Текст книги "Год 1991-й. Вторая империя (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Юлия Маркова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

– Нет, Сергей Сергеевич, разъяснять не надо, – кивнул Великий князь Киевский, – нам и без того все понятно. Если делать все правильно, да по порядку, то, может, и получится управиться с супостатом почти без вашей помощи.

– Если все понятно, тогда есть еще один вопрос, – сказал я и изложил своим собеседникам крысино-кошачью историю в том виде, как услышал от энергооболочки.

Князья выслушали внимательно, ибо знают, что я не склонен к пустым разговорам, после чего Александр Ярославич спросил:

– А что, если эти крысы на это раз до нас просто не дошли? Ведь с Вашей и Божьей помощью злодей Батыга не прошел всю Русь насквозь, причем два раза, а сгинул на самой окраине в Рязанской земле.

– Быть может, и не дошли, но надеяться на это нельзя, – возразил я. – Твари это плодовитые: достаточно всего несколько штук самок и самцов, чтобы через сто лет на Руси все кишело крысиным поголовьем. Кстати, с заклинанием перманентной регенерации, какое на вас обоих наложили в нашем госпитале, сто лет для вас – это все равно что «завтра» для обычного человека. И еще одно соображение. Даже обычные домовые мыши – это тоже далеко не подарок в хозяйстве. В некоторых их норах, если раскопать, может найтись по кулю зерна, стащенного из людских амбаров. А оно вам надо – платить подать, пусть даже не монгольским баскакам, а серым хвостатым воришкам?

– Нет, – ответил Ярослав Всеволодович, – такого нам не надо. Пусть будут кошки, ведь мы знаем, что вы дурного не присоветуете.

– Ну вот и хорошо, – сказал я, – в ближайшее время пришлю вам несколько котят из собственного дома, так сказать, на пробу, и тогда вы поймете, что кошка в доме – это не только польза в борьбе с грызунами, но и множество приятных и забавных минут, в том числе и для детей.

Тысяча сто шестьдесят второй день в мире Содома, ранний вечер, Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости, библиотека

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Сразу после встречи с Ярославом Всеволодовичем и Александром Ярославичем я вознамерился навестить чету Гумилевых, проходящих в Тридесятом царстве процедуры по оздоровлению и омоложению. Однако у себя на квартире в башне Мудрости их не оказалось. Нашел я их, конечно же, в библиотеке, в компании Прокопия Кесарийского, Сосо а также… двух товарищей Лениных, четы Марксов и Фридриха Энгельса. Атмосфера рабочая, настроения деловые. От былого неприятия «основоположников» не осталось и следа, ибо те перестали быть застывшими бронзовыми изваяниями на постаментах, и к тому же сильно изменились под моим влиянием, не перестав при этом быть очень умными людьми. А умных людей товарищ Гумилев уважает, пусть даже не всегда бывает с ними согласен.

После шестинедельного курса лечения (а казалось, что в первый раз мы встретились только вчера) выглядели Лев Николаевич и Наталья Викторовна помолодевшими лет на двадцать, если не более. Приятно видеть, как хорошие люди отматывают вспять прожитые годы и избавляются от нажитых болячек.

– Добрый день, товарищи, – поприветствовал я честную компанию. – Как я вижу, рабочий процесс в разгаре…

– Добрый день, товарищ Серегин, – на правах самого старшего ответил Карл Маркс. – Это пока еще не рабочий процесс, а только, как у вас говорят, притирка по месту. У товарища Гумилева очень интересный взгляд на исторический процесс. Мы с подобной стороны эти явления не рассматривали.

