Текст книги "Год 1991-й. Вторая империя (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Юлия Маркова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

– Действительно, братья, оздоравливать в Тридесятом царстве умеют очень хорошо, – подтвердил Джорджи из мира девятнадцатого года. – Примеров тому превеликое множество, в том числе наш отец и я сам. Такое лечение не больно, не страшно, а, наоборот, очень даже приятно. Это я вам говорю потому, что мы теперь одна команда – один за всех и все за одного.

– Ну хорошо, – сказал самый старший из экс-королевичей. – Если вы тоже через это прошли, то и мы сделаем так, как сказал господин Серегин, а судить о результате будем потом.

Отправив через порталы братьев-близнецов по назначению, я подумал, что, несмотря на кажущуюся легкость, дело приведения обломков Югославии к удобоваримому состоянию может быть долгим и весьма кровавым, ведь, помимо внешних, у разгорающегося хаоса есть и внутренние интересанты, в том числе и среди самих сербов. После крушения коммунистической идеи на поверхность из-под спуда зачастую вылезает такая отъявленная сволочь, что ее только скармливать вечно голодным динозаврам. На руинах Советского Союза я на это явление насмотрелся сполна, и на Балканах, скорее всего, будет то же самое, и даже хлеще, потому что горячих балканских характеров, склонных к разным эксцессам никто не отменял.

Тысяча сто пятьдесят четвертый день в мире Содома, вечер, Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости

Анна Сергеевна Струмилина, маг разума и главная вытирательница сопливых носов

Все же инициативу я проявить так и не решилась. Ну вот как я подойду к Высоцкому и скажу, например: «Владимир Семеныч, а давайте сходим сегодня на танцы…»? Вроде ничего такого и нет в этом – он, поди, уже давно привык к тому, что женщины тут довольно активны в плане углубления знакомств, – да только несколько пошло это будет выглядеть с моей стороны: примитивный пик-ап какой-то… Все же не хочется упасть в его глазах. А всякие женские ухищрения, типа попросить полочку повесить, в магическом мире выглядят абсурдно. Неожиданно завалиться в гости тоже не вариант, даже под видом какого-нибудь дела – вот стыдобище будет, если он меня раскусит (а ведь я непременно это почувствую)…

Нет, не стану я первая завязывать отношения. Он и так избалован женским вниманием. Тут девки мигом прочухали, что шикарный мужчина, ценный кадр Серегина, без женщины остался, и просто прохода ему не дают. А он, похоже, и рад. Сколько раз я наблюдала из окна, как Высоцкий, довольный, идет, окруженный парой-тройкой щебечущих девиц из амазонок или остроухих (хочется сказать «увешанный гроздьями»). Собственно, меня эти сценки скорее забавляют, чем вызывают ревность. Что-то подсказывает, что вся эта женская суета – совсем не то, чем в его представлении является жизненный успех.

Впрочем, и из «наших» миров дамы глазки ему вовсю строят – все они, лишь раз услышав его исполнение, тут же становятся поклонницами великого барда. Им хочется прикасаться к нему, ловить его взгляд. И ведь не назовешь Высоцкого красавцем… Магическое обаяние? Да, отчасти. Но более всего тут играет роль его способность выпускать на волю свою душу, становиться тем пресловутым «натянутым нервом», когда его голос – это и есть он сам. Я вообще не знаю больше никого из исполнителей, кто был бы насколько неотделим от собственной песни. Все, абсолютно все артисты и исполнители в той или иной степени рисуются перед слушателями. Играют. Вот Цоя взять – самовлюбленный рисовщик чистой воды. А Высоцкий так просто не умеет, артист в общепринятом смысле – это не про него. Кстати, уже кем-то было подмечено, что даже в фильмах он играет всегда только самого себя. Такой вот он – пронзительно честный, с каждой ролью лишь открывающий очередную грань своей натуры.

