно вереница муравьев к стене сада.

– А Мария, – не удержался я, – кому же она протягивала ногу?

– О! Мария поднималась последней, – пояснил Пайо. – Впрочем, никто из нас и не думал тогда ни о чем непристойном. У всех на уме было только одно: если первая палка сломается, то мы все рухнем вниз, и, чем выше мы забирались, тем наши опасения становились все сильнее, однако, в конце концов, все обошлось благополучно, и даже Мария справилась с подъемом; но наверху – то ли от усталости, то ли дал себя знать пережитой страх – она почувствовала, что ноги отказываются ей повиноваться;

тогда она, смеясь, подошла к Бальма и совсем тихо, так, чтобы остальные не слышали, сказала:

«Жак, идите медленнее, я задыхаюсь. Сделайте вид, будто это вы устали».

Бальма замедлил шаг; Мария воспользовалась этим и принялась есть пригоршнями снег; напрасно мы ей твердили, что это не принесет никакого облегчения и вредно для желудка, – ей казалось, что мы говорим чушь; однако минут через десять ее стало тошнить; заметив это, Бальма понял, что не время щадить ее самолюбие. Он подозвал еще одного нашего товарища, и они подхватили ее под руки, помогая ей идти. В эту минуту Виктор Терра сел на землю, заявив, что у него нет больше сил и что он отказывается идти дальше; тогда Бальма знаком велел мне взять Марию под руку, сменив его, и, подойдя к Терра, уже начинавшему засыпать, резко тряхнул его за плечо.

«Что вам надо?» – спросил Терра.

«Я хочу, чтобы ты шел дальше».

«А я хочу остаться здесь, я сам волен решать, что мне делать».

«А вот в этом ты ошибаешься».

«Сделайте милость, объясните, почему?»

«Да потому что нас ушло семеро, потому что все знают, что нас ушло семеро, и, когда мы появимся на Большом плато, где нас можно увидеть из Шамони, люди в деревне разглядят, что нас осталось всего шестеро; они решат, что с одним из нас случилось несчастье, а поскольку они не будут знать, с кем именно, то в отчаяние будут повергнуты все семь семей».

«Вы правы, папаша Бальма», – ответил Терра.

И он поднялся на ноги.

Эти двое отставших сумели догнать нас лишь на самой вершине Монблана; Мария почти совсем лишилась сил, однако наверху она немного пришла в себя и обвела глазами бескрайний горизонт, открывшийся перед нами; мы в шутку сказали, что даем ей в приданое столько земли, сколько она сможет охватить глазами. А Бальма добавил:

«А теперь, раз у нее есть приданое, надо ее выдать замуж. Ну и кто же тот храбрец, кто женится на ней здесь?»

Черт возьми! Среди нас не было хвастливых удальцов, так что никто не выставил свою кандидатуру, за исключением Мишеля Терра, и то он попросил полчаса на передышку.

Однако мы могли оставаться там не более десяти минут, поэтому его предложение было неприемлемо, так что, когда мы вдоволь насмотрелись на расстилающийся перед нами пейзаж, Бальма произнес:

«Ну, ребята, все это, конечно, прекрасно, но пора трогаться в обратный путь».

И правда, солнце быстро уходило с небосвода, и нам тоже надо было поспешить.

На следующий день, спустившись в Шамони, мы увидели, что все женщины деревни собрались на площади, поджидая Марию, чтобы из первых уст услышать все подробности о ее восхождении; но на все расспросы она отвечала лишь, что ей удалось увидеть столько нового и интересного, что рассказать обо всем просто не хватит времени, а если они все же горят желанием узнать, как оно там было, то могут сами подняться в горы; однако ни одна из них не согласилась это сделать.

С этого времени Мария стала героиней деревни Шамони, как Жак был ее героем; наравне с ним она возбуждала любопытство заезжих путешественников и наряду с ним носила прозвище Монблан. Каждый раз, когда какой-нибудь очередной приезжий совершал восхождение, она устраивалась на склоне немного выше деревни и выставляла там на столе приготовленную ею еду; и не было случая, чтобы путешественники, спустившись с Монблана, отказались отведать ее стряпню: со стаканом в руке хозяева и гости поднимали тосты за счастливое избавление от опасностей и за новые успешные восхождения.

– А несчастные случаи бывали во время подъемов? – спросил я.

– Хвала Создателю, – ответил мне Пайо, – Господь хранит путешественников: до сих пор погибали только проводники.

– В самом деле, Бальма вчера говорил о расселине, куда упал Кутте, но я так понял, что его оттуда вытащили.