– Теория у товарища Гумилева, конечно, не бесспорная, но рациональное ядро в ней имеется, – сказал я, – как, собственно, и в вашем марксизме. Вашу теорию портит мусор, который вы позаимствовали у предшественников-утопистов, а потом передали дальше по наследству. Если бы в марксистском учении не было рационального ядра, то товарищ Сталин не смог бы построить на его базе одну из двух сущих мировых сверхдержав. Теория товарища Гумилева немного о другом – она нужна для того, чтобы практические политики не пытались плевать и мочиться против ветра, стараясь построить социализм там, где без коренной трансформации этнокультурной доминанты не может быть ничего, кроме родоплеменного строя, феодализма или капитализма. Народов, пригодных к роли строителей светлого будущего, так мало, что, кроме русских, их считай что и нет. И даже китайцы, как ни стараются, ничего, кроме еще одной версии Поднебесной империи, построить не могут.

– Но, товарищ Серегин, почему так получилось? – не удержался от вопроса милейший Энгельс. – Что в вас, русских, есть такого особенного?

Кстати, этому деятелю весьма польстило, что в России, то есть в Советском Союзе, его именем назвали город и не стали его обратно переименовывать при возвращении капиталистических порядков.

– Дело в том, что исходно русская нация создавалась из разноплеменного этнического субстрата, в котором славянский компонент был главным, но отнюдь не подавляющим другие этнические группы, – ответил я. – У моего идейного предшественника в деле создания Великой Артании имя было иранское, у одного его сына – славянское, а у другого – балтское. Да и сейчас в Китеж-граде при общем преобладании славянской речи этническое разнотравье цветет и пахнет. Там вы найдете не только самих славян: антов, полян, северян – но и готов с гепидами, булгар, леттов, пруссов, ливов, мерян и мокшу. А еще там прижились эмигранты из Великой Тевтонии мира Подвалов, которые за три года тоже стали для местных своими, и понаехавшие из Константинополя ромеи всех сортов, потому что в новом государстве возможностей для бизнеса и карьеры значительно больше, чем на их родине. И никогда отношения между этническими компонентами этого субстрата не выражались, и не будут, словами «победитель-жертва» – всегда это будут «добрые соседи». А вот Европу волны иноземных завоевателей захлестывали одна за другой, и каждый раз захватчики становились господами, а побежденные – их рабами. С нами, русскими, такой фокус не проходит: с иноземными завоевателями мы деремся насмерть, и окончательно победить нас могут только… мы сами, в гражданской войне. Но едва только народ почувствует, что одна из противоборствующих фракций на самом деле представляет иностранное государство, как он тут же оставляет ее своим доверием, обрекая на поражение.

– Э-э-э, товарищ Серегин, – растерянно произнес Энгельс, – а как же ваше так называемое монгольское иго?

– Монгольское нашествие не было завоеванием в прямом смысле слова, – парировал я. – Гарнизонов на нашей земле монгольские ханы не оставляли, своим приближенным земли в лен не раздавали и в иную веру народ не обращали, обязав русских князей только выплатой дани. Да и то через двести лет после Батыя русский народ поднапрягся и скинул это дурацкое иго, а еще через сто полностью разгромил и ликвидировал пережитки Золотой Орды. Но и тогда татар никто не истреблял и не порабощал, поэтому уже через полвека после взятия Казани Иваном Грозным они в едином строю вместе с русскими выступили на борьбу с польскими интервентами. Припомните, пожалуйста, хоть что-нибудь подобное в Европе, только без участия православных народов: сербов, болгар и греков.

В ответ на мой спич Энгельс скромно промолчал, а вот Карл Маркс воскликнул:

– Туше, товарищ Серегин! Умение вашего народа превращать в друзей даже бывших врагов меня просто поражает. Возможно, как раз поэтому именно русские смогли замахнуться на попытку построения социализма, и продержались в этой борьбе целых семьдесят лет.

– Не целых, а всего семьдесят лет, – поправил я главного основоположника. – Вам же известно о существовании двух искусственных исторических последовательностей, в которых классический социализм без всяких признаков увядания и развоплощения продолжает существовать и в двадцать первом веке, а еще в двух мирах удалось построить неклассический социализм патерналистского монархического толка. Диктатуры пролетариата там никогда не было, а вот социалистическое, по всем своим признакам, государство имеется.

