Текст книги ""Чайки" генерала Копца (СИ)"

Автор книги: Александр Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

«Чайки» генерала Копца

Глава 1

Последний заброс

Осень в тот год выдалась на редкость паршивая. Серое небо висело над Окой, словно мокрое одеяло, и мелкий, назойливый дождь сек лицо, стекая по нему и постоянно вызывая желание вытереться. Обычно все стараются в такую погоду сидеть дома, желательно с чашкой горячего кофе или чая в руках и у горящего камина, но не в этот раз. Сейчас, Андрей Николаевич Соколов, полковник в отставке, бывший командир 87-го истребительного авиаполка, сидел на складном стульчике, укрывшись старым брезентовым плащом, и смотрел на поплавок с той непоколебимой серьёзностью, с какой когда-то всматривался в прицел перед атакой. Рыбалка была его религией, последним оплотом тишины в современном мире, который он не понимал – с его гаджетами, интернетами и бесконечной суетой.

Рядом, в десятке шагов, на точно таком же стульчике, сидел его лучший друг детства и сосед по даче, подполковник в отставке Виктор Сергеевич Шаповалов. Бывший артиллерист, он всю жизнь командовал гаубичным дивизионом, а теперь командовал лишь удочкой, но делал это с достоинством истинного офицера. Дождь его не смущал; он вообще был из тех людей, для которых «не по уставу» – хуже любой непогоды.

– Андрей, я смотрю на тебя и диву даюсь, – сказал Шаповалов, не отрывая взгляда от воды. – Ты сидишь как памятник. Не шелохнёшься. Хотя давно пора собираться – темнеет, и рыба, видно, на нашу приманку не польстилась. Как в том анекдоте: «клюёт, но не на ту».

Соколов усмехнулся. Голос у него был хриплый, прокуренный до хрипоты, хотя он бросил курить лет десять назад – после инфаркта, который чудом не поставил точку в его истории.

– Виктор, ты никогда не понимал. Рыбалка – это не результат. Это процесс. Сидишь, смотришь на воду, думаешь о чём-то своём. Если хочешь добычи – иди на рынок. А здесь… – он кивнул на поплавок, который едва заметно дрогнул, но тут же затих, – здесь ты остаёшься наедине с собой. После сорока лет в небе мне этого больше всего не хватало. Считай это своеобразной медитацией, только не в позе лотоса, а за поплавком.

– Ну да, – Шаповалов крякнул, поправил кепку. – У меня тоже: двадцать лет порох нюхал, а теперь на пенсии – только дача, внуки и этот чёртов дождь. Дочка обещала завтра привести своих башибузуков на неделю, да и сын тоже хотел привезти своего малолетнего бандита.

– Так уж и бандита?

– А кто как не бандит, постоянно дерётся.

– Сам задирает других?

– Нет, он за справедливость. Слушай, Андрей, а не бросить ли нам это дело? У меня в термосе ещё коньяк остался. Грех не выпить за здоровье.

Соколов не ответил. Он смотрел на поплавок, но мысли его были далеко. Он вдруг вспомнил себя в далёком 1958-м – зелёным курсантом на аэродроме в Армавире, когда впервые вырулил на взлётку на поршневом Як-18, сжимая ручку с такой силой, что побелели костяшки. Потом были реактивные МиГи – пятнадцатый, семнадцатый, двадцать первый. Четыре десятка лет в небе. Он прошёл через Египет в семьдесят третьем, через Афганистан в восьмидесятых. А теперь – тишина, дождь и этот маленький поплавок, который не двигается.

Он почему-то вспомнил судьбу генерала Копеца, командующего авиацией Западного фронта, который в сорок первом застрелился, не вынеся позора своих сожжённых аэродромов и полного разгрома авиации фронта. Соколов всегда считал это слабостью. А теперь, в тишине осенней рыбалки, он думал иначе: может быть, тот просто не видел другого выхода? Или видел, но не успел? Что было бы, если наши самолёты не сгорели на земле, австретили противника в воздухе. Да, в основном это были уже устаревшие И-153 и И-16, но и они могли дать прикурить немцам, а вместо этого бездарно сгорели на своих аэродромах.

