Текст книги ""Чайки" генерала Копца (СИ)"

Автор книги: Александр Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Глава 4

Неделя.

Когда Копец произнёс это слово, ему самому показалось, что времени вполне достаточно. В конце концов, оба капитана были далеко не вчерашними выпускниками училища. За плечами у каждого была Испания, реальные воздушные бои и тот опыт, который никакими учебными полётами не заменишь. Они прекрасно чувствовали машину, знали возможности «Чайки» и умели выжимать из неё почти всё, что было заложено конструкторами. Проблема заключалась как раз в этом самом «почти».

– Ещё раз, – Копец положил карандаш на стол и посмотрел на сидевших напротив капитанов. – На эту неделю забудьте всё, чему вас учили насчёт тройки.

Один из лётчиков едва заметно поморщился, и Копец сразу это заметил.

– Не нравится?

– Непривычно, товарищ генерал.

– Вот именно. Непривычно. А через неделю должно стать привычно.

Он поднялся и подошёл к доске, на которой ещё с утра остались нарисованные мелом окружности, стрелки и пересекающиеся линии.

– Тройка хорошо смотрится на параде, но в бою она связывает лётчиков. Ведущий следит за противником, а двое остальных вынуждены постоянно контролировать ведущего и друг друга, чтобы не столкнуться и не разорвать строй. Мне это не нужно. Мне нужна пара.

Копец провёл две расходящиеся линии.

– Ведущий атакует, ведомый его прикрывает. Не висит у него под крылом и не любуется хвостом ведущего, а смотрит по сторонам. Если противник садится ведущему на хвост, ведомый должен его снять. Если атакуют ведомого, ведущий разворачивается ему на помощь. Каждый из вас отвечает не только за себя, но и за жизнь второго.

Капитаны молчали, внимательно глядя на доску.

– Понятно?

– Так точно.

– Нет. Пока вам только кажется, что понятно. В воздухе начнёте действовать так, как привыкли, и снова полезете собирать тройку. Вот тогда и посмотрим.

Один из капитанов улыбнулся:

– А третий кто, товарищ генерал?

– Я.

Улыбка исчезла.

– Но летать будете вдвоём. Я буду против вас.

Теперь переглянулись уже оба. Копец едва удержался от усмешки, вот так будет лучше. Можно сколько угодно рисовать мелом стрелки на доске, объяснять преимущества взаимного прикрытия, рассказывать об использовании высоты и скорости, но всё это останется теорией, пока человек собственными глазами не увидит, как новая тактика работает в воздухе. Первый учебный бой закончился меньше чем за две минуты. Копец даже не собирался изображать противника, который честно полезет с ними в привычную карусель. Он заранее набрал высоту, позволил паре пройти ниже, а затем перевернул «Чайку» и свалился сверху.

Один из капитанов заметил его слишком поздно. Копец пристроился сзади и чуть сбоку, несколько секунд удерживал самолёт в положении, из которого в настоящем бою уже можно было открывать огонь, после чего покачал крыльями. Условно убитый капитан вышел из боя, а второй попытался развернуться навстречу и немедленно сделал именно то, чего Копец от него ожидал: втянулся в горизонтальный вираж. Через несколько оборотов генеральская «Чайка» уже сидела у него на хвосте, после чего последовало ещё одно покачивание крыльями. После посадки оба капитана стояли возле самолётов хмурые и явно недовольные собой.

– Ну? – спросил Копец.

– Плохо, товарищ генерал.

– Очень плохо. Вы забыли почти всё, что я вам утром говорил. И знаете почему?

Ответа не последовало.

– Потому что в воздухе начали делать то, чему вас учили годами. Это нормально, привычка сама за неделю не исчезнет. Поэтому у нас эта неделя и есть.

Он хлопнул ладонью по борту ближайшей «Чайки».

– Самолёт сам не воюет. Можно поставить сюда хоть пушку, хоть двигатель в полторы тысячи сил, но если лётчик действует неправильно, толку от этого немного. Полетели ещё раз.

На третьем вылете они продержались почти пять минут, а к концу второго дня Копцу уже приходилось работать серьёзнее.

