Текст книги ""Чайки" генерала Копца (СИ)"

Автор книги: Александр Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Глава 12

Час истины

Весна пришла поздно и сразу превратила аэродромы в грязь. Ещё неделю назад по краям лётного поля лежал серый снег, а теперь грузовики вязли там, где зимой спокойно проходили пешком. Вода стояла в канавах, талая земля расползалась под колёсами, и каждый выезд на запасную площадку превращался в маленькую войну с природой. Копец смотрел на всё это почти с удовлетворением. Не потому, что любил грязь. Просто именно сейчас становилось понятно, почему немцы не полезут, пока не просохнут дороги. Весь март прошёл в проверках, а в апреле подсохли дороги, и мысль о времени стала почти физической. Копец всё чаще ловил себя на том, что смотрит на календарь не по числам, а по оставшимся неделям. Каждый новый день приближал к неизбежному, и главный вопрос здесь был – что ещё он успеет сделать к началу.

Май он встретил уже без всяких иллюзий. Каждый новый эшелон, замеченный разведкой западнее границы, каждая информация о немецких частях в Польше складывались в картину, которую он и без донесений знал слишком хорошо. Но одно дело – знать самому, и совсем другое – заставить огромный военный механизм действовать на основании знания, которое он не мог объяснить. Вот как скажешь кому, что сейчас в теле генерала Копеца не он сам, а подселенец, военный лётчик из будущего. После декабрьского разговора со Сталиным Копцу действительно стало несколько легче пробивать то, что раньше застревало на уровне бесконечных согласований. Не настолько, чтобы перед ним открывались все двери по мановению волшебной палочки или пинка ногой, но достаточно, чтобы его уже не отсылали с каждой бумагой по третьему кругу. При этом он быстро понял и обратную сторону полученного права: пользоваться им следовало как можно реже. Если начать писать наверх по каждому поводу, очень скоро действительно перестанут читать даже важное. Именно поэтому работали тем, что имели.

На одном запасном аэродроме проведённая без предупреждения переброска закончилась почти позором. Эскадрилья перелетела быстро, самолёты сели благополучно, а затем выяснилось, что бензозаправщик задержался на разбитой весенней дороге, телефонная линия ещё не подключена, а часть необходимого имущества осталась на основном аэродроме. Первый самолёт смог бы снова подняться в бой только через несколько часов. Копец никого не снял – смысл, кем было заменить командование полка? Часто замена оказывалась ещё хуже, так что приходилось мириться, правда пистон командованию полка он вставил знатный. Вёдерная клизма с патефонными иголками, затем заставил повторить. Через две недели та же эскадрилья перебазировалась снова. На этот раз горючее находилось неподалёку, связь развернули почти сразу, оружейники прибыли вместе с передовой группой, и через значительно меньшее время первая пара была уже готова к вылету. Третьей проверки не понадобилось, зато потребовалась другая. Копец приказал считать основной аэродром уничтоженным вместе с находившимся на нём штабом и потребовал от полка продолжить работу. Командир полка посмотрел на него тяжёлым взглядом.

– Товарищ генерал, вы когда-нибудь дадите нам нормально полетать?

– На войне тоже попросишь немцев не мешать? Господа немцы, не могли бы вы немного подождать, мы тут ещё не готовы с вами воевать. Так?

После этого спорить с ним перестали. К маю резервные площадки всё ещё оставались в разной степени готовности. Некоторые действительно могли принять часть и обеспечить её работу. Другие существовали скорее как место, куда самолёты можно было увести из-под удара. Третьи по-прежнему были лишь кружками на карте. Но теперь хотя бы никто не пытался делать вид, будто между ними нет разницы. То же происходило со всем остальным. Радиостанций не хватало. Новых самолётов не хватало. Машин не хватало. Даже колючей проволоки иногда не хватало. Зато люди уже знали, что делать при тревоге, и всё реже спрашивали разрешения на то, что было заранее предусмотрено инструкцией. Да и инициативы тоже прибавилось. Копец заставлял подчинённых думать, а не следовать слепо инструкциям и наставлениям, и именно этого он и добивался. Он не мог остановить первый удар, но мог попытаться сделать так, чтобы после него осталось кому отвечать.