Но что же именно меня привлекает в нем? Магу Разума дано видеть человеческую суть, что, конечно же, в известной степени страхует от самообмана. Я знаю, что он далеко не иисусик. Знаю, за что осуждала его людская молва – и это далеко не только зависимость. С обывательской точки зрения Высоцкий не являлся образцом добропорядочного гражданина. Еще до Влади за ним тянулся шлейф некрасивых историй, связанных с женщинами… Мне бы не составило труда узнать подробности, но не могло быть и речи о том, чтобы собирать на него досье. Маги Разума не поступают таким образом. Мне достаточно того, что я ЧУВСТВУЮ этого человека. Как говорили в фильме «Аватар»: «Я тебя вижу» – это означало признание в любви. Да, я вижу. Вижу его таким, какой он есть, без всякого флера. Вижу – и принимаю. Это еще учитывая то, что мне о нем известно намного больше, чем его современницам.

Кроме того, наши с ним магические вибрации удивительным образом совпадают. Это значит, что наше восприятие мира на тонком уровне очень похоже. А тут, в Тридесятом царстве, непостижимые законы магии работают так, что двоих таких людей будет неизменно притягивать друг к другу… Я давно это подметила. Так зачем же торопить события? Нужно просто ждать, и все произойдет само собой.

Когда Марина молча, ни с кем не попрощавшись, отбыла в свой мир, образ жизни Высоцкого ничуть не изменился. Также он посещает Аквилонию, ходит в гости к разным историческим личностям, которые о нем, кстати, очень высокого мнения. Владимир Семеныч охвачен жаждой познания и творческим огнем, и ритм его жизни я назвала бы очень бурным. Частенько я замечаю, что по ночам в его апартаментах горит свет. Это он пишет свои песни…

Мы иногда сталкиваемся на лестнице. Он широко улыбается и неизменно спрашивает, как делишки, как мои гаврики, а я… я немного смущаюсь и робею, но и наслаждаюсь этим чувством, этим трепетом, когда бабочки в животе начинают весело порхать. Он, конечно же, ни о чем не догадывается… И вообще, кажется, относится ко мне с каким-то излишним почтением, которое мешает нам непринужденно продолжать нечаянный разговор. Если он поднимается, то обычно, закончив обмен любезностями, говорит: «Ну, побегу, а то строчки улетят!» – и показывает мне сжатую ладонь, словно там у него бьются, стремясь улететь, пойманные слова песен. И я в ответ желаю ему успеха… И что-то неизменно мешает мне сказать: «Владимир, вы бы показали мне какую-нибудь песню…». Хочется рассказать, что я хорошо знакома с его творчеством, что знаю целые песни наизусть. Но… из благоговения перед его творчеством я этого не делаю. Он же выпустит тогда этих драгоценных пташек, что если потом не поймает? Нельзя его задерживать, пусть он донесет их, выпустив затем на бумагу, чтобы, прирученные, зазвучали они под его гитару… Если же поднимаюсь я, то он прощается так: «Побегу, нас ждут великие дела!» – и подмигивает мне. И я всякий раз думаю: «Кого это „нас“? Не о себе же он во множественном числе?». Мне нравится думать о нем, и нравится чувствовать себя влюбленной.

Белочка моя, вот странность, словно бы вообще забыла о моей любовной коллизии. Зря я опасалась, что она будет настойчиво подталкивать меня к сближению с моим «предметом». Кукла приходит, делится новостями, и мне весело, когда я слушаю ее легковесный лепет.

Однажды вечером ко мне постучались. Я удивилась, когда, открыв дверь, увидела на пороге Митю. Он держал в руках листок бумаги и был странно взволнован и даже, кажется, смущен.

– Добрый вечер, Анна Сергеевна… Можно к вам?

– Конечно!

Митя прошел, теребя в руках листок. Прошел в гостиную, сел в кресло. Нервно взъерошил волосы.