– Андрей! – Шаповалов толкнул его в плечо. – Ты меня слышишь? Ты побелел как мел. Тебе плохо?

Соколов хотел ответить, но вдруг почувствовал, что сердце – это старое, надёжное сердце, которое выдерживало перегрузки в девять g и бессонные ночи над пустыней, – даёт сбой. Резкая, горячая боль разлилась в груди, отдала в левую руку, в челюсть. Он попытался вздохнуть, но лёгкие не слушались. Поплавок на воде дрогнул последний раз, и мир померк, унося с собой запах сырой осени, голос друга и тихий плеск волны.

Он открыл глаза и увидел высокий лепной потолок с тяжёлой люстрой, которая не горела, но ловила утренний свет, пробивающийся струйками из-за плотных портьер. За окном звонко и требовательно кричали птицы, где-то вдалеке прогудел автомобильный клаксон. Затем был скрежет трамвая, который было невозможно ни с чем перепутать. Пахло старым деревом, сухими обоями и едва уловимым запахом мастики – так пахнут дома, где много лет натирали полы. Так пахло в его квартире, в которой он вырос, новые дома пахли совсем по-другому. Его первая мысль была: «Жив. Инсульт, наверное. В больнице». Он попытался пошевелиться и понял, что это не его тело.

Он лежал на широкой кровати с резной деревянной спинкой, на белых накрахмаленных простынях, укрытый байковым одеялом. Тело было чужим, но непривычно лёгким – не было той утренней ломоты в пояснице, не хрустели колени, не ныло плечо, которое он когда-то вывихнул на полосе. Всё слушалось идеально, как в молодости, с какой-то упругой пружинистостью, которую он не чувствовал уже лет тридцать.

Он медленно сел, свесил ноги с кровати и уставился на свои руки. Только это были другие руки – жилистые, с длинными пальцами, чуть загорелые, с мелкими белыми шрамами на тыльной стороне ладоней. Такие отметины остаются у всякого, кто всю жизнь возился с алюминиевыми нервюрами, натягивал тросы и хватал раскалённые гильзы на земле. Но эти руки были не его. Они были моложе, крепче, и на безымянном пальце левой руки не было обручального кольца – того самого, которое он носил последние пятьдесят лет.

Он встал и подошёл к трюмо, стоящему в углу комнаты. На спинке стула висел китель тёмно-синего сукна, а на нём – петлицы с двумя крупными эмалевыми ромбами. Комдив авиации. Он посмотрел в зеркало.

На него смотрел незнакомец. Худое, вытянутое лицо с острыми скулами, волевой подбородок, глубокие складки у рта и пронзительные серые глаза, в которых застыло изумление. Возраст – около тридцати шести лет. Крепкий, поджарый мужчина в самом расцвете сил. На правой скуле, почти незаметный, белый шрам – видимо, от осколка. Рука сама потянулась к нему, ощупала неровный край.

Он отшатнулся от зеркала, сел в кресло у небольшого столика и закрыл глаза. Сердце билось ровно, но внутри нарастала паника. Он сжал виски ладонями и попытался дышать глубже.

«Это сон. Бред. После удара бывает такое. Галлюцинации. Сейчас я очнусь у себя на даче, и Витька будет трясти меня за плечо с фляжкой коньяка».

Он открыл глаза. Комната не исчезла. На стене висел календарь – отрывной, с крупными цифрами: 14 апреля 1940 года.

Сердце пропустило удар. Он встал, подошёл к календарю, потрогал бумагу – она была настоящей. На столе лежала вчерашняя «Правда» с портретом Молотова и заголовками о пятилетке. Он взял газету дрожащими руками, перечитал заметки – о строительстве заводов, о рекордах стахановцев, о международной обстановке. Никакого упоминания о войне, никаких тревожных сводок. Мирное, спокойное время. Но он знал, что это за время. Ещё чуть больше года, а затем одна из самых страшных и кровавых войн в истории его страны.