В начале июня напряжение стало почти невыносимым. Копец знал дату. Это было одновременно преимуществом и проклятием. Был, конечно, мизерный шанс, что его действия изменили историю и дата войны сместилась, но она была очень мала. Да, сроки нападения несколько раз переносились, но по вполне объективным причинам и не со стороны СССР.

Остальные видели донесения разведки, переброску немецких частей, неоднократные нарушения границы немецкими самолётами, разговоры о возможной войне. Одни считали, что Германия готовит нападение, другие – что давит на Советский Союз, третьи опасались провокации, способной втянуть две страны в войну против воли руководства. Копец не гадал, он точно знал: война будет, её не избежать. И всё равно ничего не мог сделать так, как сделал бы человек, имеющий право сказать: двадцать второго июня в четыре часа утра начнётся война. Поэтому он продолжал учения, в июне их стало особенно много.

Дежурные пары поднимались по тревоге утром, днём и ночью. Связисты разворачивали резервные линии после условного уничтожения основных. Охрана ловила диверсантов, которые становились всё хитрее и уже прекрасно знали, где их будут искать. Поисковые группы уходили в лес в летних маскировочных костюмах и возвращались оттуда довольные, грязные и почти невидимые на фотографиях, сделанных с расстояния в несколько сот метров. Даже овощи продолжали жить своей жизнью, сменная таблица лежала в запечатанном пакете. До войны её не трогали, Копец несколько раз брал этот пакет в руки, смотрел на него и возвращал в сейф. Рано.

Двадцатого июня он уже почти не спал. Донесений стало слишком много. Немецкие самолёты всё чаще появлялись над советской территорией. С той стороны границы слышался шум моторов, шло движение частей. Сведения противоречили друг другу только в деталях. Общая картина была настолько очевидной, что человеку, знавшему будущее, становилось почти страшно от того, насколько она очевидна. Утром двадцать первого июня Копец снова просмотрел ночные донесения и понял, что дальше ждать нельзя. По ту сторону границы происходило ровно то, что и должно было происходить накануне войны. Немецкие части подтягивались к исходным районам, движение на дорогах не прекращалось даже ночью, разведка снова отмечала новые подразделения там, где ещё несколько дней назад их не было. По отдельности каждое такое сообщение можно было объяснить учениями, передислокацией или очередной демонстрацией силы. Все вместе они объяснялись только одним. До войны оставались часы, но написать это в приказе Копец не мог.

Поэтому он связался со штабом округа и попросил Павлова принять его. Тот сначала предложил решить вопрос по телефону, но, услышав, что Иван Иванович хочет поговорить лично, коротко ответил:

– Приезжай.

Когда Копец вошёл в кабинет, Павлов сидел над картой. Судя по его лицу, ночь у командующего округом тоже выдалась не самой спокойной. На столе лежали донесения, некоторые были подчёркнуты красным карандашом.

– Ну? – Павлов кивнул на стул. – Что у тебя такого, что по телефону сказать нельзя?

Копец не сел.

– Хочу сегодня провести учения.

Павлов поднял глаза.

– Какие ещё учения?

– По боевой готовности авиации округа.

– Сегодня?

– Сегодня вечером и ночью.

Несколько секунд Павлов просто смотрел на него.

– Ваня, ты специально это время выбрал?

– Именно поэтому и выбрал.

– Объясни.

– Полная проверка того, чем мы занимались последний год. Без объявления боевой тревоги. Под видом учений. Личный состав не распускать, дежурство усилить, связь проверить, самолёты по возможности рассредоточить, дежурные пары держать готовыми к немедленному взлёту. Охрану аэродромов поднять, запасные пункты управления проверить. На тех площадках, где возможно, подготовить всё для перебазирования.

Павлов медленно положил карандаш.