На третий день произошло то, чего он и добивался. Копец попытался повторить первый приём, свалившись сверху на ведущего, однако ведомый вовремя заметил опасность и пошёл навстречу. Продолжи Копец атаку, и сам оказался бы под условным огнём. Пришлось отворачивать. На земле капитаны выбрались из кабин уже с совершенно другими лицами.

– Вот теперь начинаете понимать.

– Удобно, – признал ведущий. – Только всё время хочется подтянуть его поближе.

– Отвыкай. Он не должен сидеть у тебя под крылом. Твоя задача – видеть того, кого собираешься атаковать. Его задача – увидеть того, кого не заметил ты.

– А если потеряем друг друга?

– Значит, плохо летаете.

Капитан усмехнулся:

– Хороший ответ.

– Зато честный.

Однако одной парной тактикой Копец ограничиваться не собирался. Гораздо труднее было заставить опытных пилотов иначе взглянуть на сам воздушный бой. То, что в его прежней жизни считалось обычной работой с энергией самолёта, высотой и скоростью, для лётчиков сорокового года зачастую выглядело непривычно. Копец не пытался заставить старый биплан делать то, для чего тот не предназначался. «Чайка» оставалась «Чайкой» – лёгкой, великолепно маневрирующей машиной, способной на очень многое, но имевшей вполне определённые ограничения.

Особенно осторожно следовало относиться к штопору. Копец прекрасно понимал, что превращать опасный режим в цирковой номер нельзя: И-153 имел неприятные штопорные особенности, и даже после отработки специальной методики выхода требовал от пилота строгого соблюдения последовательности действий. Поэтому он показывал другое. Как, не ввязываясь в бессмысленную карусель, заставить противника проскочить вперёд. Как использовать резкий набор высоты, пока ещё сохраняется запас скорости, а затем перевести его в новое направление атаки. Как скольжением испортить противнику прицел, не теряя машину из-под контроля. Как боевым разворотом обменять скорость на высоту и получить возможность атаковать сверху. Как вовремя выйти из манёвра, вместо того чтобы до последнего тянуть ручку на себя, превращая самолёт в удобную мишень.

Отдельно Копец заставлял капитанов отрабатывать взаимное прикрытие на вертикальных манёврах. Ведомый не должен был слепо повторять каждое движение ведущего: его задача заключалась в том, чтобы сохранить положение, из которого он сможет прикрыть товарища. Словами это объяснялось трудно. В воздухе – гораздо проще. После одного из вылетов возле стоянки собралось едва ли не полполка. Техники бросили работу и задирали головы, пилоты возбуждённо обсуждали происходящее, а кто-то даже притащил бинокль.

Копец заметил зрителей ещё с воздуха и усмехнулся. Цирк устроил, но прекращать показ не стал, пусть смотрят. Чем больше лётчиков увидят, что знакомая им «Чайка» способна на большее, чем они привыкли считать, тем легче потом будет ломать устоявшиеся привычки.

За неделю два капитана мастерами новой тактики, конечно, не стали, да Копец на это и не рассчитывал. Зато отдельные элементы они уже выполняли уверенно и, что гораздо важнее, начали понимать сам принцип. Теперь требовались недели, а лучше месяцы тренировок, чтобы движения превратились в рефлекс и в настоящем бою лётчик не размышлял, что ему делать, а просто действовал в зависимости от обстановки. К концу недели Копец впервые позволил себе признать, что результат его устраивает. До большого показа они были готовы.

Вечером он наконец оказался дома. Последние дни Копец практически жил на аэродроме, возвращаясь поздно и уходя ещё затемно. Иногда ему начинало казаться, что собственную семью он видит реже, чем техников и обоих капитанов. Здесь всё было совершенно другим. Не было запаха бензина и масла, рёва моторов, постоянного ожидания телефонного звонка. Жена занималась своими делами, дети спорили о чём-то настолько важном, что при его появлении даже не сразу обратили внимание на отца. Копец остановился в дверях и несколько секунд просто смотрел на них. Странное чувство, он знал этих людей и одновременно не знал. Память прежнего хозяина тела подсказывала привычные жесты, интонации, какие-то мелочи, которые невозможно было узнать из документов. Но собственная память всякий раз напоминала, что ещё недавно у него была совсем другая жизнь.