И вдруг память, чужая, но настойчивая, хлынула в голову, заполняя пустоты. Иван Иванович Копец. 1908 года рождения. В авиацию пришёл в двадцать четвёртом – красноармейцем, потом лётная школа. Воевал в Испании в тридцать шестом – водил «Чайки» в боях с франкистами, был награждён орденом Красного Знамени. Командовал авиабригадой, потом корпусом. В марте 1940-го назначен командующим ВВС Белорусского Особого военного округа. Только что приехал в Минск, поселился в этой квартире. Жена – Нина Павловна, учительница, с двумя детьми – пока осталась в Москве, собирается переехать через месяц. Здесь, в квартире, ещё не распакованы некоторые коробки.

Он отошёл от стола и снова посмотрел в зеркало. Теперь он смотрел на себя – на комдива авиации Копеца. Нет, на себя в теле Копеца.

– Чёрт возьми… – выдохнул он. Голос был чужим, низким, с лёгкой хрипотцой. – Я – Копец.

Он заставил себя успокоиться. Он был офицером. Он привык принимать решения в кризисных ситуациях. Он сел в кресло, закрыл глаза и начал анализировать.

Что произошло? Смерть от инфаркта на рыбалке. Перенос сознания. Причём, что интересно, он думал как раз о судьбе генерала Копеца. Может это и послужило причиной, но как! Наука ничего не знает о таких вещах, но факт остаётся фактом: он здесь, в 1940 году, в теле генерала, которому осталось жить чуть больше года. Стоп, это настоящий Копец столько прожил. Он снова вспомнил судьбу Копеца. 22 июня 1941-го – массированный налёт немецкой авиации на аэродромы Западного фронта. Сотни самолётов сожжены на земле. Растерянность, паника. Копец отдаёт приказ поднять остатки авиации в воздух, но поздно. 25 июня он заходит к себе в кабинет, достаёт пистолет и стреляет в сердце. Посмертно его реабилитируют в 1946-м, но это уже не имеет значения. Теперь это тело – его. И этот конец не должен наступить. Не зря древние говорили – Praemonitus, praemunitus или Предупреждён, значит вооружён. Он не допустит этого, костьми ляжет, но 22-го июня следующего года именно немцы умоются кровью.

Он встал, подошёл к окну и раздвинул портьеры. За стеклом сияло апрельское солнце, мокрые ветки берёз тянулись к небу, по улице шли прохожие в пальто и шинелях. Минск 1940-го – ещё сталинский ампир, чистые улицы, редкие автомобили. Никто не знает, что через год здесь будет ад. Он знает. И это знание – его проклятие и шанс одновременно.

«Если я ничего не сделаю, умру. Если начну делать, но слишком радикально – тоже умру, но уже от пули НКВД. Значит, действовать нужно обдуманно, шаг за шагом. Использовать не то, что я хочу, а то, что есть. И не играть в пророка. Никто не поверит в мои предсказания. Но я могу предложить решения, которые выглядят разумно в рамках текущей доктрины.»

Он отошёл от окна и посмотрел на часы – настенные, с маятником, показывали половину восьмого. Через час нужно быть в штабе – его ждут командиры дивизий, он только вступил в должность и должен принять дела. Но перед этим нужно привести себя в порядок.

Провёл рукой по лицу, касаясь чужих скул, чужого подбородка, чужого шрама на скуле. И вдруг – как удар током – перед глазами вспыхнула другая жизнь.

Египет, семьдесят третий, «МиГ-17» против «Миражей» израильтян. Он сбил одного, его самого сбили, он катапультировался над пустыней и трое суток брел к своим, обжигая ноги о раскалённый песок. Потом Афганистан, восьмидесятый год, жара, выжженное ущелье. Он – майор, ведёт пару МиГ-21 на прикрытие колонны. Душманы бьют из ПЗРК, ракета проходит в метре от крыла, он бросает машину в крутой вираж, перегрузка вдавливает в кресло, руки привычно делают своё дело. Он вышел из того боя живым, хотя самолёт был изрешечён осколками.

А потом – мирная жизнь, дача, внуки. Он видел их лица – Настенька с косичками, Димка с вечным синяком под глазом. Он больше никогда их не увидит. Эта мысль обожгла изнутри, и на мгновение его захлестнула такая тоска, что он схватился за край стола, чтобы не упасть.