– Ты понимаешь, что предлагаешь? Немцы только и ждут, чтобы мы сделали что-нибудь, что можно будет объявить провокацией.

– Самолёты за границу не полетят. Стрелять никто не будет. Части к границе не двигаем. Обычные учения.

– Обычные? – Павлов невесело усмехнулся. – В субботу вечером, двадцать первого июня, когда вся граница стоит на ушах?

Копец наконец сел.

– Поэтому именно сегодня.

Павлов некоторое время молчал.

– Ты опять что-то знаешь?

Вопрос прозвучал почти так, как Копец и ожидал.

– Знаю то же, что и ты. Немецкие войска стоят возле границы.

– Они там не первый день. Разведка шлёт одно сообщение за другим. Одни говорят – нападут, другие называют разные даты. Уже столько этих дат прошло, что можно календарь ими заклеить. Москва требует не поддаваться на провокации.

– Я и не предлагаю поддаваться.

– Тогда зачем тебе это именно сегодня?

Вот на этот вопрос хорошего ответа не было. Точнее, ответ был, только произнести его Копец не мог.

– Дмитрий Григорьевич, я почти год таскаю вас по аэродромам, заставляю людей бегать по тревоге, ловить диверсантов, растаскивать самолёты, рвать собственную связь и потом её восстанавливать. Вы сами всё это видели.

– Видел.

– Я часто ошибался?

Павлов нахмурился.

– Это не ответ.

– Другого у меня нет.

– Значит, опять твоя чуйка?

– Считайте так.

Павлов встал из-за стола и прошёл к карте.

– Чуйкой фронтом не командуют.

– Поэтому я и прошу не приводить округ в боевую готовность. Я прошу разрешить учения авиации.

Павлов повернулся.

– Хорошо устроился. Если ничего не случится, скажешь: провели полезные учения. Если случится – окажешься самым умным.

– Если ничего не случится, можете завтра утром построить меня перед штабом и назвать идиотом. Я даже спорить не буду.

– А людей, которых ты всю ночь продержишь на аэродромах?

– В воскресенье отоспятся.

– А если случится?

Копец посмотрел на него.

– Тогда они хотя бы встретят это не в казармах.

Павлов перестал ходить.

– Насколько ты уверен?

Копецу пришлось особенно тщательно выбирать слова.

– Настолько, что сам сегодня ночью спать не собираюсь. Если я ошибаюсь, мы потратим ночь, немного бензина и испортим людям выходной. Если прав – выиграем несколько часов.

Павлов снова посмотрел на карту.

– Несколько часов…

– Иногда этого достаточно, чтобы самолёт оказался в воздухе, а не сгорел на стоянке.

Эта фраза попала точно. Павлов слишком хорошо знал, что произойдёт с авиацией, если противник действительно нанесёт внезапный удар по аэродромам.

– И что конкретно ты хочешь?

Теперь Копец понял, что первый барьер пройден.

– Объявить с вечера внезапную проверку готовности авиации. Формально – учения. Командирам сообщить только необходимое. Самолёты рассредоточить там, где это можно сделать без демонстративной суеты. Дежурные пары – в готовности. Связь с ВНОС и запасными пунктами – проверить. Охрану усилить. Людей далеко не отпускать. Мне не нужно, чтобы кто-нибудь с перепугу открыл огонь по немецкому самолёту над границей и потом нас обоих спросили, кто начал войну. Мне нужно сократить время от настоящего приказа до действия.

– А если настоящего приказа не будет?

– Утром закончим учения.

Павлов несколько раз постучал пальцами по лежавшей на столе папке.

– Ты понимаешь, что если Москва узнает, как это выглядит…

– Поэтому это и будут учения. Мы их проводили раньше.

– Не в такую ночь.

– Когда-то должна быть первая.

Павлов посмотрел на него почти сердито.

– Сука ты, Ваня.

Копец промолчал.