А потом приходила другая мысль, он слишком хорошо знал, что ждёт настоящего Ивана Копеца и не только его. Через год этот мир может выглядеть совсем иначе. Фронт, отступление, разбитые аэродромы, горящие города, миллионы людей, которые ещё не подозревают, что скоро война войдёт в их дома. Копец подошёл к детям, выслушал какую-то невероятно важную историю и неожиданно для самого себя рассмеялся. В этот вечер он сознательно не говорил об авиации. Пусть хотя бы несколько часов останутся нормальными. Завтра снова начнётся работа, а сегодня есть сегодня.

Павлов приехал на аэродром без предупреждения. Копец узнал об этом, когда к стоянке подкатила эмка и из неё выбрался командующий округом.

– Дмитрий Григорьевич? Не ожидал.

– Вот и хорошо. Значит, увижу всё как есть.

Павлов сделал несколько шагов и неожиданно остановился, Копец сразу понял почему. На борту ближайшей «Чайки» скалил зубы здоровенный уличный котяра. Рваное ухо, шрам через глаз и оскаленная пасть. Художник из полковых умельцев постарался на совесть: кот получился именно таким, каким его представлял Копец, – злым, потрёпанным жизнью и совершенно не собирающимся сдаваться. Павлов несколько секунд молча рассматривал рисунок.

– Это ещё что такое?

– Бойцовый кот.

– Я вижу, что не балерина. Зачем?

– Отличительный знак.

– Чей?

– Пока этих трёх машин. Если опыт окажется удачным – подразделения.

Павлов ещё раз посмотрел на оскаленную морду.

– И обязательно такую страхолюдину рисовать?

– Желательно.

– Почему?

Копец улыбнулся. Этого вопроса он ждал.

– Потому что люди должны чувствовать себя не просто третьей эскадрильей такого-то полка. Они должны стать «Бойцовыми котами». Название, знак, собственная традиция почти ничего не стоят, зато человек начинает иначе относиться к подразделению, в котором служит.

– И лучше воюет?

– Может воевать лучше. Особенно если начинает считать, что служит среди лучших и обязан этому соответствовать.

Павлов хмыкнул и снова посмотрел на кота.

– Ладно. Пока пусть живёт. Что с самолётами?

– Готовы.

Теперь выражение лица командующего изменилось. Он подошёл ближе, рассматривая уже не рисунок, а машину. Первое, что бросалось в глаза, – изменившееся вооружение. Под крыльями находились крупнокалиберные БС, рядом располагались направляющие реактивных снарядов.

– Это те самые пулемёты?

– Они.

– Два вместо четырёх ШКАСов?

– Не совсем, два ШКАСа я всё же оставил против пехоты.

– Не мало?

– Сейчас увидите.

Осмотр затянулся почти на сорок минут. Копец ничего не скрывал: показывал крепления, объяснял, где пришлось усиливать конструкцию, какие проблемы возникли, и что пришлось переделывать повторно. Отдельно остановился на радиостанциях.

– То есть ты считаешь, что всё это можно делать прямо в частях? – спросил Павлов.

– Нет.

Ответ заставил его поднять голову.

– Почему?

– Потому что мы переделали всего три машины и постоянно контролировали работу. Если заставить каждый полк заниматься подобным самостоятельно, получим несколько десятков вариантов. Где-то сделают хорошо, где-то плохо, а где-то пулемёт вместе с куском крыла потеряют в первом же резком манёвре. Если испытания подтвердят результат, нужен единый комплект переделки и нормальная документация.

– Вот это уже разумно.

Павлов выпрямился.

– Теперь покажи, ради чего я сюда ехал.