«Я умер, – сказал он себе. – Умер на рыбалке в две тысячи двадцать шестом. А теперь я – Копец. И Копецу осталось жить чуть больше года. Если я ничего не сделаю, он застрелится. Я – застрелюсь.»

Он заставил себя дышать ровно, глубоко. Он был офицером. Он привык смотреть смерти в лицо. И если судьба дала ему второй шанс – он не имел права его упустить.

Прошёл в ванную – маленькую, но чистую, с колонкой для нагрева воды. Умылся холодной водой, посмотрел на себя в маленькое зеркало над раковиной. Из зеркала на него смотрел генерал Копец, смотрел на него уставшими, но внимательными глазами. Провёл рукой по щетине – нужно побриться. Хорошо, что он умеет бриться опасной бритвой, навык ещё с юности ни куда не делся, и он побрился чисто и без порезов. Всё как обычно, как в любой день на новой должности. Но это было необычно. Это было начало новой жизни.

Затем, сидя за маленьким столом в столовой квартиры пил чай из стакана в подстаканнике. Перед ним стояла тарелка с яичницей и салом, и ломоть чёрного хлеба. Еда была простой, но сытной. Он жевал механически, пытаясь переварить случившееся. Всё же умереть и оказаться не на том свете, а в теле другого человека, да ещё за год до Великой Отечественной. Сделал глоток чая и тут в дверь позвонили. Прошёл и открыл, в квартиру вошёл адъютант – капитан с бледным лицом, в свежей гимнастёрке, с петлицами авиатора. Адьютант остановился прямо у порога и чётко доложил:

– Товарищ комдив, машина подана. Через час совещание в штабе. Командиры авиадивизий ждут вас.

Копец кивнул, не оборачиваясь.

– Хорошо. Через десять минут выхожу. Передайте по прибытии начальнику штаба, чтобы подготовил сводку по боеготовности частей и список дислокации полков. И ещё – пусть принесут в мой кабинет все приказы за последние три месяца по техническому состоянию самолётного парка.

– Слушаюсь, – капитан козырнул и вышел.

Копец допил чай, вытер губы салфеткой и встал. Он прошёл в спальню, снял халат и надел гимнастёрку, галифе, сапоги. Потом – китель. Он поправил петлицы, прикрепил орденские планки и наградные знаки. В зеркале стоял комдив Копец – подтянутый, собранный, готовый к службе. Никто бы не сказал, что всего час назад он пребывал в шоке.

Ещё раз посмотрел на себя, задержав взгляд на петлицах. «В сорок третьем будут погоны, – мелькнуло в голове. – А пока – петлицы и командиры вместо офицеров. Это надо запомнить, чтобы не ляпнуть при случае».

Взял фуражку, поправил козырёк и вышел из квартиры. Внизу его ждала чёрный эмка, шофёр – сержант с круглым лицом – вскочил по стойке смирно, открыл дверцу.

– В штаб округа. – Сказал Копец, садясь на заднее сиденье машины.

Эмка плавно тронулась. Он смотрел на проплывающие за бортом улицы, на редких прохожих, на военных в шинелях, на афиши с призывами к труду и обороне. Город жил своей мирной жизнью. Дети бежали в школу, женщины несли сумки с продуктами, мужчины в пиджаках и кепках толпились у входа в магазин. Никто из них не знал, что через год здесь будет война. Он знал.

Эмка свернула на главную улицу, и впереди показалось здание штаба – массивное, серое, с колоннами и гербом над входом. У крыльца стояли часовые в шинелях. Машина остановилась, шофёр открыл дверцу. Копец вышел, поправил китель и направился к входу. Сердце билось ровно, но внутри всё сжималось от предчувствия. Через минуту он войдёт в свой кабинет, увидит карты, увидит документы, увидит реальное положение дел. И тогда он поймёт, насколько всё плохо.

Штаб гудел негромко – в коридорах сновали адъютанты, телефонисты, дежурные по связи. Копец прошёл по длинному коридору мимо портретов членов Политбюро, мимо карт приграничных районов, мимо стоящих по стойке смирно командиров, которые приветствовали его чётким «здравия желаю, товарищ комдив». Он кивал в ответ, стараясь запомнить лица. Многие из этих людей погибнут в сорок первом. Он должен был сделать всё, чтобы их гибель была не напрасной.