– Хорошо, – наконец сказал Павлов. – Учения. Именно учения. И чтобы ни один твой орёл не решил, что война уже началась. Через границу не летать. Огонь без приказа не открывать. Никакой самодеятельности.

– Мне другого и не нужно.

– И если завтра ничего не случится…

– Буду очень рад.

– Я тебе такую радость устрою, что месяц вспоминать будешь.

Копец впервые улыбнулся.

– Согласен.

Павлов махнул рукой.

– Иди. Пока я не передумал.

Копец поднялся, но возле двери остановился.

– Дмитрий Григорьевич.

– Ну чего ещё?

– Спасибо. И я посоветовал бы тебе тоже провести такие учения сегодня ночью.

Павлов посмотрел на него уже без раздражения.

– Подумаю.

Вечером двадцать первого июня Копец вызвал к себе начальника штаба. Тот вошёл с папкой в руке.

– Вызывали, товарищ генерал?

– Да. Что по готовности?

Начальник штаба начал докладывать. Копец слушал, задавал короткие вопросы, уточнял состояние связи и дежурных сил. Наконец отодвинул бумаги.

– Хорошо. С сегодняшнего вечера усиливаем дежурство.

Начальник штаба посмотрел на него.

– На основании чего?

Вопрос был закономерным.

– На основании обстановки.

– Есть распоряжение округа?

– Есть. Учения округа. Проверка боевой готовности авиации. Так что усиливаем наблюдение, проверяем связь и держим дежурные подразделения в готовности.

– Понятно.

– И ещё. Сегодня меняем таблицу.

Начальник штаба не сразу понял.

– Какую?

– Овощную.

Теперь понял.

– Мы же договаривались менять после начала боевых действий.

– Считайте, что начинаем тренировочный цикл.

– Сегодня?

– Сегодня.

Начальник штаба посмотрел на часы.

– Поздновато.

– Поэтому к утру точно узнаем, умеем ли мы менять её быстро.

Это объяснение ему явно не понравилось, но спорить он не стал.

– Есть.

Копец открыл сейф и достал пакет. Новые таблицы были подготовлены заранее. Никаких новых слов в них действительно не появилось. Огурцы остались огурцами, помидоры – помидорами, морковь – морковью. Только теперь всё это означало совсем другое. Если немецкая радиоразведка успела за предыдущие месяцы накопить материал и хотя бы частично разобраться в странной сельскохозяйственной жизни советских лётчиков, утром её ждал неприятный сюрприз. И что-то ему подсказывало, что противник всё же взломал их код. Немцы не дураки, а радиоразведка у них была на высоте. Аналитиков и криптологов тоже хватало, так что взлом кода был лишь вопросом времени.

– Разослать по установленному порядку. Старые уничтожить после подтверждения получения новых.

– Понял.

Начальник штаба уже повернулся к двери, когда Копец остановил его.

– И людей сегодня далеко не отпускать.

Тот снова посмотрел на него.

– Товарищ генерал…

– Что?

– Вы чего-то ждёте?

Вот он, вопрос. Копец выдержал взгляд.

– Я всегда чего-то жду.

– Это я уже заметил.

– Тогда зачем спрашиваете?

Начальник штаба усмехнулся, но сразу посерьёзнел.

– Потому что последние дни вы совсем не спите.

– Завтра отосплюсь.

Эти слова прозвучали настолько нелепо, что Копец едва не выругался на самого себя. Завтра он точно не будет спать.

– Идите.

Оставшись один, он подошёл к окну. Было ещё светло. Самая короткая ночь года только начиналась. Где-то на западе, за границей, которую отсюда невозможно было увидеть, немецкие части уже занимали исходные позиции. Он знал, что там происходит. Танки заправлены, боеприпасы выданы, артиллерия занимает позиции. Сапёры готовятся к мостам и переправам. Лётчики получают последние указания. Через несколько часов миллионы людей проснутся уже в другой стране – той же самой по названию, но живущей по совершенно другим законам. Копец посмотрел на часы. Остановить это он не мог. Оставалось проверить, сможет ли хоть что-нибудь изменить.