Показ для Павлова стал генеральной репетицией перед Москвой. Три «Чайки» поднялись с полным боекомплектом. Именно на этом настоял Копец: пустой самолёт мог демонстрировать прекрасную манёвренность, но воевать ему предстояло с пулемётами, боеприпасами и реактивными снарядами под крыльями. Пара И-16 уже ждала в воздухе. Первые несколько минут Копец держал обоих капитанов возле себя, а затем отошёл в сторону, оставив их вдвоём. Вот теперь начался настоящий экзамен. Без него, пара против пары. Несколько раз капитаны ошиблись. Однажды слишком далеко разошлись, во второй раз оба увлеклись одним противником, однако всякий раз успевали исправить ошибку прежде, чем И-16 могли ею воспользоваться. Когда один из «ишачков» попытался сесть ведомому на хвост, ведущий немедленно развернулся навстречу, заставив противника отказаться от атаки. Через минуту они поменялись ролями. Копец наблюдал за ними сбоку и чувствовал удовлетворение, до идеала было далеко, но за неделю требовать большего просто невозможно. После посадки Павлов долго молчал.

– Значит, пары?

– Пары.

– Всех переучивать?

– Постепенно. Сначала инструкторов и командиров, затем остальных. Если просто выпустить приказ, толку не будет.

– А тройки?

Копец усмехнулся:

– На парадах оставить можно.

Павлов покачал головой, но спорить не стал. Через два дня Копец со своими «Бойцовыми котами» был в Москве. На этот раз никакой импровизации не предусматривалось. Полигон подготовили заранее. На краю поля выставили несколько старых машин, которым уже никогда не предстояло вернуться в строй: два Т-26 и несколько списанных грузовиков. У танков были изношены агрегаты, один вообще пришлось притащить на буксире, однако для испытаний это значения не имело. Броня оставалась бронёй. В баки грузовиков залили немного бензина, не для красивого пожара – Копец специально настоял на этом ради достоверности. Если они собираются оценивать действие оружия по реальной автомобильной колонне, условия должны хотя бы приблизительно соответствовать боевым. Когда к самолётам подошли Тимошенко и Рычагов, Копец уже ждал возле первой машины. И всё произошло почти так же, как с Павловым. Тимошенко остановился перед рисунком, посмотрел на кота, затем на Копеца.

– Это что?

Рычагов уже улыбался:

– Похоже, кот, товарищ маршал.

– Я вижу.

Тимошенко подошёл ближе.

– Почему такой?

– Бойцовый, товарищ маршал.

– Это я тоже вижу.

Рычагов не выдержал и рассмеялся.

Пришлось снова объяснять про знак подразделения, чувство принадлежности и желание соответствовать собственной репутации. Неожиданно Рычагов его поддержал:

– В этом что-то есть. Лётчикам такие вещи нравятся.

Тимошенко посмотрел на него:

– Ещё один художник нашёлся?

– Никак нет, товарищ маршал.

– Ладно, с котом потом разберёмся. Самолёт показывайте.

Веселье закончилось, Рычагов осматривал машину уже как профессиональный лётчик.

– БС под крылом?

– Два.

– Почему не в фюзеляже?

– Не хотел глубоко переделывать самолёт. Задача была быстро получить опытные машины и проверить сам принцип.

Последовали вопросы о боекомплекте, отдаче, усилении конструкции, влиянии подвесок на скорость, работе радиостанции и поведении самолёта после установки нового вооружения. На часть вопросов Копец отвечал сам, на остальные подзывал инженера. Изображать человека, знающего каждый болт, он не собирался. Его дело – поставить задачу и понять, отвечает ли полученный результат требованиям. Конкретные расчёты должны делать специалисты.

– А реактивных снарядов зачем столько? – спросил Тимошенко.

– Чтобы одного захода хватило.

– По танку?

– По колонне, батарее, скоплению автомобилей. Я не предлагаю превращать И-153 в специальный штурмовик. Но если истребитель увидел подходящую наземную цель, он должен иметь возможность нанести ей серьёзный удар.

Рычагов кивнул:

– Смотреть надо.

– Для этого и приехали.

Взлетали снова с полным боекомплектом.

– Правильно, – одобрил Рычагов. – Пустой самолёт мне тоже неинтересен.