Кабинет командующего находился в конце коридора, за массивной дверью с медной табличкой. Он вошёл. Внутри было просторно: массивный письменный стол, кресло, два стула для посетителей, стеллажи с папками, на стене – большая карта Западного Особого военного округа с дислокацией частей, и рядом – портрет Ворошилова. Другая стена была занята стеллажами с делами и справочниками. Окно выходило на улицу, где был мирный пока ещё Минск.

Копец подошёл к столу, сел в кресло. Кожаное сиденье чуть скрипнуло под его весом. Он положил руки на столешницу и закрыл глаза на мгновение – собираясь с мыслями. Затем открыл глаза и начал просматривать бумаги, которые уже лежали на столе.

Сводки по полкам, списки самолётов, доклады о техническом состоянии. Быстро пробегал глазами цифры, и морщина на лбу становилась глубже. В округе числилось в общей сложности около тысячи самолётов – в основном уже устаревшие И-15бис, И-153, И-16. Новейших МиГ-3 – всего несколько десятков. Большая часть машин требовала ремонта. Налёт лётчиков – 30–40 часов в год. Связь – примитивная, радиостанции работали плохо из-за отсутствия экранировки. Аэродромы – открытые, без маскировки. Чему удивляться, что через год одна половина самолётов сгорит на земле, а другая в небе.

Отложил бумаги и посмотрел в окно. «Вот оно, наследие, – подумал он. – И это называется армия. Через год здесь будут немецкие бомбардировщики, и они сожгут всё это, как спички».

В дверь постучали. Вошёл его заместитель – генерал-майор, высокий, с усталым лицом. Это был Андрей Иванович Таюрский. В той истории, он принял на себя командование авиацией округа, после того, как сам Копец застрелился и потом был арестован и расстрелян вместе со всем командованием округа.

– Товарищ командующий, совещание готово. Все дивизионные на месте.

Копец молча кивнул, встал.

– Иду.

Совещание длилось около двух часов. Командиры дивизий докладывали о состоянии частей, о нехватке запчастей, о проблемах с горючим, о низкой дисциплине в некоторых полках. Копец слушал внимательно, иногда задавая острые вопросы, заставляя командиров краснеть. Он не кричал – он был спокоен, как старый волк, но в его тишине чувствовалась стальная пружина.

Когда последний докладчик сел на место, Копец обвёл всех глазами и сказал:

– Товарищи командиры. Я только что вступил в должность, но я уже вижу, что наши лётчики недостаточно подготовлены. Налёт – тридцать-сорок часов в год. Это смешно. В Испании мы летали в два раза больше, и то теряли машины. Немцы – если придётся с ними встретиться – летают в разы больше. Я знаю, что вы скажете: не хватает горючего, не хватает запчастей. Я сделаю всё, чтобы это исправить. Но пока – я приказываю: с завтрашнего дня начать усиленные тренировки. Перестроить все полки на обучение в парах. Один полк отрабатывает тактику условного противника, второй – её противодействие. Летать каждый день, пока есть возможность. Через месяц я проверю налёт. Кто не выполнит норму – сниму с должности. И ещё, наверняка в дивизиях есть те, кто воевал в Испании. Пускай они активно делятся своим опытом, отрабатывайте тактику пешим по лётному.

В кабинете повисла тишина. Кто-то из командиров хотел возразить, но, встретив взгляд Копца, сглотнул и промолчал.

– Вопросы есть? – спросил Копец.

Вопросов не было.

– Свободны. Всех, кроме начальника штаба и инженерной службы, прошу остаться.

Когда остальные вышли, Копец обратился к главному инженеру округа – полковнику с усталыми глазами, который явно не ожидал такого поворота.

– Полковник, у меня к вам будет отдельное задание. Через час жду вас у себя в кабинете со списком свободных мастерских. Это приказ.

Инженер козырнул и вышел. Копец остался один в зале совещаний. Он снял фуражку, провёл рукой по волосам и глубоко вздохнул. «Хорошо, – подумал он. – Первый шаг сделан. Теперь – главное».