Поздно вечером снова потребовали срочно связаться со штабом округа. Павлов сам подошёл к телефону.

– Ваня?

– Слушаю.

– Учения идут?

– Идут. Дежурство усилено, связь проверяем, людей держим на местах.

Несколько секунд в трубке было тихо.

– Продолжай.

Что-то в голосе Павлова изменилось.

– Пришло?

– Пришло. Из Москвы. Директива. В течение ночи привести части в боевую готовность. Возможен внезапный удар немцев. При этом на провокации не поддаваться.

Копец закрыл глаза. Вот теперь последняя возможность надеяться, что память его обманывает, исчезла.

– Понял.

Павлов помолчал, затем спросил:

– Когда ты начал свои учения?

Копец посмотрел на часы.

– Несколько часов назад.

Снова тишина.

– Сука ты всё-таки, Ваня.

Теперь в голосе Павлова не было злости.

– Зато самолёты уже растаскивают.

– Вот поэтому пока и не посылаю тебя к чёрту. Теперь выполняй директиву. Но голову никому не потерять. Особенно возле границы. Никаких провокаций.

– Есть.

Павлов уже хотел положить трубку, но задержался.

– Ваня.

– Да?

– Ты действительно не знал, что именно сегодня ночью придёт эта бумага?

Копец почувствовал холодок. Пауза затянулась всего на секунду, но ему она показалась гораздо длиннее.

– Если бы знал, Дмитрий Григорьевич, не пришлось бы вас сегодня уговаривать.

Павлов хмыкнул.

– Тоже верно. Ладно. Работай.

Связь оборвалась. Копец ещё несколько секунд держал трубку в руке, затем положил её на аппарат. Учения закончились, теперь это была боевая готовность, а до войны оставалось всего несколько часов.

Павлов тем временем уже отдавал собственные приказы. Несколько часов назад он согласился на предложение Копеца исключительно как на учения, позволявшие поднять авиацию, не совершая ничего, что можно было бы истолковать как провокацию. Теперь всё изменилось. Директива из Москвы давала ему то основание, которого вечером ещё не было, и терять оставшиеся часы командующий округом не собирался.

– Передать армиям: боевая тревога. Боекомплект выдать полностью. Штабам перейти на командные пункты, связь держать непрерывно. Частям выходить в предусмотренные районы. Никакого перехода границы, никакой стрельбы без приказа.

Приказы пошли вниз, дробясь на десятки других. Поднимались по тревоге корпуса и дивизии, открывались оружейные комнаты, грузились боеприпасы, заводились танки и грузовики, артиллеристы цепляли орудия к тягачам. Где-то всё шло быстро, потому что командиры и сами последние дни ждали подобного приказа. Где-то приходилось повторять распоряжение, где-то не отвечал телефон, а связного отправляли на машине. Один командир потребовал письменного подтверждения, другой начал выяснять, не будет ли выход части в назначенный район той самой провокацией, которой Москва приказывала избегать. Павлов, услышав об одном таком случае, выругался и приказал передать дословно: провокацией сейчас будет невыполнение приказа командующего округом.

Не всё успевало и не всё получалось. Машины ломались, тягачи запаздывали, части растягивались на дорогах, а кое-где приказ вообще приходил с большим опозданием. Но хаос переставал быть всеобщим. Большая часть соединений получила распоряжение ещё ночью и начала действовать до первого немецкого выстрела.

Отдельный приказ ушёл в Брест и другие приграничные гарнизоны. Семьи командного состава предписывалось немедленно вывезти в тыл, не устраивая долгих сборов: документы, необходимая одежда, дети – и в машины. Павлов потребовал использовать автобусы и обычные грузовики, а колонны без вооружённого сопровождения не выпускать. К крупным колоннам выделяли по нескольку бронетранспортёров, к небольшим – хотя бы один, а там, где их не хватало, сопровождение усиливали вооружёнными грузовиками. Зенитные полуторки с четырьмя «Максимами» М-4 тоже пошли на дороги: от настоящего воздушного налёта одна такая установка колонну не спасёт, зато одиночному самолёту придётся считаться с её огнём, а для диверсантов четыре пулемёта были аргументом более чем убедительным.