Первым этапом стал учебный воздушный бой. Два И-16 против трёх И-153. Копец шёл ведущим, но привычной тройки не строил. Несколько минут он фактически управлял боем, позволяя капитанам показать взаимное прикрытие, а затем отошёл. Теперь «Чайки» остались парой. Именно этого момента Копец ждал больше всего. Рычагову можно сколько угодно рассказывать о преимуществах нового построения, но он лётчик и должен увидеть всё собственными глазами. И он увидел. И-16 попытался сесть одной из «Чаек» на хвост, однако второй И-153 немедленно развернулся навстречу, вынудив противника бросить атаку. Через минуту ситуация повторилась зеркально. Пара работала, пока ещё не настолько чисто, как хотелось Копецу: иногда капитаны запаздывали, иногда слишком резко маневрировали и попусту теряли скорость, но главное уже было видно – они прикрывали друг друга и больше не пытались держаться крыло в крыло. Пять минут, этого достаточно, самолёты разошлись. Теперь начиналось то, ради чего на полигон привезли старую технику. Первый заход выполняли с реактивными снарядами. Копец заранее определил порядок: никакой пальбы всей батареей куда-нибудь в сторону колонны. Каждый выбирает свой участок цели и работает так, словно внизу действительно находится противник. Он ввёл самолёт в пологое пикирование. Прицел пополз к стоящим машинам, расстояние быстро сокращалось. Пуск.

Под крыльями почти одновременно вспыхнули огни, «Чайка» едва заметно вздрогнула, и Копец сразу начал выводить её из атаки. Внизу уже поднимались первые разрывы: один пришёлся возле грузовика, несколько легли рядом с танками. Рассматривать результат он не стал. Для этого ещё будет время. Следом заходила пара. Земля снова вспухла разрывами, а через несколько секунд один из грузовиков загорелся, выбросив вверх чёрный дым. Следующий заход – крупнокалиберные пулемёты. Вот теперь Копецу было особенно интересно. БС загрохотали совсем не так, как привычные ШКАСы. Отдача ощущалась, однако машина оставалась вполне управляемой. Короткая очередь прошла по борту Т-26, и Копец успел заметить несколько ярких вспышек попаданий. Пробило или нет, с воздуха не понять. Он дал ещё одну короткую очередь и отвернул. По грузовикам результат оказался очевиднее: крупнокалиберные пули рвали тонкий металл, а одна машина после атаки второго капитана почти сразу вспыхнула. Через несколько минут всё закончилось, три «Чайки» ушли на посадку.

– Ничего не трогать, пока не осмотрим!

Копец едва успел снять парашют, когда подошли автомобили. Тимошенко и Рычагов поехали вместе с ним. На полигоне пахло гарью, бензином и взрывчаткой. Один грузовик продолжал гореть, поэтому к нему пока не подходили. Начали с Т-26, Копец остановился возле его борта. Теперь можно было увидеть то, чего невозможно разглядеть из кабины самолёта. В броне темнели отметины попаданий. Рычагов подошёл почти вплотную и указал пальцем:

– Вот.

Пробитие. Рядом другое попадание оставило глубокую вмятину, но броню не взяло. Они обошли танк, внимательно рассматривая результаты. Картина получалась неоднозначной и именно поэтому полезной: часть попаданий пробила относительно тонкую броню, часть закончилась рикошетами или вмятинами, особенно при невыгодном угле встречи. Копеца это вполне устраивало. БС не оказался чудо-оружием, способным уничтожать всё подряд. Зато теперь они видели его реальные возможности.

– Против лёгкой бронетехники годится, – заключил Рычагов.

– Именно.

– А против среднего танка?

– Смотря куда попадём. В борт некоторых машин шанс будет, но в лоб я бы на пулемёт не рассчитывал.

Тимошенко посмотрел на него:

– Значит, танки уничтожать не сможет?

– Тяжёлые и средние в лоб – нет. Но я вообще не собираюсь ставить перед истребителем задачу охотиться за танками. Его главная работа должна оставаться в воздухе.

Копец кивнул в сторону грузовиков.

– А вот колонна снабжения, бензовозы, штабные машины, тягачи, лёгкая бронетехника – совсем другой разговор.