– Да, его спасли, и, хотя он был на волосок от смерти, сейчас он так же здоров и невредим, как вы и я; но вот трое других остались погребенными под слоем снега толщиною в двести футов, и потому в ясные ночи видно, как над расселиной, где лежат их тела, блуждают три огонька: то бродят их неприкаянные души. Ведь это не по-христиански – быть похороненным в ледяном гробу в снежном саване.

– А как же это произошло?

– Послушайте, сударь, – ответил мне Пайо, выказывая свое явное нежелание говорить о подробностях случившегося, – вы, вероятно, еще увидите Кутте, прежде чем покинете Шамони, и тогда он вам расскажет все сам; что касается меня, то я в тот раз не участвовал в восхождении.

Я понял, сколь глубокий и печальный след в его памяти оставила эта трагедия, и не осмелился более настаивать; впрочем, Пайо сам поспешил отвлечь меня от этой грустной темы, обратив мое внимание на небольшой источник, находившийся справа от дороги.

– Это источник Кайе, – сказал он мне.

Я внимательно осмотрел этот родник и, поскольку, на мой взгляд, в нем не было ничего необычного, опустил в него руку, предположив, что здесь выходят на поверхность термальные воды, – но вода оказалась холодной; тогда я попробовал ее на вкус, думая, что она должна содержать минеральные соли, – но это была самая обыкновенная вода.

– Ну и, – сказал я, распрямляясь, – чем же примечателен этот источник Кайе?

– Господин Флориан обессмертил его в своей повести «Клодина». Первая сцена повести происходит возле этого источника.

– А, черт возьми! И у него нет других достоинств?

– Нет, сударь, он больше ничем не примечателен, разве что находится на полпути от Шамони к Ледяному морю.

– На полпути?

– Именно так.

– Друг мой, хотите, я дам вам совет?

– Разумеется, сударь.

– Так вот, не забывайте во имя бессмертия вашего источника указывать, как вы только что это сделали, его второе достоинство наряду с первым, и тогда вы увидите, какое из них вызовет больший интерес у путешественников.

В самом деле, дорога, идущая по горе Ле-Монтанвер, была самой ужасной из всех, какие когда-либо встречались на моем пути, но особенно отвратительной она становилась к концу сезона, когда земля, вся изрытая копытами мулов и истоптанная ногами пешеходов, осыпалась в наиболее узких местах; ровной поверхности тогда уже не существовало – вместо нее была наклонная плоскость, и впечатление складывалось такое, что вы идете на высоте в две тысячи футов по сланцевой крыше: один неверный шаг, минутная рассеянность или потеря опоры, и вы рискуете скатиться к самым истоков Арверона, чье глухое ворчание доносится со дна пропасти, куда, словно указывая вам дорогу, летят камни, которые от простого прикосновения к ним утрачивают равновесие и затем катятся вниз, увлекаемые собственным весом.

И вот по такой премилой дороге вам приходится скорее карабкаться, чем подниматься в течение трех часов; затем вы замечаете среди деревьев какую-то лачугу: это приют для мулов; в двадцати шагах от нее, возвышаясь над Ледяным морем, стоит небольшой домик: это приют для путешественников; не будь у меня страха услышать обвинение в особом своем расположении к человеческому роду, я позволил бы себе добавить, что четвероногих здесь ждет гораздо лучший прием, чем двуногих, ведь в стойлах они находят отруби, солому, овес и сено, что для них равноценно обеду из четырех блюд, тогда как путникам не предлагают ничего, кроме молока, хлеба и вина, а это не равноценно даже скверному завтраку.

Впрочем, когда вы подниметесь на плато, первая ваша мысль будет не о еде: вам захочется единым взором охватить этот бескрайний, уходящий за горизонт пейзаж, окружающий вас с обеих сторон; измерить взглядом пики Шармо и Ле-Дрю, которые, словно горные громоотводы, устремляются к небесам; прямо перед вами раскинется Ледяное море, этот океан льда, застывший во время бури, с волнами причудливой формы, вздымающимися на высоту шестидесяти – восьмидесяти футов, и провалами, уходящими на глубину в четыреста – пятьсот футов; всего несколько мгновений созерцания – и вам уже начинает казаться, что вы не во Франции, не в Европе, а посреди Арктического океана, в широтах выше Гренландии или Новой Зеландии, в полярном море, где-то в Баффиновом заливе или недалеко от Берингова пролива.