Я устроилась напротив. Интересно, почему он пожаловал в такой час? Днем мы виделись, и даже перекинулись парой фраз. Его официальная подруга Ася, как обычно, маячила рядом, ревниво приглядывая за своим дружком. Сейчас он какой-то другой… Повзрослел мальчишка. Вон и пушок уже над губой пробивается. А ведь был сущим дитем, когда мы отправились в тот судьбоносный поход… Сейчас на его лице отчетливей выступили скулы, линия подбородка стала тверже, плечи раздались, да и сам он значительно вырос. Я вдруг отчетливо увидела, что он стал очень походить на Серегина… И отчего-то стало отрадно от этого факта. И, глядя на Митю, такого странно взволнованного, я испытала материнскую нежность к этому юноше, и гордость за него. Но что же привело его ко мне в столь неурочный час? С Димой мне приходилось общаться чаще, и насчет него все было ясно и понятно. А вот Митя… «Уж не упустила ли я чего?» – вдруг закралась тревожная мысль. Мы давно не разговаривали с ним по душам. Я не замечала, чтобы его что-то беспокоило. И вот он пришел ко мне для какого-то важного разговора…

Митя молчал и ерзал, на его смуглых щеках выступил румянец. Он держал листок бумаги так, словно это было какое-то сокровище. Я заметила, что на одной стороне листка что-то написано. Ну интрига! Мальчишка явно не решался изложить свою проблему, и интуиция подсказала мне, что дело касается чего-то сокровенного.

Неловкое молчание несколько затянулось, и я решилась его нарушить:

– Митя, а что это у тебя в руках?

– Это… это… – он как-то стыдливо всмотрелся в написанное, расправляя листок на коленях. – Это песня, Анна Сергеевна… – Он воззрился на меня с какой-то испуганной улыбкой.

– Песня? – улыбнулась я. – А что за песня?

– Это… моя песня… – пробормотал Митя, снова краснея. – Я написал ее. И вот… решил вам показать… Аська не знает… Я ей не показывал… Боялся, она будет смеяться… – Митя вздохнул, словно переводя дух после того, как наконец признался в цели своего визита.

Я ожидала, что он протянет мне листок, но он не спешил это делать, и продолжил говорить, словно боясь растерять решимость:

– Вы только не судите меня строго, Анна Сергеевна… Я никогда даже стихи не писал… Но вот когда хорошо познакомился с Владимиром Семеновичем, то почему-то захотел писать песни… Они сами у меня голове возникали! Я не знаю, может, у меня плохо получилось… И я хочу, чтобы вы, Анна Сергеевна, оценили… да, оценили, и… – Митя не договорил.

Он по-прежнему не спешил отдавать мне листок, и я спросила:

– Так это песня или стихи?

– Это песня.

– Что, и музыка есть?

– Музыки нет. Но это точно песня.

– Так ты дашь мне посмотреть? – мягко спросила я.

– Да, – кивнул Митя. – Только… только если совсем плохо, вы мне сразу честно скажите, чтобы я не воображал себе… Я понимаю, что Владимира Семеныча или Виктора Цоя мне не превзойти, но, может, эта песня тоже понравится кому-то…

И он протянул мне листок. И только тут я осознала его слова: «Когда я хорошо познакомился с Владимиром Семеновичем». Так выходит, они общаются⁈

Честно говоря, мне и самой было страшно. Момент был действительно сокровенный – Митя доверял мне свою душу. Он ждал оценки. Хрупкая душа взрослеющего ребенка! Все они ранимые в пятнадцать лет – и девочки, и мальчики. Неужели же я не найду нужных слов, чтобы поддержать молодого творца, вдруг открывшего в себе что-то новое?

С волнением я принялась читать.

Было жаркое лето в далекий тот год,

Мы не знали забот и волнений.

Но судьба нас отправила в дальний поход

На великое дело свершений!

Это было повествование о нашем походе по мирам – с самого начала! Митя вдруг открылся для меня совершенно в другом свете. Честно сказать, я такого от него не ожидала…

Командир наш был строг, справедлив и умен,

Не искал ни богатств, ни удела.

Рать собрал из далеких и ближних времен

И вступился за правое дело.

