Текст книги ""Чайки" генерала Копца (СИ)"

Автор книги: Александр Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Но несколько месяцев всё-таки были. И если использовать их правильно, весной Красная армия будет уже немного другой, чем могла бы быть. Копец мог ошибаться в сроках. Германия могла вообще не решиться на войну. Могли измениться обстоятельства, вмешаться политика или десяток других факторов, которые невозможно было заранее рассчитать. Было бы хорошо, если бы он ошибался. Но проверять его предположение собственной неподготовленностью Сталин не собирался.

Глава 10

Последняя осень

Копец остановился у края лётного поля и некоторое время молча смотрел на происходящее. Если бы кто-нибудь показал ему этот аэродром полгода назад и сказал, что к осени он будет выглядеть именно так, Иван Иванович, пожалуй, не поверил бы. Нет, никаких бетонных укреплений здесь не появилось, да их никто и не собирался строить. Попробуй попроси цемент и арматуру для сооружения долговременных огневых точек вокруг обычного военного аэродрома – в лучшем случае над тобой посмеются, в худшем начнут задавать неприятные вопросы о том, куда ты собираешься воевать. Зато дерева, земли и человеческих рук хватало, а значит, можно было сделать очень многое, если не пытаться строить здесь второй Брест.

Внешний периметр теперь обозначали пара рядов колючей проволоки. Она не превращала аэродром в крепость и не могла остановить серьёзную атаку, но человек, пытающийся ночью незаметно пробраться к самолётам, уже не мог просто перейти поле и оказаться возле стоянок. Дороги и основные подъезды перекрывались заставами, на наиболее удобных направлениях сапёры оборудовали дерево-земляные пулемётные точки. Ещё несколько ДЗОТов прикрывали штаб и узел связи, причём расположили их не рядом со стенами зданий, а так, чтобы они перекрывали наиболее удобные подходы. Для них Копец без проблем выбил у складских хомяков Максимы, вот их на складах хватало.

Отдельно огородили склады. Боеприпасы, горючее и имущество больше не лежали за одним общим забором, а наиболее опасные объекты старались разнести так, чтобы один удачный налёт или диверсия не уничтожили всё сразу. Даже проникнув через внешний периметр, диверсант должен был преодолеть ещё одно заграждение и столкнуться с отдельной охраной. Неподалёку от штаба из земли торчали концы свежих брёвен. Там строили очередное убежище. Копец спустился в котлован, провёл рукой по стене и посмотрел наверх.

– Сколько слоёв?

– Пять, товарищ генерал, – ответил сапёрный капитан. – Как приказывали. Пять рядов наката, сверху грунт.

– Воду куда отводите?

Капитан показал канаву.

– Сюда. Дренаж сделаем до того, как засыплем окончательно.

– Хорошо. Только входы разнесите. Если один завалит, через второй должны выйти.

– Уже предусмотрели.

– А у казарм?

– Два закончены, третий роем.

– У технической зоны?

– Начали вчера. Там хуже с грунтом, вода близко.

– Значит, не заглубляйтесь настолько. Лучше выше и больше обсыпки. Мне не нужны красивые землянки, в которых весной люди плавать будут.

– Понял.

Копец выбрался наружу и отряхнул перчатки. От прямого попадания крупной бомбы такая землянка, конечно, не спасёт, но прямое попадание вообще было отдельным разговором. От осколков, обломков, пулемётного обстрела и близкого разрыва мощный пятислойный накат с грунтовой обсыпкой защитит гораздо лучше обычной казармы. А именно люди были тем, чего нельзя будет быстро заменить после первого удара. Особенно подготовленных техников, мотористов, оружейников и радистов. Самолёт можно получить новый, а вот хорошего механика за неделю не изготовишь.

– Иван Иванович!

Он обернулся. К нему торопился начальник штаба.

– Что?

– Всё готово.

– Они знают?

– Только командир аэродрома. Остальным сказали, что ночью обычная проверка караулов.

– Прекрасно. А нападающие?

– Получили карту района и задачу. Больше ничего.

– Кто командует?

– Капитан из разведбата. Просил разрешить самому выбрать объект.