– Да, – желчно подтвердил Лев Гумилев. – Монархический социализм – это же уму непостижимо! Но даже я не могу не признать, что оно работает, даже при том, что людей по вымышленным обвинениям там в лагеря не сажают и не расстреливают.

– Мы и сами по этому поводу в превеликом недоумении, – признался Карл Маркс. – Вы вывалили на нас столько разных исторических и политических фактов, что мы плаваем в них, не доставая ногами дна. Переварить такие объемы разом не под силу человеческому уму, на это всем нам не хватит целой жизни, и даже двух, а вы, как неутомимый кочегар, продолжаете подкидывать все новые и новые сведения. И товарищ светлая эйджел Каэд Фин тут не особо помогает, ведь большая часть того, что мы узнаем, никак не укладывается в ее закостеневшие социоинженерные теории. Мы тут слышали, что в мире вашей Метрополии существует товарищ Агриппа – с одной стороны, искусственный интеллект, предназначенный для оперирования большими объемами фактов, с другой, почти человек. Думаю, если включить его в нашу команду, работа над универсальной теорией пойдет гораздо быстрее.

– А вот за эту идею вы, товарищ Маркс, достойны звания героя соцтруда, – сказал я. – Только вот есть маленькая незадача: вы в Единство пока не вхожи, а товарищ Агриппа неотделим от корабля, в котором обитает. Пока у нас не разработана аппаратура для межмировой связи, наверное, вам всем будет лучше поселиться прямо в его епархии, на «Солнечном Ветре». Пока так, а дальше будет видно.

– Это, собственно, идея Дженни (супруга Маркса), – вздохнул главный основоположник. – Пока мы, мужчины, пытаемся проломиться напрямую через стены, женщины ищут, где тут дверь или, в крайнем случае, окно. И это тоже факт, который нужно учитывать в наших расчетах, ибо сочетание мужских и женских методов может привести к гораздо лучшему результату, нежели их применение, так сказать, по отдельности.

– А вот это совершенно правильно, – согласился я. – Моя собственная команда функционирует как раз по этому принципу. И на этом позвольте завершить нашу дискуссию. Я, собственно, пришел сюда для того, чтобы на очень короткое время похитить из ваших рядов Льва Николаевича и Наталью Викторовну. В мире девяносто первого года от тяжелой болезни умирает еще один Лев Гумилев, и эти два наших товарища потребуются мне, чтобы изъять его для лечения и омоложения без лишних вопросов и сопротивления. Все хорошие люди в наше общество приходят по доброй воле, и только нехороших приводят сюда под конвоем.

– Да, – подтвердил Карл Маркс, – один товарищ Гумилев – это хорошо, а двое будут еще лучше. Мы с радость примем в свою команду еще одну версию этого человека.

Лев Николаевич переглянулся с супругой, та кивнула, после чего создатель пассионарной теории этногенеза сказал, что они готовы идти хоть прямо сейчас. Раз-два, одна нога здесь, а другая уже там.

12 января 1992 года, 12:05 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Прибыв на «Неумолимый», я первым делом позаботился о чете Гумилевых. Казначей Карр Аврелий подобрал им каюту в императорском секторе, соответствующую их статусу моих личных гостей и приставил в качестве экскурсовода сибху из вспомогательного персонала. При этом мне пришлось объяснить Льву Николаевичу и Наталье Викторовне, что данная особа по имени Тина – это не обычная девочка-подросток, а вполне взрослая представительница отдельного искусственного сервисного подвида человека разумного, основанного на генетике хомо эректус. Я сразу сказал, что не моих рук это дело, а какого-то там Древнего, и что было это сто тысяч лет назад. Однако, хоть сибхи и не блещут особым умом, милы, добры, усидчивы и трудолюбивы, а потому жить этим женщинам-девочкам в моей Империи легко и приятно.