Да уж, удивил Митя… Что интересно, стихи оказались весьма неплохими для начинающего поэта. «Песня» действительно была таковой. У меня в голове даже зазвучала смутная мелодия…

По мирам мы шагали, неправду разя,

Гибли демоны, тьма уползала!

Отступить нам нельзя, оглянуться нельзя,

Мы уже не вернемся в начало.

Пока я читала, Митя напряженно смотрел на меня.

Всего произведение содержало семь строф. И не было в нем никаких серьезных погрешностей. Радость и гордость за Митьку заполняла мое сердце. Да он талантище! Несомненно, это общение с Высоцким так на него повлияло.

Снова мы у порога, и долг нас зовет,

Меч сверкает, трепещут знамена!

Мы стремимся к победам и только вперед!

И идем мы вперед непреклонно.

Я положила листок на стол.

– Ну что, Анна Сергеевна? Вам понравилось? – спросил Митя, и я видела, как все в нем трепещет в ожидании ответа.

– Понравилось, Митя.

Он тут же просиял и расслабленно откинулся на спинку кресла. Как же он светился от счастья!

– Очень хорошие стихи, то есть песня. Митя, ты просто молодец! – улыбнулась я. – Прям гимн получился! Скажи, а это все, или ты еще что-то сочинил?

– Есть еще, – важно кивнул он. – Но я вам именно это принес, потому что… – он замялся. – Потому что я хочу показать это Владимиру Семенычу. Может, он и музыку сочинит, а?

– Почему бы и нет? – согласилась я, тем более что ритм показался мне вполне в стиле Высоцкого.

Тут Митя снова выпрямился в кресле и сказал, серьезно глядя мне в глаза:

– Только, Анна Сергеевна… Не могли бы вы ему показать? Я как-то немного… стесняюсь, что ли.

– Конечно, Митя! Я понимаю. Я покажу ему. Завтра же.

– Спасибо, Анна Сергеевна! – с чувством сказал мой ученик, поднимаясь. – если вам понравилось, значит, и он оценит.

– Конечно!

– Уже поздно, пойду к себе. – Митя зевнул. – Спокойной ночи!

– Спокойной ночи!

Когда Митя ушел, я еще несколько раз перечитала его песню. Нет, ну надо же! Как же я люблю такие моменты, когда тот, кого ты, казалось, хорошо знаешь, вдруг удивляет чем-то экстраординарным! Кстати, вот и отличный повод обратиться к Высоцкому…

На следующий день, примерно часов в десять утра, когда, по моим предположениям, Владимир Семеныч уже встал, но еще никуда не вышел, я отправилась к нему, положив листок с песней в карман юбки. Я не стала ни подкрашивать реснички, ни принаряжаться, и даже прическа у меня осталась обычная – высокий конский хвост.

Казалось, он ничуть не удивился, когда увидел на пороге меня.

– О, Анютка, приветствую! Проходи. – Немного театральным жестом он указал вглубь жилища.

Потом мы сидели в комнате и пили чай с шоколадными конфетами, болтая о том о сем – примерно о том же, о чем на лестнице. Разумеется, он был достаточно хорошо воспитан, чтобы не спрашивать о цели моего столь неожиданного визита. Впрочем, должно быть ясно – я пришла по делу. Это вечером приходят по личным делам, а сейчас утро. Для него – достаточно раннее.

Когда Владимир Семеныч любезно налил мне вторую чашку, я наконец достала из кармана листок и протянула ему.

– Что это? – Он вгляделся в старательно выведенные буквы.

– Песня, – ответила я.

Высоцкий принялся читать. Закончил и положил бумажку на стол.

– Кхмм… – неопределенно хмыкнул он.

Я же молчала, неторопливо отпивая из чашки. Было совершенно невозможно сказать, что думает великий бард о Митиной песне. Впрочем, я решила не говорить, кто автор, пока он не выскажет свое мнение.

Высоцкий развернул конфетку, отправил в рот, запил горячим чаем…

И вдруг сказал:

– Молодец Митька! – И разулыбался.