У одного из грузовиков двигатель был буквально изрешечён. Тимошенко некоторое время рассматривал его.

– Такой уже никуда не поедет.

– В этом и смысл.

Рычагов тем временем изучал воронки от реактивных снарядов.

– Разброс большой.

– Большой.

– И что предлагаешь?

– Учить стрелять и правильно выбирать цель. Не рассказывать лётчику, что один эрэс обязательно уничтожит один танк. Колонна, батарея, скопление техники – вот там это оружие даст хороший результат.

Рычагов взглянул на него с интересом:

– Я думал, сейчас начнёшь своё детище расхваливать.

– Зачем? Мне потом на нём воевать.

Рычагов усмехнулся:

– Правильный ответ.

Первое обсуждение состоялось прямо на полигоне. Стоя возле пробитого Т-26, спорили о БС, реактивных снарядах, ухудшении манёвренности и том, насколько полученный выигрыш оправдывает дополнительный вес.

Однако больше всего Рычагова заинтересовала тактика пары.

– За неделю научил?

– Основам.

– А полностью?

– Месяц минимум, если летать почти каждый день. Потом всё равно придётся постоянно тренироваться.

– Всю авиацию переучивать собрался?

– Постепенно. Сначала инструкторов, командиров эскадрилий и звеньев, потом остальных. Иначе получим приказ на бумаге и старую тройку в воздухе.

– А тройку куда?

– На парад.

Рычагов рассмеялся, и даже Тимошенко улыбнулся.

– Ты осторожнее, Копец. Так скоро выяснится, что всё, чему мы учили лётчиков, неправильно.

– Не всё. Но война быстро покажет, где мы ошибались. Лучше разобраться до неё.

Улыбка с лица Тимошенко исчезла.

– Ты всё войну поминаешь.

– Потому что она уже идёт, товарищ маршал. Просто пока не у нас.

На этом разговор закончился, но только до Москвы. В Наркомате собрались вечером. Теперь перед ними лежали записи наблюдателей, предварительные результаты осмотра мишеней и фотографии. Копец чувствовал усталость. После нескольких вылетов, дороги, полигона и бесконечных разговоров хотелось только лечь и закрыть глаза, однако именно этот разговор мог оказаться важнее всего, что произошло сегодня. Тимошенко перелистнул бумаги.

– По переделке И-153 отдельное решение примем после полного заключения. Радиостанции рассмотреть отдельно. По переходу на пары Рычагов подготовит предложения.

– Подготовлю, – ответил тот.

Копец несколько секунд молчал. Можно было остановиться. Наверное, даже следовало: он уже получил гораздо больше, чем рассчитывал несколько недель назад.

Но второго такого случая могло не представиться.

– Товарищ маршал, разрешите ещё один вопрос?

Тимошенко поднял глаза:

– Говори.

– Не по «Чайке». По истребителям вообще.

Рычагов повернулся к нему:

– Опять что-то придумал?

– Скорее наоборот. Предлагаю меньше придумывать.

– Это как?

Копец ненадолго задумался, подбирая слова. Здесь следовало быть особенно осторожным. Он знал слишком много, но знание будущего не означало, что окружающие обязаны поверить ему без доказательств.

– У нас несколько конструкторских бюро делают истребители примерно одного назначения. Машины разные, двигатели разные, вооружение тоже. Каждую новую машину надо осваивать в производстве, готовить оснастку, обучать техников, создавать запас деталей.

– Конкуренция, – заметил Рычагов.

– Пока идёт разработка – да, и она необходима. Но когда машина запускается в большую серию, конкуренция ради самой конкуренции начинает слишком дорого обходиться.

Рычагов прищурился:

– Предлагаешь оставить один истребитель?

– Если бы это было возможно – да. Будь у нас самолёт, одинаково хороший у земли и на десяти тысячах метров, с большой дальностью, прекрасной манёвренностью, мощным вооружением, дешёвый и простой в производстве, я первым предложил бы строить только его. Но такого самолёта нет.

– Почему?