Пока я это рассказывал, Тина стояла рядом тихо и скромно улыбалась. А когда объяснения были закончены, взяла Наталью Викторовну за руку и повлекла за собой, ну а Лев Николаевич пошел сам. Знакомство с «Неумолимым» – необходимый этап в самообразовании нашего гения-историка. Ведь этот галактический линкор – тоже облик мой Империи, на этот раз суровый и брутальный, с отчетливым привкусом неотвратимости возмездия для разных негодяев и непробиваемой защиты для друзей. Посмотрите направо – маршал Покрышкин, посмотрите налево – подполковник Гагарин, посмотрите прямо – там пилотессы-патрицианки с напарницами из числа темных эйджел. Моя Империя – это родной дом для всех, кто готов ей служить, а не только для представителей базового вида хомо сапиенс.

Кстати, со своим отцом из восемнадцатого года Лев Николаевич тоже уже встречался, и убедился, что гениальные поэты для нас значат ничуть не меньше талантливых генералов. Впрочем, в прошлой жизни эти два великих человека лично были почти не знакомы, так что их свидание прошло в дежурном режиме. Приняли друг друга к сведению и разошлись каждый в свою сторону. В моем личном прошлом на стихах Николая Гумилева поднялась группа «Машина времени». Но, поскольку мне уже известно, что Андрей Макаревич при проверке на вшивость оказался самой отъявленной дрянью, на роль главного певца-романтика надо будет подыскать другого человека. А подобрать обязательно надо, потому что как поэт Гумилев-старший как минимум равен Владимиру Высоцкому и неизмеримо превосходит талантом Виктора Цоя (хотя того тоже никто не назовет бездарем).

В гости к местному Льву Гумилеву мы отправились сегодня утром, когда его младший брат-близнец уже вдосталь наелся впечатлениями «Неумолимым». И адрес был другой. С девяностого года местный Лев Николаевич с супругой обитали в отдельной двухкомнатной квартире по адресу: Санкт-Петербург, улица Коломенская, дом один дробь пятнадцать, квартира четыре. Один из крупнейших советских гениев только на излете своей трудной жизни получил банальную отдельную квартиру, переехав из коммуналки, в то время как всяческая дрянь, в том числе с отчетливым антисоветским и антигосударственным анамнезом, буквально процветала, впоследствии составив элиту постсоветского времени. И дело ведь не только в конкретном Льве Николаевиче Гумилеве – сколько других талантливых людей остались неизвестными или выехали за рубеж при первой возможности, поскольку не видели никаких перспектив на родине.

Главная задача Империи – это извлечение из народных масс самых разнообразных талантов во всех областях человеческой деятельности и создание из них элиты государства. Кстати, в мире товарища Гордеева Нина Викторовна Антонова сразу расставила все точки и запятые в деле товарища Гумилева. Одним из соавторов теории пассионарного этногенеза там стал товарищ Сталин, ибо это соответствовало его мироощущению, после чего все ее ругатели и хулители отправились во глубину сибирских руд пилить лес или вовсе упокоились под дерновым одеяльцем на расстрельных полигонах. В подобных случаях можно только так, и никак иначе. И талантливого человека к делу пристроили, и государство от двуногого шлака почистили.

Час спустя. Санкт-Петербург, улица Коломенская, дом 1/15, квартира 4

В гости к местной семье Гумилевых я отправился в сопровождении Льва Николаевича и Натальи Викторовны младших и Кобры. Даже в двухкомнатной квартире большее количество народа будет казаться толпой. Вместо Грозы Драконов можно было бы взять Птицу, но я решил этого не делать. Нет в доме у Гумилевых выводка детей мал мала меньше, к которым богиня Анна испытывает искреннюю симпатию. В компании с Коброй с пожилыми людьми разговаривать гораздо комфортнее.