Когда Пайо счел, что мы достаточно налюбовались издали картиной, расстилавшейся у наших ног, он рассудил, что настало время ступить на этот холст, и стал спускаться к Ледяному морю, находившемуся в шестидесяти футах под нами, по дороге еще более тесной, чем на горе Ле-Монтанвер: она была настолько узкой, что я на мгновение заколебался, не лучше ли было использовать мой альпеншток скорее как балансир, помогающий удерживать равновесие, чем как посох; что касается Пайо, то он шел по этой тропинке, словно по тракту, и даже ни разу не обернулся, чтобы удостовериться, следую ли я за ним.

– Скажите, мой храбрец, – окликнул я его минуту спустя, называя так, как не мог бы в этот момент назвать себя, – скажите, неужели здесь нет другой дороги?

– Послушайте, что это вы там уселись? – произнес он. – Что вы там делаете?

– Что я делаю?! Да говорю же вам, что у меня кружится голова, черт возьми! Неужели вы думаете, что я прирожденный акробат? Оказывается, вы еще и большой шутник; ну же, подойдите сюда, дайте мне руку: я не страдаю чрезмерным самолюбием.

Пайо тотчас вернулся и протянул мне конец своей палки; благодаря его помощи я благополучно спустился до огромного валуна, откуда оставалось пройти вниз еще около семи футов до некоего подобия песчаной кромки, окружавшей Ледяное море; добравшись туда, я издал протяжное «Уф!». Этот возглас, с одной стороны, был вызван необходимостью перевести дух, а с другой – выражал удовлетворение, испытываемое мною при мысли, что под ногами у меня вновь широкая и ровная поверхность; едва опасность миновала, мое самолюбие ожило, и я решил доказать Пайо, что если я и не умею карабкаться по горам, то все же отлично прыгаю, и с непринужденным видом, ни словом не обмолвившись о своем намерении, дабы в полной мере насладиться впечатлением, какое произведет моя ловкость, спрыгнул с валуна на песок.

Мы закричали одновременно: он, видя, как я погружаюсь в песок, а я, чувствуя, как меня засасывает; однако, к счастью, поскольку палка была у меня в руках, я развернул ее поперек (как-то раз, в подобных же обстоятельствах, охотясь на болотах, я поступил так со своим ружьем), и это инстинктивное движение спасло мне жизнь. Пайо успел протянуть мне свою палку, я ухватился за нее сначала одной рукой, потом другой, и он вытащил меня на валун, словно рыбу, попавшуюся на крючок.

Едва я встал на ноги, Пайо стал укорять меня:

– Да вы что, сошли с ума? Вы же прыгнули прямо в морену!

– А, дьявол вас забери! Идите к черту, вы и ваши жуткие края, где шагу нельзя ступить, не рискуя сломать себе шею или увязнуть в песке; разве мог я знать о существовании ваших морен?

– Ну что ж, в следующий раз вы будете знать, – спокойно ответил мне Пайо. – Вот только хочу вам сообщить, что если бы вы не догадались положить вашу палку поперек, то вас засосало бы под ледник, а оттуда, вероятно, вы вышли бы на поверхность лишь следующим летом, причем где-нибудь в верховьях Арверона. А теперь не желаете ли посмотреть на Сад?

– А что собой представляет этот Сад?

– Это небольшой кусок плодородной земли в форме треугольника, лежащий на северной оконечности ледника Талефр и образующий самую низкую точку вот тех высоких скал, называемых Красными… Видите их вон там?

– Да, очень хорошо вижу. А что там можно делать?

– Ничего.

– Зачем же тогда туда ходить?

– Чтобы иметь возможность сказать, что вы там были.

– Что ж, дружище, я не стану этого говорить, и покончим на этом.

– Но вы, по крайней мере, хоть прогуляетесь по Ледяному морю?

– О! Тут я весь к вашим услугам, ведь я умею кататься на коньках.

– Это не так уж важно; дайте мне вашу руку, а то вы опять совершите какой-нибудь неосторожный шаг…

– Я? Да вы меня совсем не знаете: я образумился и ручаюсь, что буду ступать за вами след в след.

Я сдержал обещание, данное моему проводнику, а точнее, самому себе; около четверти льё мы шли так – Пайо впереди, я за ним – по льду этого моря, гигантские размеры которого можно оценить, лишь очутившись среди его застывших волн, и страшные расселины в котором напоминают неведомые растения, тянущиеся из центра Земли к ее поверхности; не знаю, возможно, у меня чересчур впечатлительная и нервная натура, но, видя такие грандиозные проявления разрушительных сил природы, я испытываю, даже если мне наглядно объяснят, что никакой реальной опасности для меня не существует, своего рода физический ужас при мысли о том, насколько среди подобного величия мал и ничтожен человек; на лбу у меня выступил холодный пот, я побледнел, голос мой изменился; у меня было ощущение, что если мне не удастся избавиться от этой дурноты, покинув местность, вызывавшую ее, то дело, несомненно, кончится тем, что я потеряю сознание. При этом я не испытывал ни малейшего страха, ибо мне было известно, что нам не грозит никакая опасность, однако я не мог долее оставаться среди этих пропастей, разверстых у меня под ногами, среди этих ледяных валов, нависших над моей головой; и, взяв проводника за руку, я сказал ему:

– Пойдемте отсюда.