Фары никто не гасил. Войны ещё не было, и превращать срочную ночную эвакуацию в медленное ползание по тёмным дорогам Павлов не собирался. Из Бреста на восток потянулись цепочки машин, а навстречу им в противоположную сторону шли военные колонны. Получалась странная картина: женщины и дети уходили от границы, а их мужья двигались к ней. В Брестской крепости никого никуда выводить уже не требовалось. Подготовкой занимались заранее, и теперь оставалось перевести всё в настоящее состояние боевой готовности. Боеприпасы выдавали расчётам, командиры проверяли участки, связисты ещё раз проходили линии, медицинские пункты готовились принимать раненых. Никто не знал, начнётся ли война именно этой ночью, но если начнётся, первый немецкий снаряд уже не должен был служить гарнизону будильником.

У Копеца ночь тоже прошла в телефонных звонках. В половине первого доложили, что новые таблицы получены не везде. На одном аэродроме машина со связным задержалась, и Копец приказал продублировать передачу предусмотренным способом. Через час подтверждение пришло. После двух сообщили о подозрительном движении возле одного из аэродромов. Подняли охрану, поисковая группа ушла в лес, но никого не нашла. В другой день Копец приказал бы продолжить поиск и устроил разбор, сегодня его интересовало другое.

– Посты усилить. Группу вернуть не всю, оставьте часть людей на подходах.

– Есть.

На аэродромах никто уже не спал. Где позволяли условия, самолёты стояли рассредоточенно, заправленные машины дежурных подразделений были готовы к запуску. Техники проверяли вооружение, оружейники ещё раз осматривали ракеты и установки дистанционных взрывателей. На нескольких площадках заранее подготовили всё необходимое для приёма самолётов, если основные аэродромы попадут под удар. Копец прекрасно понимал, что его система далека от идеала. Но другой у него уже не будет. Всё, что успели сделать за год, через несколько часов должно было либо заработать, либо оказаться бесполезным.

Около четырёх утра одна из колонн с семьями командного состава, выехавшая из Бреста, уже находилась восточнее города. Небо светлело, поэтому знакомые очертания машин можно было различить без труда, хотя фары ещё горели. Дети спали у матерей на руках, взрослые почти не разговаривали, и никто толком не понимал, зачем их среди ночи сорвали с места и куда именно везут. На перекрёстке колонна остановилась. Регулировщик объяснил водителям, что придётся подождать: поперёк дороги шла воинская часть. Сначала появились танки, за ними грузовики, тягачи с орудиями, бронетранспортёры и снова танки. Машины двигались непрерывно, и через десять минут стало ясно, что ждать придётся долго.

Одна из женщин вдруг подалась к окну, всматриваясь в проходившие грузовики.

– Наши.

Соседка не поняла.

– Кто?

– Наша дивизия.

Муж служил в тыловой службе 22-й танковой, и знакомые машины из Южного военного городка она видела много раз. Искать среди сотен людей его самого было бессмысленно, да она и не пыталась. Просто смотрела, как техника дивизии идёт в противоположную сторону. Женщин и детей везли на восток, их мужья уходили навстречу тому, от чего семьи пытались увезти. Почти через полчаса прошли последние машины. Регулировщик поднял руку, семейная колонна снова тронулась и продолжила путь на восток, а растянувшаяся 22-я танковая дивизия уходила в назначенный район. Значительная часть её техники уже покинула Брест и Южный военный городок. Этого Павлов пока не знал, как не знал и того, сколько подобных приказов успели выполнить, а сколько ещё лежали на столах или передавались по оборванным линиям. Времени на исправление уже не оставалось.