Дверь нам после звонка открыла Наталя Викторовна. Она с ошарашенным видом уставилась не на меня (показывали по телевизору неоднократно), не на Кобру и даже не на омоложенную версию собственного мужа, а на еще одну Наталью Викторовну, сияющую зрелой красотой тридцатилетней женщины. Уж саму себя в этом возрасте она помнила очень хорошо.

– Кто там, Наталинька? – из глубины квартиры старческим голосом спросил местный Лев Гумилев.

– Позвольте представиться, – громко сказал я, приподняв шляпу. – Сергей Сергеевич Серегин, Адепт Силы и Порядка, самовластный князь Великой Артании и Император Четвертой Галактической империи, а также мои спутники и спутницы: Адепт Хаоса Кобра, она же Гроза Драконов и Темная Звезда, и Лев Николаевич Гумилев с супругой из прошлого для меня мира восемьдесят пятого года. Не удивляйтесь их видимой молодости: полтора месяца в руках моих врачей были потрачены не напрасно. Мертвых у нас оживлять не умеют, а вот остальные болезни человеческого тела вполне исцелимы.

Местная Наталья Викторовна перевела взгляд на меня и ошеломленно произнесла:

– Да, Лев, этот человек действительно в точности похож на господина Серегина, и выглядит он точно так же, как в тот момент, когда выворачивал наизнанку гражданина Хасбулатова.

– Так! – из глубины квартиры воскликнул местный Лев Гумилев. – Это решительно интересно! Зови их сюда. Хоть кто-то из сильных мира сего посетил мое скромное жилище, пусть даже на излете моей жизни.

Это квартира принципиально ничем не отличалась от той комнаты в коммуналке, где мы застали предыдущую версию этой семьи. По крайне мере, в гостиной главными элементами интерьера были шкафы и стеллажи до потолка, заполненные книгами. Сам хозяин сидел в глубоком кресле и смотрел на меня пронзительным взглядом человека, которому уже ничего не страшно на пороге Вечности.

– Добрый день, Лев Николаевич, – сказал я. – Извините, что далеко не сразу посетил ваше обиталище, ибо понадобилось некоторое время, чтобы навести порядок в нашем общем богоспасаемом отечестве и устрашить разных уродов, мечтающих о тухлом.

– Добрый день, господин Серегин, – ответил хозяин дома. – Я вас, конечно, извиняю, только вот стоило ли это наведение порядка ваших хлопот? Ведь наша русская суперэтническая система в настоящий момент существует уже шестьсот лет, а потому находится в фазе надлома, после которой ее не ждет ничего, кроме инерционной фазы, обскурации и гибели. Безобразнейшие события последних восьмидесяти лет только подтверждают это соображение. Печально сознавать, что живем мы в те годы, когда уже видно начало конца.

– Ой, не скажите, Лев Николаевич, – хмыкнул я. – Шестьсот лет исполнилось с момента пассионарного толчка имени князя Александра Ярославича Невского и султана Османа Челяби. Однако этим событием история пассионарного этногенеза не заканчивается. Веке так в восемнадцатом хорошенько тряхнуло по линии Лондон-Париж-Берлин-Петербург, из-за чего Европа на двести лет вскипела ожесточенными войнами, причиной которых были конфликты между народами, а не споры феодалов за территории и права наследования. Совсем другой, знаете ли, масштаб противоборствующих армий и ожесточенность сражений. А в этом я разбираюсь, ибо специалист. Вторая половина восемнадцатого века – это на четыреста лет позже Куликовской битвы, ознаменовавшей конец инкубационной фазы предыдущего толчка. В России это явление было не так очевидно, потому что наложилось на не до конца иссякшие старые дрожжи, а вот взрывной рост британского могущества в восемнадцатом-девятнадцатом веках, Великую Французскую Революцию и интеграционные процессы в немецких землях, закончившиеся образованием Германской империи, не заметить просто невозможно. Впрочем, у нас тоже до определенного момента центром государственной активности была Москва, и даже столицу туда вернули сразу после смерти Петра Великого, но потом, при Елисавет Петровне и позже, вдруг необычайно забурлил Петербург. То, что при жизни царя-реформатора делалось по его личной прихоти и с изрядным административным принуждением, потом вдруг обрело собственный источник энергии, отчего поперло и ввысь, и вширь. Смотрите, Лев Николаевич – как говорится, картина маслом.