Я в изумлении воззрилась на него.

– Как вы догадались?

– И сам не знаю, – пожал он плечами. – Просто все соответствует. Текст всегда является отпечатком души автора – вот поэтому, наверное.

– Вы хорошо знакомы с Митей? – спросила я.

– Ну как сказать… Вышел я как-то днем вон туда, где рощица небольшая на пересечении улиц – посидеть в тени с гитарой. Тут откуда ни возьми и появился твой малец. Можно, говорит, послушать? Ну что я, гнать его буду? Показал ему одну новую песню… Ну, разговорились. Парень занятный – стержень в нем крепкий. Главное, что любознательный. Знаешь, птичка райская, любознательность в детях – это главное. Они в основном все такие, но есть и те, которым ничего не интересно. Вот из таких обычно мерзавцы и вырастают. Если не развиваться, ведь не станешь настоящим человеком. «Душа обязана трудиться» – не мои слова, но тоже гения. – Он хитро подмигнул мне. – Правильные книги читать нужно, с правильными людьми общаться – пусть даже не все считают их таковыми. Это внутри – что правильно, а что нет. От рождения дается этот компас, да многие с него сбиваются. Ну так вот, подружились мы с твоим мальцом… Слушает он меня, а потом вопросы задает. И, знаешь, как-то и мне с ним интересно стало. Я нравоучений ни читать, ни слушать не люблю… Рассуждать велеречиво о высоких материях тоже… Мы с ним так, по-мужски, общаемся, по-простому. Да… – Он покашлял. – Но я не думал, что наше общение вот так вот скажется…

Высоцкий снова вчитался в текст Митиной песни, а потом несколько секунд с задумчивой улыбкой смотрел куда-то мимо меня. А я смотрела на него…

Тут он встрепенулся и подлил мне чаю.

– Владимир Семеныч… – начала я, – Митя хочет, чтобы вы сочинили музыку к этому тексту. Сам он постеснялся вас об этом попросить.

– Понимаю, – серьезно кивнул бард. – Ну что ж, напишем! Но я слегка изменю текст, скажем так, усовершенствую, думаю, юный гений не обидится. – Он снова подмигнул мне.

– Да, конечно. Спасибо… – улыбнулась я в ответ.

Некоторое время мы пили чай в каком-то неловком молчании. Высоцкий, казалось, обдумывал что-то важное. Он был галантен со мной, но не более… Что-то похожее на обиду кольнуло меня в сердце. Я встала.

– Ну, пойду. Благодарю за чай. Я рада, что вы с Димой… дружите. И что вам понравилось его творчество.

Высоцкий проводил меня до дверей. А когда я уже переступала порог, вдруг услышала:

– Аня… Не хотите ли сходить со мной сегодня на танцы?

Я замерла, даже не сразу сообразив, что он неожиданно перешел на «Вы». Очень интересно… Потом медленно обернулась к нему.

– На танцы?

– Ну да. Я вас приглашаю. Не поверите – я так и не сходил на танцплощадку. Ну я не Бог весть какой танцор, но когда вас вижу, мне хочется кружить вас в вальсе… Да… – Он смущенно покашлял. – Я давно хотел вас куда-нибудь пригласить, но, черт возьми, не решался. Когда человек по-настоящему нравится, робеешь как-то… Ну а теперь вот осмелился. Вот так… Ну, что скажете?

Я помедлила с ответом, потом величаво кивнула.

– Что ж, давайте сходим. Я тоже давно не танцевала…

3 января 1992 года, 16:05 мск. Белград, особняк Добрицы Чосича, оппозиционера и интеллектуала.