Копец усмехнулся:

– Правильно просил. Пусть выбирает. Мне не нужен экзамен, где экзаменуемый заранее знает правильный ответ.

Начальник штаба поколебался:

– А если они действительно что-нибудь сломают?

– Оружие учебное, взрывпакеты пересчитаны. Если наши умудрятся настоящими патронами начать стрелять, вот тогда будет совсем другая проверка.

– Понял.

– И ещё. После начала никому не подсказывать. Даже если всё пойдёт к чёрту.

– Даже коменданту?

– Особенно коменданту. Он должен защищать аэродром, а не угадывать, какую задачу придумал командующий.

Капитан, которому предстояло этой ночью изображать немецкого диверсанта, к задаче отнёсся неожиданно серьёзно. Ему дали два десятка человек, несколько учебных зарядов, кусачки, верёвки и право самостоятельно определить цели. От предложения получить план аэродрома он отказался.

– Немцам его тоже никто в штабе округа не выдаст.

– А если разведка заранее сфотографирует?

– Тогда пусть товарищ генерал даст мне аэрофотоснимок.

Снимок нашли. Почти час капитан рассматривал его вместе с командирами групп, а затем потребовал отвезти людей за несколько километров от аэродрома ещё до наступления темноты. Главную стоянку самолётов он отмёл почти сразу. Слишком очевидная цель, хорошо освещённые подходы, несколько постов, пулемётные позиции и практически голое пространство перед проволокой. Склад боеприпасов выглядел заманчивее, но вокруг него обнаружилось отдельное заграждение. ГСМ тоже охранялся.

– А это что? – спросил один из бойцов, показывая на тёмную полосу.

– Овраг.

– К штабу почти выходит.

Капитан посмотрел внимательнее.

– Вот туда и пойдём.

План получился простым. Одна группа должна была шумно попытаться проникнуть со стороны стоянок и заставить охрану поверить, что именно там находится главное направление. Вторая обходила аэродром и пыталась добраться до штаба и связи. Третья оставалась резервом и вступала в дело только в том случае, если обнаружится неожиданно слабый участок.

– Если первую группу возьмут?

– Значит, возьмут.

– А если всех?

– Значит, охрана хорошая.

– А если мы выиграем?

Капитан усмехнулся:

– Тогда завтра кто-то будет очень злой.

В половине второго ночи первая группа добралась до проволоки. Лейтенант, лежавший в мокрой траве, осторожно приподнял голову. В двухстах метрах темнела будка караула, дальше угадывались силуэты самолётов. Прожектор медленно прошёл по другому сектору и погас.

– Давай.

Сапёр подполз к заграждению. Проволоку специально не резали сразу: перерезанная натянутая нить могла звякнуть. Её осторожно стянули, подложили рогатки и начали делать узкий проход.

Почти получилось.

Слева хлопнул выстрел.

– Стой! Кто идёт⁈

– Назад!

Группа рассыпалась, но было поздно. На аэродроме взвыла сирена, возле караульного помещения вспыхнул свет, а через несколько секунд ожил пулемёт. Разумеется, стрелял он холостыми, однако желание продолжать движение через открытое место исчезло даже у людей, прекрасно знавших, что их никто не убьёт. Несколько человек попытались отползти, двое рванули к проволоке, изображая продолжение атаки, и почти сразу получили судейские повязки условно убитых. Через десять минут всё закончилось. Первая группа была уничтожена, а охрана торжествовала. И именно поэтому вторая действовала гораздо удачнее. Она вообще не полезла к самолётам. Пока прожекторы шарили по внешнему периметру, а поднятые по тревоге люди бежали к стоянкам, четверо человек уже ползли по оврагу с противоположной стороны.

Здесь проволока тоже была. Но пулемётная точка находилась дальше, потому что направление считалось неудобным для проникновения. Склон был мокрым, крутым, местами приходилось буквально ползти на четвереньках, и именно поэтому при организации обороны его посчитали почти естественным препятствием. Капитан рассудил иначе. Если трудно ему, немцу тоже будет трудно, но трудно не означает невозможно. Проволоку преодолели. Пост наблюдения прошли, дождавшись, пока часовой повернётся в сторону шума возле стоянок. До штаба оставалось меньше ста метров, когда один из бойцов заметил телефонный столб. Капитан остановился.