– Да уж, – вздохнул Лев Гумилев за номером два, – и не поспоришь. С такой стороны на эти процессы я не смотрел, а потому так называемую Октябрьскую революцию посчитал началом фазы надлома…

– Октябрьская революция, – сказал я, – имела ту же природу, что Великая Революция во Франции. Если этническая система в своих народных массах вырабатывает значительные количества пассионарной энергии, а вмещающие её государство не способно использовать ее для созидательного строительства или завоевательных походов, то случается социальный взрыв, своего рода политический Чернобыль. От знакомства с Людовиком Шестнадцатым Патрон меня миловал, а вот Николай Второй известен мне в тех экземплярах: четвертого, четырнадцатого и восемнадцатого годов. Человек он неплохой, и нельзя сказать, что глупый, да только вот самостоятельности и внутреннего стержня, необходимых любому правителю, в нем нет от слова совсем. Именно поэтому вертели последним русским царем, как хотели – и Великие дядья и Витте с камарильей франкобанкиров, и собственная супруга с матерью, и «чудесный» старец Распутин. При этом, как отмечали современники, Николай Второй обычно соглашался со всеми своими конфидентами, отчего реформы осуществлялись в неправильном направлении, союзы заключались со злейшими врагами, войны исправно проигрывались, а народ нищал и набирался злобы. В результате такой политики в самых широких кругах российского общества нарастало ощущение, что так дальше жить нельзя, но вот мнения по поводу того, как жить можно и нужно, у каждого были свои. Это и есть самая настоящая революционная ситуация, а совсем не то, что под этим понятием подразумевали Маркс, Энгельс и Ленин. В Советском Союзе накануне девяносто первого года картина была похожей, хотя никакого конфликта производительных сил с производственными отношениями не наблюдалось и в помине. Во избежание больших человеческих жертв менять надо таких правителей с максимально возможной скоростью.

– Интересная идея, – хмыкнул Гумилев-второй, – и что же, вы думаете, если бы вместо Николая Второго на троне сидел более компетентный правитель, то никакой революции и не случилось бы?

– Это не просто домыслы – мне достоверно известны два мира, в которых на рубеже русско-японской войны пришельцами из мира будущего была осуществлена смена караула в Зимнем дворце, – сказал я. – В одном случае новым царем стал брат Николая Михаил, а в другом на трон взошла его сестра Ольга. И в том, и в другом мире, и в двадцатых годах двадцать первого века, Российская империя по-прежнему живее всех живых, и правят в этих государствах прямые потомки Михаила и Ольги. Такой вот наглядный урок о роли личности в истории.

– Неужели? – удивился хозяин дома. – Ни за что не поверю в такое, пока не увижу собственными глазами.

– Нет ничего проще, – ответил я. – Если хотите, могу взять вас за руку и отвести и в тот, и в другой мир, и вы сами убедитесь в истинности сказанного. А факты, как говорится, вещь упрямая.

– Туше! – воскликнул Гумилев-второй. – Вы, значит, бьете несчастного Николая по голове табакеркой и говорите его преемнику: «хватит ребячиться, ступайте царствовать»…

– Никаких табакерок в этом деле быть не могло, – отрезал я. – Николай все же не идиот, и не маниакальный властолюбец. А еще он хороший семьянин, который любит жену и детей, поэтому, стоило рассказать ему о Ганиной Яме и что надо сделать, чтобы туда не попасть, как он сразу и по доброй воле соглашался на рокировку с подстраховкой. Уламывать на это Лису-Алису было гораздо сложнее.