День третьего января, пятницы выдался на Балканах и томным, и ярким. В десять часов утра по местному времени на центр хорватской столицы Загреба из звенящего поднебесья буквально обрушились клиновидные аппараты властелина Галактики, уже знакомые мировому сообществу по событиям в Грузии, Прибалтике, Молдавии и некоторых других местах. Высадившиеся из десантных транспортов футуристически обмундированные невежливые незнакомцы (несколько «дежурных» когорт из армии Велизария), подавляя любое сопротивление выстрелами из ручных парализаторов, схватили депутатов Сабора, президента Туджмана и высших правительственных чиновников, попавшихся под руку*, пинками, затрещинами и латино-германскими матюгами загнали внутрь летательных аппаратов, и были таковы. При этом никто не был убит, и, более того, осталось превеликое множество весьма разговорчивых свидетелей, которые сразу подняли руки, а потому все видели, слышали, и были готовы делиться впечатлениями с каждым встречным, и особенно с прессой.

Примечание авторов:* На самое начало 1992 года, правительство Хорватии с президентом обитало по одну сторону площади Святого Марка в так называемых Банских дворах, а Сабор (парламент) – по другую сторону той же площади. И все это располагалось на территории прямоугольной формы сто восемьдесят метров с востока на запад и восемьдесят метров с севера на юг. Ну а вообще весь правительственный квартал – это неровный треугольник на вершине господствующей над городом возвышенности со сторонами 400–600 метров. Идеальная крысоловка.

Первыми к месту событий, раньше полицейских и военизированных подразделений, примчались иностранные журналисты, и среди них – съемочная группа вездесущего CNN. Недаром в Основном Потоке Билл Клинтон говорил, что об основных событиях в мире узнавал не из брифингов ЦРУ, а просто включив телевизор. Однако ничего кровавого и леденящего кровь охотники за сенсациями не обнаружили, пара десятков парализованных, но живых солдат почетного караула и полицейских не в счет. Седьмого октября, когда по этому месту ракетами ударили части югославской народной армии, все выглядело не в пример страшнее. Однако нашлось огромное количество тех, кто, перебивая друг друга, взахлеб рассказал, как, заломив за спину руки, штурмовики императора Галактики выводили прочь депутатов с министрами и даже самого президента Туджмана, а следом на парящих носилках переправляли тех высокопоставленных деятелей, кто вздумал сопротивляться и даже просто возражать невежливым пришельцам.

Так, из последовавших репортажей и интервью, весь мир узнал, что потусторонний пришелец, ранее орудовавший только на территории бывшего Советского Союза, теперь заинтересовался разгорающимся конфликтом на Балканах. Президент Буш узнает о случившемся чуть позже, когда проснется, а вот вся Европа встала на уши почти сразу. И хоть понимали умные люди, что после событий на одной шестой части суши нельзя исключать ничего и ни для кого, но все равно набег галактического космодесанта на Загреб для многих и многих случился как гром среди ясного неба. Мол, где Москва, а где Балканы. Однако у некоторых пятки зачесались сразу. Бежать куда глаза глядят (главное, подальше) и спрятаться понадежнее. А то будет все потом как в Исламабаде-Равалпинди – то есть в мелкое крошево и вонючий дым.

И не меньше произошедшее взбудоражило сербских деятелей, которые тоже знали про себя, что они немало грешны, хоть и не в такой степени, как их хорватские оппоненты. Душная атмосфера умирающего титоистского режима толкала людей в объятия националистических и либеральных идей, при этом идеология неприсоединения с югославской стороны и политика мирного сосуществования с буржуазным миром, практикуемая Советским Союзом, делали для бывших* югославских коммунистов переход на темную (то есть западную) сторону силы вполне допустимым и даже желательным.

Примечание авторов:* после того, как Иосип Броз Тито вильнул «налево», отколовшись от Советского Союза первым из красных национальных вождей, поддержавшие его члены югославской компартии коммунистами по определению быть перестали, а те, что не поддержали, были исключены из партии, превратившись в заключенных концентрационных лагерей.

Вот и Добрица Чосич, начавший карьеру как политработник в Расинском партизанском отряде, после войны поддержал Тито в стремлении создать из Югославии обособленный коммунистический анклав, и до середины шестидесятых был верным сторонником балканского Наполеончика. Потом, еще до того, как в опалу попал его покровитель Александр Ранкович*, товарищ Чосич неожиданно вышел из состава ЦК Союза Коммунистов Югославии, сохранив пост в ЦК компартии Сербии.