– Сначала связь.

Двое отделились. До здания штаба он дошёл почти беспрепятственно. Только возле задней стены часовой наконец заметил движение.

– Стой!

Капитан бросился вперёд. Началась короткая суматоха. Двоих «диверсантов» взяли почти сразу, третий успел положить учебный заряд возле линии связи, а сам капитан добрался до стены штабного здания и швырнул взрывпакет под окно. Через несколько секунд посредник поднял руку.

– Всё. Штаб условно уничтожен. Основная линия связи выведена из строя.

Комендант аэродрома выругался. На разборе никто уже не улыбался. Копец посмотрел на часы.

– Ну что, товарищи. Поздравляю. Самолёты спасли.

Молчание.

– Склады тоже спасли. ГСМ цел, боеприпасы целы. А штаб вместе с узлом связи мы только что потеряли.

Комендант аэродрома нахмурился:

– Товарищ генерал, но группа почти полностью уничтожена.

– После того как выполнила задачу.

– До штаба дошёл один человек.

– Одного и хватило. Если он принесёт не взрывпакет, а настоящий заряд, вам от этого легче станет?

Комендант промолчал. Копец повернулся к капитану:

– Почему штаб?

– Самолёты слишком хорошо прикрыты. На складах второй периметр, там пришлось бы резать ещё одну проволоку. А здесь овраг, потом мёртвая зона между постами. Когда увидели телефонную линию, поняли, что рядом должен быть узел связи.

– А первая группа?

– Приманка.

Комендант снова недовольно посмотрел на него.

– Не надо на него сердиться. Немец разрешения спрашивать тоже не станет. Более того, если немецкий командир сообразит использовать отвлекающую группу, он за это получит благодарность, а не взыскание.

Копец подошёл к карте.

– Здесь ещё одна огневая точка. Не прямо возле штаба, а вот здесь, чтобы простреливала подход вдоль оврага. Пост переносим сюда. Кустарник вырубить не весь, иначе с воздуха штаб станет видно лучше. Только расчистить сектор обстрела.

Начальник охраны спросил:

– Проволоку в овраге усилить?

– Да. И поставить простейшие шумовые заграждения. Банки можете вешать, железки, всё равно. Красота мне не нужна.

Комендант аэродрома вздохнул:

– Может, окопами весь периметр связать?

– Зачем?

– Чтобы усилить оборону.

– Мы не линию Маннергейма строим. Мне не надо держать здесь наступление дивизии. Если к аэродрому подойдут немецкие танки, никакие наши окопы его уже не спасут. Задача охраны – не дать диверсантам пройти незамеченными и не позволить небольшой группе за несколько минут уничтожить самолёты, склады или штаб.

Он снова посмотрел на карту.

– И запасной пункт управления.

Начальник штаба поднял голову:

– Где?

– Не знаю. Поэтому вы здесь и стоите. Найдите место. Отдельная землянка, связь, дежурная смена. Если основной штаб накроет бомбой или взорвут диверсанты, аэродром не должен ослепнуть.

– Телефонную линию?

– Две. Разными маршрутами. И радио.

Начальник связи поморщился:

– Радиостанций и так не хватает.

– Я не прошу новую. Найдите из имеющихся. Если понадобится, снимем одну с менее важного места.

Копец обвёл присутствующих взглядом.

– Вот для этого и проводятся настоящие учения. Не чтобы написать в отчёте, что условный противник уничтожен, а чтобы он нашёл то, что мы сами не увидели. Сегодня он нашёл, и хорошо, что сегодня, и хорошо, что именно он.

Капитан разведчиков спросил:

– Повторим?

– Обязательно. Через месяц.

Комендант мрачно посмотрел на него. Копец заметил это и добавил:

– Только другой группой и без предупреждения. И если в следующий раз они найдут ещё одну дыру, благодарность получит тот, кто её нашёл, а не тот, кто сумел красиво скрыть.

Через три дня проверяли уже не землю, а небо. Самолёт, изображавший противника, поднялся с другого аэродрома. Маршрут экипаж получил в запечатанном конверте непосредственно перед вылетом. Ни посты ВНОС, ни дежурная смена на проверяемом аэродроме времени появления цели не знали. Копец сидел возле телефона с секундомером. Первое сообщение пришло с дальнего поста.