– Да, – подтвердил Гумилев-первый, – в четвертом году Сергей Сергеевич обменял Николая Второго на троне с братом Михаилом, а в четырнадцатом тот подал в отставку, уступив трон дочери Ольге. Должен сказать, что с двумя этими бывшими царями я знаком лично, потому что проживают они в том же райском месте, где я проходил лечение от старости и всех болезней. В восемнадцатом году трон от этого семейства уже уплыл, поэтому господин Серегин просто изъял всех его членов из мест заключения, определив каждого в самое подходящее для него место. Михаил Александрович и вдовствующая императрица Мария Федоровна, например, поступили к нему на службу. Николай Александрович с супругой и дочерьми по собственному выбору убыл в эмиграцию в один отдаленный мир Каменного века, где обосновалось русское прогрессорское государство Аквилония. Там согласились принять их как простых граждан, которые пилят дрова и ходят на охоту, и не поминать прошлого. Остальных Романовых распихали по резным углам Мироздания, где они и сами будут в безопасности, и не смогут ничему навредить…

– Постойте-постойте! – прервал своего брата-близнеца Гумилев-второй. – Господин Серегин, скажите, как это вдовствующая императрица могла поступить к вам на службу? Про Великого князя Михаила я все понимаю, но у меня в голове не укладывается, кем может служить пожилая женщина…

– Все очень просто, – сказал я. – Начнем с того, что бывшая датская принцесса Дагмара во всех своих ипостасях очень хороший человек. Поэтому ей, как и другим добрым людям, в моем обществе были предоставлены полное оздоровление, омоложение и возможность работать в соответствии с наклонностями души. А душа этой женщины лежит к самому доброму и разумному правлению. Вот уж кто на самом деле прирожденный правитель – железа и огня в характере этой особы столько, что хватило бы трем не самым плохим императорам разом. Самую старшую версию этой женщины я пристроил всероссийской императрицей в мире моей метрополии, потому что мои собственные владения там расположены на территории Северной Америки, но и местная Россия нуждается во внимании и заботе. Подробности этого дела, вы уж извините, я вам расскажу как-нибудь потом, сейчас на это просто нет времени. Самую младшую Марию Федоровну, также после оздоровления и омоложения, я послал в начало семнадцатого века, сделав Константинопольской императрицей и Бахчисарайской царицей. Нет в том мире больше ни Крымского ханства, ни Османской империи, ибо в ипостаси Божьего Бича я неизменно бываю беспощаден. Как историк, вы сами знаете, за что туркам и крымским татарам могла выйти такая епитимья. Средняя сестра, из четырнадцатого года, работает у меня имперской наместницей принцессой Дагмарой Ютландской. Переделывая мир семьдесят шестого года, я походя снес в Чили режим Пиночета, ибо этот персонаж омерзителен мне во всех смыслах, и, чтобы наладить в этой стране нормальное гражданское управление, временно взял ее под свой протекторат.

– Хорошо, господин Серегин, – сказал Гумилев-второй, – я с интересом выслушал ваши занимательные рассказы, но так и не понял цели вашего визита.

– Цель простая – предложить вам с Натальей Викторовной оздоровление, омоложение и работу по специальности до тех пор, пока не надоест. Но так как на прямое предложение вы, скорее всего, ответили бы отказом, сначала вас требовалось заинтересовать и даже заинтриговать, поманить дальними далями и знакомствами с разными историческими персонажами. Хотите, например, побеседовать с Михайло Илларионовичем Кутузовым, Петром Багратионом, Евпатием Коловратом, Александром Невским, его отцом Киевским князем Ярославом Всеволодовичем, или же с Прокопием Кесарийским, Велизарием и Нарзесом? А может, вы желаете побродить по улочкам Новгорода в тринадцатом веке, Москвы в семнадцатом и Санкт-Петербурга в восемнадцатом? Оно все у нас имеется в ассортименте.