Он вернулся в свой кабинет, плотно закрыл дверь и щёлкнул замком. Никто не должен был его беспокоить. Он подошёл к столу, сел и взял чистый блокнот. На обложке было тиснение «Красная армия. 1940», открыл его, взял карандаш и замер. Теперь, когда он видел реальные цифры, когда слышал доклады командиров, когда представлял себе эти открытые аэродромы и необученных лётчиков, он мог составить реалистичный план. Не фантастический, не пророческий – а такой, который можно было воплотить за четырнадцать месяцев, не выходя за рамки своих служебных полномочий и опираясь на реальные ресурсы. А ещё надо перетянуть на свою сторону Павлова и политотдел. Причём последних наверное в первую очередь, как боевой офицер он не слишком любил политработников. Эти звездуны много болтали и ни за что не отвечали. Даже в прошлом, тогда расстреляли почти всё командование округом, но ни одного политработника не тронули. А ведь они сейчас вправе отменять приказы командира. А ещё семьи комсостава, нужно найти способ убрать их не позднее середины июня следующего года. Вот где политотдел ему крови попьёт, так что надо извернутся и так всё обстряпать, что бы политотдел не придрался.

Он начал писать.

'1. Переучивание лётчиков. Сейчас – 30–40 часов налёта в год. Надо довести до 100. Как? Сократить всё, что не касается полётов. Занятия в классе – только тактика. Техобслуживание – ночью, чтобы днём летать. Горючее – запросить дополнительно, аргументируя испанским опытом. Если не дадут – использовать авиабензин экономнее, обучить лётчиков экономичным режимам.

Тренировки: тройки против четверок. Один полк – условный противник, имитирует тактику люфтваффе. Второй – отрабатывает перехват. Это не нарушение устава, это – повышение боеготовности.'

Он остановился, перечитал и дописал:

'2. Связь. Полное отсутствие радиосвязи в воздухе – преступление. Моя власть позволяет взять гражданских специалистов из народного хозяйства и временно прикомандировать их к авиачастям. Задача: экранировать двигатели всех самолётов. Установить внутренние антенны вместо внешних, протянув их внутри фюзеляжа. Сделать за три месяца. Дальность – хотя бы 50 км. Это даст управляемость боем.

Коды для переговоров – огородные. Помидоры, огурцы, клубника. Немцы услышав решат, что русские радисты сошли с ума, а свои – поймут. Криптоотдел сделает за месяц. регулярная смена значений слов.'

Он перевернул страницу и продолжил:

«3. Самолёты. МиГ-3 – оставить себе только сотню для высотной разведки и прикрытия. Остальные – на Украину. Моя ставка – И-153 'Чайка». Она устарела как истребитель, но идеальна для сопровождения бомбардировщиков (скорость совпадает) и как лёгкий штурмовик (малая скорость, манёвренность).

Вооружение: снять четыре ШКАСа, поставить под крылья два БС. Экономия веса – 15 кг на самолёт, увеличение дальности и бронепробиваемости. РС-82 – переделать направляющие: тонкостенные трубы с винтовой нарезкой, чтобы снаряд закручивался и летел точнее.

Сделать опытный образец за месяц. Потом – переделать все «Чайки» в округе, которых не менее 400.'

Он откинулся на спинку кресла, посмотрел в потолок. Мысль о БС была ключевой – но где взять тысячу пулемётов? Он знал, что они уже пошли в серию, но их не хватало. Значит, нужно не просить новые, а перераспределить складские запасы. Он должен был убедить начальство, что это не роскошь, а необходимость. Аргумент: БС превращает «Чайку» в полноценный штурмовик, пригодный для уничтожения бронетехники, а ШКАС для этого непригоден.

Он дописал:

«Аргумент для Москвы: „Чайка“ с БС – это лёгкий штурмовик, которого у нас пока нет. Он дешевле Ил-2 в разы. Не надо новых заводов, просто переделать старое.»

Потом он вспомнил о своих же планах по БТР. Это должен был стать его главным козырем перед Тимошенко. Одно дело голословные утверждения, другое реальный образец. Да, это не самолёт, но тут главное другое, реальная возможность его создать из ЗИС-5 и показать начальству его возможность качественно модернизировать старые самолёты. Павлов ему в этом поможет, он танкист, ему самому нужны бэтээры для своей пехоты.