– Потому что за каждое преимущество приходится платить. Высотность требует одного, манёвренность другого, дальность третьего. Попытаемся получить всё сразу – скорее всего, получим среднюю машину, которая умеет всё понемногу, но ни в одной задаче не будет лучшей.

Рычагов уже понял, куда он ведёт.

– Разделить по задачам?

– Именно.

Копец подвинул к себе лист бумаги.

– Возьмём МиГ. Хорошая машина.

Рычагов поднял брови:

– Многие жалуются.

– Потому что от неё требуют не то, для чего она лучше всего подходит. На малой высоте она теряет свои основные преимущества, зато наверху скорость и высотность начинают работать на неё.

– И куда её?

– Две основные задачи: высотный перехватчик ПВО и воздушный разведчик.

Тимошенко нахмурился:

– Почему разведчик?

– Потому что задача разведчика – прежде всего вернуться домой с тем, что он увидел. Высота и скорость помогают уйти от перехвата, а если уйти не получилось, это всё-таки истребитель, способный за себя постоять.

Рычагов медленно кивнул.

– Логично.

– Но таких машин не нужно десятки тысяч. Посчитать потребность ПВО, дать фронтам разведывательные части, создать резерв – и всё. Не использовать их как обычные фронтовые истребители.

– Хорошо. А фронту что оставишь?

Вот теперь начиналась самая опасная часть разговора.

– Яковлева.

Рычагов явно ожидал другого ответа.

– И-26?

– Не совсем. Я бы ещё посмотрел на УТИ-26.

– На учебную машину?

– На её конструкцию. Она прочнее, имеет определённый запас. Пусть конструкторы посчитают, что получится, если сделать на её основе полноценный одноместный боевой истребитель.

– Зачем, если есть И-26?

– Потому что мне нужна рабочая лошадка, а не рекордный самолёт. Простая, надёжная и технологичная машина, достаточно манёвренная, чтобы обычный хорошо подготовленный строевой лётчик мог на ней нормально воевать. И с нормальным вооружением.

– Каким?

– Пушка и два крупнокалиберных пулемёта, если конструкция позволит поставить их без чрезмерной потери лётных характеристик.

Рычагов задумался.

– Тяжеловато.

– Поэтому и говорю: пусть считают. Я не конструктор.

Тимошенко посмотрел на начальника ВВС:

– Имеет смысл?

Тот ответил не сразу:

– Посчитать – имеет.

Копец мысленно выдохнул. Большего сейчас и не требовалось.

– Значит, МиГ наверх, Як фронту. А дальше? – спросил Рычагов. – Ты ведь явно не закончил.

– Нужен ещё один тип.

– Только что говорил, что типов слишком много.

– Одинаковых. Я предлагаю не три фронтовых истребителя, а один.

Тимошенко чуть наклонился вперёд:

– А третий тогда зачем?

– Для завоевания превосходства в воздухе.

В комнате ненадолго стало тихо.

– Объясни, – потребовал Тимошенко.

– Массовый Як должен быть хорошей машиной, на которой сможет воевать обычный строевой пилот. Но от массового самолёта мы неизбежно потребуем простоты производства, надёжности и приемлемой цены. Здесь же нужна машина, для которой на первом месте стоят лётные характеристики.

– Какая?

– И-185 Поликарпова.

Рычагов поморщился:

– С каким мотором?

Вот он, главный вопрос.

– М-82.

– Он слабее того, под который Поликарпов рассчитывал машину.

– Знаю.

– Тогда зачем?

– Потому что мне нужен самолёт, который можно получить в обозримое время, а не прекрасная машина, которая когда-нибудь полетит с двигателем, которого пока нет в нормальной серии.

Рычагов несколько секунд смотрел на него.

– Я не предлагаю завтра запускать И-185 в производство, – продолжил Копец. – Сделайте опытную машину с М-82 и испытайте. Если даже с этим двигателем она покажет характеристики, позволяющие превосходить основные машины потенциального противника, программу стоит продолжать. Если нет – вопрос закрывается.

Тимошенко постучал пальцами по столу.

– И сколько таких самолётов тебе надо?