Первые немецкие снаряды ударили по Брестской крепости, когда её гарнизон находился на ногах. Артиллерийская подготовка всё равно оказалась страшной: рушились здания, рвались линии связи, вспыхивали пожары, гибли люди. Никакая предварительная готовность не могла сделать тяжёлые снаряды безвредными. Но расчёты уже находились у оружия, боеприпасы были выданы, командиры не бежали из квартир и казарм, пытаясь понять, что происходит. Немецкий удар принёс разрушения и смерть, но не застал крепость спящей.

Почти одновременно первые сообщения начали поступать и в штаб округа. Павлов слушал их, стоя возле карты. Немецкая артиллерия открыла огонь, связь с некоторыми участками ухудшилась, с границы сообщали о переходе противника. Война, возможность которой ещё несколько часов назад оставалась предметом донесений и споров, началась.

– Всем армиям подтвердить ранее отданные приказы. Это уже не учения. Действовать по боевым планам.

Теперь никто не мог обвинить его в провокации.

У Копеца к этому времени уже тоже не оставалось сомнений. В три часа он находился на командном пункте. Никто не спрашивал зачем, слишком многие чувствовали что-то неладное. Телефонисты сидели возле аппаратов, связисты проверяли линии, дежурный командир несколько раз выходил на связь с постами ВНОС. Копец снова и снова смотрел на часы. Время тянулось мучительно медленно, и когда стрелка прошла три пятнадцать, затем три двадцать и приблизилась к половине четвёртого, он вдруг вспомнил совсем другое утро: книги, документальные фильмы, строчки, которые когда-то воспринимались просто как история. «На рассвете 22 июня 1941 года…» Теперь это был не текст, а стрелка часов перед глазами.

– Товарищ генерал.

Копец поднял голову. Дежурный держал телефонную трубку.

– Пост ВНОС. Слышат большую группу самолётов с запада.

В комнате стало тихо. Копец подошёл к столу.

– Направление?

Дежурный повторил вопрос в трубку и записал ответ.

– Восток-северо-восток. Высоту пока не определили. Много моторов.

– Другие посты?

– Проверяем.

Почти сразу зазвонил второй телефон. Ещё один пост подтвердил шум большого количества двигателей, следом отозвался третий. Направления немного различались, но именно это было хуже всего: с запада шла не одна группа. Копец посмотрел на часы, вот он, час истины.

– Дежурные пары в воздух. МиГи поднимать немедленно, им высота и наблюдение. В бой без необходимости не ввязываться, их задача – найти группы противника и наводить наши истребители. Остальным полкам готовность к немедленному подъёму.

Приказы ушли на аэродромы. Всё это люди делали десятки раз, только раньше после тревоги кто-нибудь обязательно улыбался, потому что знал: сейчас опять начнутся учения. Сегодня не улыбался никто. Издалека донёсся нарастающий рёв моторов. Первая пара пошла на взлёт.

Два И-153 оторвались от земли один за другим и сразу начали набирать высоту. На бортах обоих был нарисован знакомый скалящийся кот. Ведущий привычно проверил ведомого, убедился, что тот на месте, затем проверил радио. С земли почти сразу пришла короткая передача:

– Огород – Огурцам. Арбузы идут к рынку. Три корзины. Высота две пять.

Ведомый услышал и едва заметно усмехнулся. Ещё вчера «арбузы» означали совсем другое. Теперь это была группа бомбардировщиков. Три корзины после смены таблицы тоже обозначали уже не то, что прежде. Если кто-то чужой сейчас слушал эфир и пытался пользоваться вчерашними записями, ему оставалось только гадать, почему советская авиация ранним утром обсуждает торговлю овощами.

– Огурец-один понял.

Почти одновременно один за другим начали подниматься МиГи. Они уходили значительно выше «Чаек», и их пилотам была поставлена совершенно другая задача. Не гоняться за отдельными немецкими самолётами и не пытаться заработать первую победу войны, а увидеть как можно большую часть неба, уточнить состав и направление немецких групп и вывести на них те истребители, которые уже готовились к взлёту.