Он написал:

«4. Бронетранспортёр на базе ЗИС-5. Броня 10 мм лоб, 8 миллиметров борт и корма, 6 миллиметров днище, идеально – против пуль и осколков. Пулемёт „Максим“ со щитком на поворотную трубу в центре кузова, для стрельбы по наземным и воздушным целям. И да, ещё ТЗМ, вся броня 6 миллиметров, днище 3, тогда можно подвозить припасы не так опасаясь вражеского обстрела. Сварить в мастерских за две недели, правда пока из простой стали. Броневую ему никто не даст. Вот когда он представит Павлову готовый образец, тогда можно просить броню на десяток бронетранспортёров для опытной партии. Павлов поддержит – он из ГАБТУ. Показать Тимошенко и Рычагову, как доказательство, что я могу делать боевые машины из хлама. Это даст кредит доверия для остальных просьб.»

Он перечитал всё написанное и добавил следующие:

«5. БАО и охрана аэродромов. Взять у Павлова 2–3 тысячи новобранцев. Перевооружить БАО на СВТ-40 (их полно на складах). Попросить у пограничников инструкторов для антидиверсионной работы и служебных собак. Это не даст сжечь аэродромы диверсантам в первый день.»

«6. ВНОС, не пара наблюдателей с трёхлинейкой в лучшем случае и телефоном, а небольшая группа с рацией и охраной. Тот же бронетранспортёр для мобильности и защиты.»

«7. Обмен с КОВО самолётами. Им МИГ-3, мне все Чайки и пушечные Ишаки. Думаю согласятся, избавляются от старья в пользу новых самолётов.»

Закрыл блокнот и посмотрел в окно, солнце уже клонилось к закату, заливая кабинет тёплым золотым светом. Он чувствовал странное спокойствие. План был готов, теперь его нужно было воплотить, шаг за шагом, день за днём.

Легко встал, подошёл к карте и провёл пальцем по линии от Минска до Москвы. Туда он поедет через месяц или два – с двумя БТРами на платформах, с чертежами переделанной «Чайки» и с цифрами в блокноте. Он будет убеждать, доказывать, торговаться. Если не получится через Тимошенко – пойдёт напрямую к Сталину. Он знал, что Сталин любит, когда приходят с конкретными делами, а не с жалобами или просьбами. Вернулся за стол и записал ещё одну фразу:

«Главное – чтобы в первый день войны самолёты взлетели, а не сгорели. Если они взлетят и будут знать, что делать, у них будет шанс. А если у них будет связь и они будут прикрывать пехоту – шансов станет ещё больше.»

Закрыл блокнот, убрал его в ящик стола и встал. На сегодня достаточно, спокойно вышел из кабинета, кивнул дежурному командиру и направился к выходу. На улице уже сгущались сумерки, в воздухе пахло весной и сыростью. Неторопливо сел в эмку и сказал шофёру:

– Домой.

Машина тронулась. Он смотрел на зажигающиеся фонари, на редкие силуэты прохожих, и думал о том, что завтра начнётся новая жизнь. Не та, которую он прожил, а та, которую он будет строить. Он знал, что это трудно, почти невозможно. Но он также знал, что если не попытаться – то смерть будет не просто напрасной, а постыдной.

«Я не умру в этом кабинете», – сказал он себе. – «И они не умрут на аэродромах. Я сделаю всё, чтобы они жили.»

Он закрыл глаза и на мгновение позволил себе представить: небо над Белоруссией, полное «Чаек», которые идут в атаку на немецкие колонны, а сверху их прикрывают И-16 и МиГи. Команды идут по рации, понятные только своим – «огурцы» атакуют «помидоры», «кабачки» заходят с тыла. Немцы в панике, потому что они не ожидали такого сопротивления. Это была мечта. Но мечта, реальная, которую можно было осуществить. Ещё всеми правдами и неправдами организовать боевые учения как раз на середину июня следующего года.

Копец открыл глаза, посмотрел на тёмное небо и улыбнулся. Завтра всё начнётся.