– Сначала столько, сколько найдётся лётчиков, способных полностью использовать их возможности.

Рычагов усмехнулся:

– Интересная единица измерения.

– Зато честная. Посадите вчерашнего курсанта на лучший в мире истребитель – и можете потерять и курсанта, и самолёт в первом же бою. Машины завоевания превосходства должны получать лучшие пилоты. Отдельные части, которые можно перебрасывать на самые опасные направления. Их задача – не сопровождать каждый разведчик и не дежурить над каждым аэродромом, а выбивать из воздуха лучших лётчиков противника и обеспечивать своим свободу действий.

– А остальные?

– Основную работу будет делать массовая авиация. Для этого и нужен Як.

Тимошенко некоторое время молчал.

– Значит, три машины.

– Три разные задачи. МиГ – высота, ПВО и разведка. Як – массовый фронтовой истребитель. И-185 – завоевание превосходства. Если завтра кто-нибудь принесёт фронтовой истребитель, который заметно лучше Яка, его, конечно, надо рассматривать. Но если он просто такой же, зачем нам второй самолёт того же назначения?

– Конструктору хочется, – заметил Рычагов.

– Конструктору, возможно, хочется. А технику потом хочется повеситься, когда на одном аэродроме стоят три типа машин, для каждой из которых нужны свои детали.

Рычагов рассмеялся:

– Вот с этим спорить не буду.

– Заводам тоже не легче. Новый самолёт означает новую оснастку, документацию и освоение производства. Если получаем серьёзное преимущество – расходы оправданы. Если машина практически ничем не лучше уже выпускающейся, какой смысл?

Тимошенко закрыл папку, Копец замолчал. Дальше давить было нельзя: он сказал достаточно.

– Ты понимаешь, что авиационную промышленность никто по твоему слову перестраивать не станет? – наконец произнёс Тимошенко.

– Конечно.

– Тогда чего хочешь?

– Проверить. Только проверить.

Ответ прозвучал без паузы.

– УТИ-26 – можно ли получить на его основе нормальный боевой истребитель с усиленным вооружением. И-185 – что он покажет с М-82. По МиГу – насколько эффективнее машина окажется в роли высотного перехватчика и разведчика, чем при обычной фронтовой работе. Получим цифры, тогда и будем решать, будет от чего отталкиваться в рассуждениях. Не от предположений, а от фактов.

Тимошенко посмотрел на Рычагова:

– Что скажешь?

Тот задумчиво покрутил карандаш.

– Проверить можно.

– Можно или нужно?

Рычагов снова посмотрел на Копеца.

– Нужно.

Этого было достаточно.

Тимошенко поднялся.

– Хорошо. Подготовьте предложения. Но никаких революций. Сначала испытания.

– Так точно.

Совещание закончилось, выйдя из здания, Копец остановился на ступенях. Москва жила обычной вечерней жизнью. По улице шли люди, проезжали автомобили, где-то звякнул трамвай, и никто из прохожих не подозревал, о чём несколько минут назад говорили в одном из кабинетов Наркомата обороны. Да и говорить пока было особенно не о чем. Три переделанные «Чайки», два капитана, за неделю освоившие основы парной тактики, несколько пробоин в старом Т-26, пара сгоревших грузовиков и разговор о том, какой могла бы стать советская истребительная авиация. Всего лишь разговор. Копец слишком хорошо понимал эту систему, чтобы обманывать себя. Завтра никто не остановит заводы и не выбросит на свалку десятки проектов. Поликарпов не получит приказ немедленно строить сотни И-185, а Яковлев не станет за одну ночь превращать учебную машину в новый истребитель. Да этого пока и не требовалось. Главное – мысли прозвучали и теперь неизбежно пойдут дальше. Их запишут, кто-то начнёт считать, кто-то спорить и доказывать, что Копец ошибается. Пусть. Он даже хотел, чтобы спорили. Потому что через несколько месяцев окончательный ответ дадут уже не бумаги, расчёты и совещания, ответ даст война, а её аргументы Копец знал слишком хорошо. Он спустился со ступеней и направился к ожидавшей машине. До июня оставалось всё меньше времени.