– Воздушная цель. Одиночный самолёт. Курс…

Оператор быстро записал данные и передал дальше. Копец нажал кнопку секундомера. Через некоторое время телефон ожил снова. Второй пост подтвердил цель и уточнил направление. Данные легли на карту. Если наблюдатели не ошиблись, самолёт шёл не прямо на аэродром, а немного севернее.

– На аэродром.

Дежурный передал команду. Снаружи почти сразу взревели моторы. Пара «Чаек» уже стояла подготовленной, пилоты находились рядом, поэтому чудес не произошло: они просто сделали то, что многократно отрабатывали. Первый самолёт начал разбег, за ним второй.

– Взлёт.

Копец остановил секундомер и записал результат.

– Лучше.

Начальник связи заглянул через плечо:

– Намного.

– Всё равно долго.

– Иван Иванович, если ещё сокращать, пилотов придётся прямо в кабинах держать.

– В боевой готовности и будем.

– Постоянно?

– Не постоянно. Дежурные пары. Остальные по степени готовности. Главное, чтобы никто двадцать минут не искал лётчика, потом ещё десять – механика, а после выяснял, кто должен дать разрешение на взлёт.

На карте появилась новая отметка.

– Третий пост видит.

– Хорошо. Передавайте курс.

Через несколько минут из динамика послышались голоса.

– Огород, я Огурец-один. Вижу кабачок.

Начальник связи невольно улыбнулся.

– Огурец-один, я Огород. Кабачок один?

– Один. Высоко растёт.

– Принял. Помидоры пошли налево.

Копец покосился на радиста. Тот сидел с совершенно невозмутимым лицом.

– Огурец-один, помидоры вижу. Морковь сидит в земле?

– Морковь сидит в земле. Картошку не копать.

– Понял. Иду портить кабачок.

В соседней комнате что-то упало. Копец повернул голову. Через несколько секунд в дверях появился молодой лейтенант из соседней части, приехавший за документами. Лицо у него было совершенно ошарашенное.

– Товарищ генерал…

– Что?

Лейтенант посмотрел на радиостанцию.

– Ничего.

– Говорите.

Тот явно не знал, как сформулировать вопрос так, чтобы не получить неприятностей.

– У вас огурцы кабачок портят.

Радист отвернулся, а Копец совершенно серьёзно ответил:

– Работа у них такая.

Лейтенант моргнул. Из динамика немедленно донеслось:

– Огород, я Огурец-два. Кабачок пошёл вниз. Помидоры справа.

– Огурец-два, понял. Морковь не трогать.

Лейтенант перевёл взгляд на начальника связи.

– А морковь?

– В земле, – невозмутимо ответил тот.

Радист изо всех сил смотрел на шкалу приёмника.

– Понятно, – сказал лейтенант.

Судя по его лицу, понятно ему не было ничего, но эфир ещё не закончил издеваться над его здравым смыслом.

– Огород, кабачок к репе повернул.

– Огурец-один, репу не трогать. Свёкла идёт снизу.

– Свёклу вижу. Кабачок между нами.

Лейтенант медленно повернулся к Копецу.

– Товарищ генерал, разрешите идти?

– Идите.

Тот сделал два шага.

– Огород, я Огурец-два. Кабачку морду набили.

– Огурец-два, понял. Огурцам домой.

Лейтенант остановился, словно собирался что-то сказать, передумал и вышел. Дверь закрылась. В комнате несколько секунд стояла тишина, после чего начальник связи не выдержал первым. За ним засмеялся радист, потом остальные. Копец тоже улыбнулся.

– Всё, хватит. Работайте.

– Иван Иванович, – вытирая глаза, спросил начальник связи, – вы представляете, что он сейчас у себя расскажет?

– Представляю. К вечеру весь аэродром будет знать, что у нас радисты сошли с ума.

– А завтра весь округ.

– Тем лучше.

Снаружи снова зазвучали моторы. Дежурная пара возвращалась. На разборе лётчики сидели уже без улыбок, хотя при слове «кабачок» у нескольких человек подозрительно дёргались губы. Копец провёл указкой по карте.