– Да уж… предложение, от которого нельзя отказаться! – хрипло засмеялся Лев Гумилев и тут же скривился от боли в боку. – Ну вот, опять. При этом не отказываюсь я не из-за себя, а из-за Наталиньки, которую люблю даже больше своей жизни. А теперь, господин Серегин, нам с женой, наверное, следует собираться?

– В госпитале вас примут в том, в чем вы есть, – сказал я. – Ну а потом, при переходе к амбулаторному лечению, всем необходимым вас обеспечит принимающая сторона, то есть я. В любом случае ваша нынешняя одежда будет болтаться на вас как на вешалке. Настоящий переезд мы устроим позже, когда вы, уже молодые и здоровые, выберете себе новое постоянное место жительства. А сейчас идемте, одна нога здесь, а другая там. Кобра, помоги Льву Николаевичу встать. В госпитале их с Натальей Викторовной уже заждались.

Часть 112

Часть 11 2

18 января 1992 года, 09 :25 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Почти сутки назад, по дороге в мечеть на пятничную молитву, вместе с двумя телохранителями и водителем в своем автомобиле был взорван лидер боснийских мусульман Алия Изетбегович. Захват моими людьми Роберта Гейтса не смог предотвратить эту акцию, потому что к тому моменту задание уже передали исполнителям из одной боснийской преступной группировки. Ловить этих людей требовалось «на земле» непосредственно в Сараево, где они себя чувствовали как рыба в воде, а там своими у меня являются только сербы, которые никак не контролируют ситуацию в столице Боснии и Герцеговины. К тому же господин Изетбегович, по своему анамнезу упоротый исламский экстремист, был мне предельно несимпатичен, поэтому прикладывать какие-то экстраординарные усилия по его спасению у меня не было никакого желания.

Очень мощный фугас, килограмм пятьдесят в тротиловом эквиваленте, был заложен в канализационный колодец, над которым проезжал бронированный лимузин главного местного возмутителя спокойствия, желавшего получить все, сразу и бесплатно. Явно в деле участвовал кто-то с афганским опытом устройства минно-взрывных ловушек, и не факт, что это был афганец. Подрыв производился по радиокоманде, причем исполнитель наблюдал место действия собственными глазами. Ну нет тут еще ни миниатюрных камер видеонаблюдения, ни сети Интернет, а сотовые телефоны, размерами похожие на карманный кирпич, только начинают жизненный путь, тем более что в Сараево их базовые станции еще и вовсе отсутствуют.

Взрыв был такой силы, что от сидевших в машине не осталось абсолютно ничего, что было бы пригодно для опознания. Клочья тел и обломки машины разметало на несколько сотен метров. И в то же время количество случайных жертв было минимальным, потому что сила взрыва по большей части оказалась направленной вверх. Стекла в окрестных домах, конечно, вылетели со стопроцентным эффектом, но вот прохожие и проезжие по большей части отделались сильным испугом и контузиями, фатально не повезло только тем, кто попал под падающие с неба камни, куски асфальта, битого стекла и обломки черепицы, «сдутой» с крыш взрывной волной.

И вот, когда стихли последние отголоски громовых раскатов, и все, кому было суждено умереть, расстались жизнью, а еще живые оглашали окрестности стонами и горестными криками, стало понятно, что клоническая, то есть Боснийская, война началась. Парламент Боснии и Герцеговины (сербские депутаты в этой говорильне не участвуют еще с осени), несмотря на выходной для мусульман день, тут же собрался на внеочередное заседание, почтил минутой молчания память своего лидера и дежурно обвинил в его смерти Радована Караджича с присными. Еще депутаты, как бы походя, объявили дату референдума о независимости, назначив его на четырнадцатое февраля.