Историческая справка:* Александр Ранкович, он же Лека Марко – в годы германской оккупации известный партизанский командир, соратник Тито и руководитель первой коммунистической спецслужбы «Отделение Защиты Народа». Последовательно руководил репрессиями против прогерманских и проитальянских коллаборационистов, националистов, монархистов и сталинистов, и ему было все равно, кого именно в данный момент нужно убивать из-за угла, арестовывать, расстреливать и гноить в концлагерях. На момент своей опалы занимал должности вице-президента члена ЦК и куратора спецслужб, и при этом находился в оппозиции к Тито по ключевым вопросам внутренней и внешней политики. Ранкович и его единомышленники настаивали на централизации и усилении роли Сербии и СФРЮ, ограничении албанской автономии в Косове, настороженно относились к экономической политике, разработанной Эдвардом Карделем, противились демократизации и дальнейшей федерализации Югославии. Естественным образом Ранкович и его фракция были популярны в Союзе коммунистов Сербии и среди косовских сербов. Так же Ранкович как вице-президент СФРЮ стал высказываться за сближение с СССР, в то время как его шеф считал нужным продолжать политику нейтралитета и балансирования между Западом и Востоком. Положение Тито становится неустойчивым, ибо на тот момент в Советском Союзе Никитка Кукурузвельт уже слетел с поста генсека решением Пленума партии за бонапартизм и волюнтаризм. И тут, трах-тибидох, балканский Наполеон неожиданно обнаруживает в своей резиденции подслушивающие устройства и обвиняет во всем службу государственной безопасности и ее куратора Александра Ранковича. Поскольку следствие по этому вопросу не нашло никаких концов, не исключено, что этот маленький «уотергейт» был чистейшей воды инсценировкой, необходимой для разгрома оппозиции режиму. В результате Александр Ранкович и его сторонники лишились всех постов и ушли из политики, главный идеолог децентрализации и конфедерализации Югославии словенец Эдвард Кардель, некритически следовавший марксистской установке на неизбежное отмирание государства, поделался вторым человеком после Тито, а политический конструктор «Лего» под названием «Югославия» сделал еще один шаг к грядущей национальной катастрофе.

Окончательное прозрение и размежевание с режимом титоизма у Добрицы Чосича случились двумя годами позднее, на Пленуме ЦК Союза коммунистов Сербии в мае тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. В своём докладе «Задачи коммуниста в осуществление равноправия народов Союзной республики Сербия» он поднял проблему неравноправия сербов в составе союзной Югославии, которая нашла выражение в остром недовольстве «своим положением и развитием, чувством покорности судьбе, ощущением нарушения национального и исторического достоинства, неким всеобщим гневом, направленным против широких кругов сербского народа». Далее в докладе следовало указание на рост антисербских настроений в Хорватии и Словении, а также было отмечено тяжелое положение сербов в Косово и Метохии выражающееся в: «ощущении опасности у сербов и черногорцев, давлении на них с целью заставить эмигрировать, систематическом вытеснении их с руководящих постов, неравноправии перед судом, несоблюдении законов».

Реакция Тито на это выступление была истеричной по существу и категоричной по содержанию, ибо иначе вести политические дискуссии этот самовлюбленный нарцисс никогда не умел. Доклад Чосича был назван идеологической диверсией, а его самого заклеймили националистом и последышем потерпевших поражение бюрократических сил. В результате главного докладчика исключили из партии, а его соавтора, декана философского факультета Белградского университета Марьяновича, выгнали с работы. Именно после этого события гражданин Чосич окончательно соскальзывает на позиции национализма, основанного на «сербском вопросе» и становится центром притяжения для оппозиционной сербской интеллигенции и белградских интеллектуалов, принудительно исключенных из политики в шестидесятых и семидесятых годах.