Первый МиГ передал сообщение через несколько минут. Бомбардировщиков было много, и шли они несколькими группами. Выше держались истребители прикрытия. Следом пришёл доклад от второго наводчика, обнаружившего ещё одну группу южнее.

Копец быстро посмотрел на карту.

Вот теперь дежурными парами было уже не обойтись.

– Поднимать боеготовые полки. Всё исправное, на что есть подготовленные лётчики, – в воздух. Командирам необходимый резерв оставить по обстановке. МиГам распределять цели и наводить группы. И передайте всем ещё раз: главная цель – бомбардировщики. За «Мессершмиттами» по всему небу не гоняться.

На аэродромах взревели моторы. За первыми парами на полосы выходили следующие машины. С одного поля поднимались И-153, с другого – И-16, где-то взлетали и те и другие. Не всё происходило одинаково хорошо. На одном аэродроме задержался приказ, на другом не запустился двигатель, где-то командир решил оставить слишком большой резерв, а где-то наоборот попытался поднять всё сразу и устроил на старте ненужную суету. Но самолёты взлетали, и с каждой минутой их становилось больше.

Именно для этого Копец почти год собирал старые машины, не позволяя списывать их только потому, что появились МиГи и Яки. Именно поэтому вытаскивал дополнительные И-153 и И-16 даже с Украины. Теперь в его распоряжении их было около тысячи, хотя прекрасно понятно, что тысяча самолётов на бумаге никогда не означает тысячу машин в воздухе. Часть стояла в ремонте, часть требовала обслуживания, для каких-то не хватало подготовленных пилотов, какие-то просто не успеют подняться. Но даже после всех вычетов речь шла уже не о нескольких дежурных парах. В воздух поднимались сотни истребителей.

Первая пара «Чаек» пока ничего этого не видела. Перед ней была собственная война. Ведущий заметил противника первым: на светлеющем небе возникли точки, затем они превратились в самолёты. Он попытался сосчитать бомбардировщики и почти сразу бросил. Слишком много. Выше и дальше держались истребители сопровождения.

– Огурец-два, вижу.

Ведущий ничего не ответил. Сейчас требовалось решить главное. Лезть к истребителям было бессмысленно. Именно этому их учили все последние месяцы: не доказывать «Мессершмитту», что старая «Чайка» умеет то, чего она не умеет, не пытаться догнать более быстрый самолёт и не принимать бой на его условиях. Их задачей были бомбардировщики.

– Второй, держись.

– Держусь.

Пара отвернула, набирая столько высоты, сколько успевала. Немцы их заметили, и два Bf 109 отделились от сопровождения. Ведущий увидел их почти сразу. Вот теперь начинался экзамен, который нельзя было повторить. Он перевёл машину в снижение, ведомый пошёл следом. Один «Мессершмитт» остался выше, зато второй клюнул и бросился за ними. Немец быстро сокращал расстояние, пользуясь преимуществом в скорости. Если бы русский просто пытался уйти, результат был бы очевиден, но ведущий именно этого и ждал.

Высота быстро уменьшалась. Когда до земли оставалось уже совсем немного, «Чайка» резко ушла в отработанный десятки раз манёвр. Скорость упала, самолёт довернул, и более быстрый немец проскочил вперёд, не успев использовать своё преимущество. Ведущий стрелять не стал, потому что его задача была другой.

– Второй!

Ведомый уже заходил. Короткая очередь прошла рядом с «Мессершмиттом», заставив немца резко уйти вверх. Не сбили, но из атаки выбили. Второй Bf 109 ошибку товарища повторять не стал и остался выше.

«Умный», – почти одобрительно подумал ведущий.

– За мной.

Они не стали преследовать уходящий немецкий истребитель и снова повернули к бомбардировщикам.

На земле уже гремели первые взрывы. Копец услышал их раньше, чем получил официальное подтверждение. Глухие удары пришли откуда-то издалека, затем задрожали стёкла. Кто-то в штабе замер, но Иван Иванович не дал паузе затянуться.