Пайо посмотрел на меня.

– В самом деле, вы очень бледны, – произнес он.

– Я не слишком хорошо себя чувствую.

– Что с вами?

– У меня морская болезнь.

Пайо рассмеялся, я тоже.

– Идемте! – сказал он. – Раз вы смеетесь, значит, ничем не больны; выпейте глоток: это придаст вам сил.

И правда, едва я ступил ногами на твердую почву, как мое недомогание прошло. Пайо предложил мне пройти вдоль края Ледяного моря до Камня англичан.

Я спросил у него, что представляет собой этот камень.

– О! – ответил он. – Мы называем его так потому, что два путешественника, первыми добравшиеся в эти края, оказались застигнуты дождем и, укрывшись под сводом этого камня, пообедали там. Этими путешественниками были англичане: во время своей экспедиции они первыми обнаружили Шамони, о существовании которого до тех пор никто даже не подозревал, так как долина, где пряталась эта деревня, давала все необходимое для жизни и ее жителям не требовалось налаживать торговые связи с внешним миром. Путешественникам было так мало известно о том, какие люди живут в этой неизведанной местности, что отряд, состоявший из двух англичан и их слуг, вошел в деревню вооруженным до зубов: вероятно, англичане полагали, что им придется иметь дело с дикарями. Вместо этого они нашли там радушный прием со стороны славных и добрых людей, которые, не придавая сами никакого значения окружающим их красотам, никогда даже не пытались обследовать застывший поток этого Ледяного моря, нижний край которого доходит до самой долины. В знак признательности этим англичанам мы назвали в их честь этот огромный валун, под чьим сводом они нашли приют; ведь придя сюда первыми и рассказав впоследствии всему миру о том, что им довелось увидеть здесь, они принесли счастье и богатство нашему краю.

Договорив, Пайо указал мне на скалу, образующую некое подобие свода; на ней были выбиты имена двух путешественников и год их появления в этих краях:

ПО КО К и УИНДХЭМ – 1741.

Обойдя вокруг камень, мы направились обратно на постоялый двор; войдя в его единственную комнату, я заметил человека, который, стоя на коленях, раздувал огонь в очаге. Пайо задержал меня на пороге.

– Вы хотели видеть Мари Кутте? – поинтересовался он.

– Кто такой этот Мари Кутте? – переспросил я, пытаясь освежить свои воспоминания.

– Проводник, которого унесло лавиной.

– Да, разумеется, я хотел бы с ним встретиться.

– Так вот, это как раз он разжигает сейчас огонь. Едва не замерзнув тогда, он стал чувствительным к холоду, словно сурок.

– Так это тот самый человек, который свалился в расселину на Большом плато?

– Да, он самый.

– И вы полагаете, он захочет рассказать мне, что с ним тогда приключилось?

– Разумеется. Хотя это и невеселая история, но она весьма любопытна, а мы здесь как раз для того, чтобы всячески удовлетворять любопытство путешественников.

Я сделал вид, что не заметил нотку горечи, прозвучавшую в его словах. Подозвав хозяина трактира, я попросил его принести нам бутылку своего лучшего вина и три стакана; наполнив их, я взял в обе руки по стакану и направился к Кутте.

Заметив, что я иду к нему, он поднялся на ноги. Я подал ему стакан, и он взял его с такой радушной улыбкой, какую мне доводилось встречать только на лицах жителей Савойи.

– За ваше здоровье, сударь! – сказал я ему. – И дай вам Бог никогда более не подвергать его опасности, подобной той, какую вам удалось так счастливо избежать!

– Так вы, сударь, желаете поговорить о моем падении в расселину? – спросил Кутте.

– Вы угадали.

– По правде сказать, – Кутте прервал фразу, чтобы опустошить стакан, – я провел тогда скверные четверть часа, – продолжил он, ставя стакан на стол и вытирая рот тыльной стороной ладони.

– Не согласитесь ли вы рассказать мне некоторые подробности этого происшествия? – поинтересовался я.

– Все, что вам будет угодно, сударь.

– Ну что ж, давайте присядем.

Я подал пример, и Кутте последовал ему. Я наполнил стаканы обоих проводников, и Кутте начал рассказ.