Однако положение Добрицы Чосича при Тито резко отличалось от положения других оппозиционеров, в отличие от которых он не подвергался репрессиям. Ему оставили элитный особняк в Белграде, книги его авторства по-прежнему выходили большими тиражами в Югославии и за границей, в семидесятом году этого человека приняли в Сербскую академию наук и искусств, а еще он имел возможность принимать иностранных гостей. И чем хуже шли дела в Югославии (и в Советском Союзе, где с середины восьмидесятых забушевала Перестройка), тем сильнее становилось влияние возглавляемых им сербских националистов. Вершиной славы для этого человека должна была стать должность президента Союзной республики Югославия (обрубок былой роскоши в составе Сербии и Черногории, к тому же не являющийся членом ООН, ибо тому воспротивились страны коллективного Запада). Однако в этом мире еще ничего не предрешено, ибо Бич Божий уже вышел на тропу войны с обуревшим от безнаказанности мировым злом. И при этом, несмотря на весьма извилистую историю жизни господина Чосича и его неоднозначный общий анамнез, именно его Специальный Исполнительный Агент наметил для первого контакта. В данный момент Аннушка уже пролила масло, то есть челноки с имперской делегацией и силами прикрытия уже приближаются к Белграду, на гиперзвуковых скоростях пробивая верхние слои земной атмосферы.

Четверть часа спустя, там же

Пробив облачный слой, тормозящие имперские десантные челноки на мгновение стали видны всему честному народу (но не радарам ПВО). Потом один «Святогор» выпустил в воздух эскадрон «Шершней» прикрытия, второй высадил батальон штурмовой пехоты в полной экипировке, который тут же оцепил резиденцию Добрицы Чосича, и только после этого на посадку пошел представительский челнок с имперской делегацией. Не ко всем людям можно ходить в гости запросто и по-свойски, иногда вооруженный эскорт необходим хотя бы в качестве замены верительных грамот. Вот посмотрел хозяин особняка в окно, увидел воителей и воительниц, вставших вокруг его логова, а также барражирующие в небе «Шершни» – и ему сразу стало ясно, кто пришел к нему с визитом и даже зачем, потому что утреннее происшествие в Загребе не оставляло простора для сомнений.

Поэтому, не успели Серегин и сопровождавшие его лица подойти к парадному входу, а господин Чосич, писатель, мыслитель, бывший партийный функционер и будущий государственный деятель, единый во всех лицах, уже тут как тут, с дежурной улыбкой на лице. И сразу же этого прожженного деятеля постиг первый шок: для образованного серба невозможно не узнать королевича Джорджи во всех четырех его инкарнациях – от самой юной до самой старшей.

Однако первым заговорил все же император Четвертой Галактической империи, ибо именно эта компонента в данный момент доминировала в господине Серегине.

– Добрый день, господин Чосич, – сказал он. – Для вас он добрый и сейчас, и в дальнейшем, а насчет остальных мы еще поглядим.

– Добрый день, господин Серегин, – вежливо ответил хозяин дома, окинув главного визитера внимательным взглядом. – Вас я узнал сразу, но скажите, кто это рядом с вами – неужели королевичи Джорджи Карагеоргиевичи из разных пройденных вами миров? С двумя старшими из них я даже был шапочно знаком.

Серегин подумал, что приятно иметь дело с человеком, который сам все понимает, так что не надо ничего объяснять, и ответил:

– Да, это королевичи Джорджи из пятнадцатого, девятнадцатого, сорок второго и пятьдесят третьего годов. Они сербы, и вы тоже серб, люди друг другу не чужие, а значит, вполне способные сработаться.

– А в чем мы, по вашему мнению, должны сработаться? – несколько настороженно спросил Добрица Чосич. – И хоть нам приятно то, как вы поступили с безумными хорватскими деятелями, возникают сомнения, не случиться ли нечто подобное и в Белграде…

– В Белграде подобного случиться не может, по крайней мере, до тех пор, пока вы не выплывете за очерченные мною края бассейна, – ответил Серегин. – А о действительно серьезных вещах разговаривать, стоя на пороге, просто неприлично.