– Теперь переводим с сельскохозяйственного на русский. «Огурцы»?

– Дежурная пара.

– «Кабачок»?

– Самолёт противника.

– «Помидоры пошли налево»?

– Вторая пара направлена в левый сектор перехвата.

– «Морковь сидит в земле»?

– Резерв остаётся на аэродроме.

– «Картошку не копать»?

– Резерв не поднимать.

– «Репа»?

– Контрольная точка.

– «Свёкла»?

– Вторая группа перехвата.

– Хорошо. Зачем всё это?

Один из командиров ответил:

– Чтобы противник не понимал радиообмен.

– Не совсем. Если будем месяцами говорить одно и то же, понимать начнёт. Немцы не идиоты, радиоперехват у них есть, сопоставлять сообщения с происходящим они умеют. Задача системы – выиграть время и не передавать открытым текстом то, что можно заменить одним коротким словом.

Начальник связи добавил:

– Таблица составляется шифровальной службой. В мирное время постоянно менять её не будем, иначе сами запутаемся. После начала боевых действий – новая таблица каждую неделю. При подозрении на компрометацию – немедленно.

– Причём огород остаётся огородом, – сказал Копец. – Никаких сегодня овощей, завтра сапог, послезавтра зверинца. Меняются значения. Сегодня огурец – истребитель, а после смены таблицы огурец может означать бомбардировщик. Кабачок станет аэродромом, морковь – противником, помидор – ещё чем-нибудь. Тот, кто неделю слушал нас и радостно расшифровал половину переговоров, получит знакомые слова с другим смыслом.

Кто-то спросил:

– А почему именно овощи?

Копец пожал плечами:

– А чем вам овощи не нравятся?

– Нравятся.

– Вот и прекрасно.

С заднего ряда донеслось:

– Особенно кабачки.

Лётчики засмеялись.

– Кабачкам смеяться будете, когда собьёте. А сейчас смотрим сюда.

Указка снова легла на карту.

– Главная ошибка сегодня. Первая пара увидела цель здесь. Вторая уже шла слева. Что сделал Огурец-один?

– Начал сближение.

– Зачем?

Лётчик поднялся:

– Мог перехватить раньше.

– А если это не одиночный разведчик, а приманка?

– Тогда…

– Вот именно. Вы получили информацию только об одном самолёте. Это не означает, что других нет. Война накажет за привычку считать, что видишь всё поле целиком.

Он дал лётчику сесть.

– И ещё. Радио не предназначено для литературного творчества. Чем меньше слов, тем лучше. Если одной фразой можно передать ситуацию, не надо рассказывать биографию кабачка.

Снова засмеялись.

– Это относится и к огурцам.

Пилотаж отрабатывали отдельно. Копец давно перестал пытаться сделать из каждого лётчика воздушного акробата. Некоторые вещи были доступны только очень хорошим пилотам, и требовать их от всех означало получить разбитые самолёты и погибших людей ещё до войны. Зато несколько приёмов можно было довести до уровня рефлекса. Главным преимуществом «Чайки» оставалась манёвренность. Главным недостатком – скорость. Следовательно, пытаться вести бой так, как будто И-153 способен на равных состязаться с Bf 109 в разгоне, наборе высоты и вертикальном манёвре, было самоубийством.

Для учебных боёв выделили несколько более скоростных машин. Их задача была простой: действовать так, как должен действовать противник, имеющий преимущество в скорости. Не ввязываться в горизонтальную карусель, атаковать с превышения, после прохода уходить вверх и снова набирать положение для атаки. Первые бои получились неприятными. «Чайки» привычно пытались тянуться вслед за уходящим противником, теряли скорость и через несколько секунд сами оказывались под повторным ударом. После посадки Копец собрал лётчиков прямо возле самолётов.

– Ещё раз. Что вы делаете, когда немец прошёл сверху и ушёл вверх?

– Не тянемся за ним.

– Почему?

– Потеряем скорость, а он развернётся и ударит сверху.

– Значит?

– Остаёмся внизу, держим пару, заставляем его снова спускаться.

– Вот теперь правильно. Вам хочется догнать его. Забудьте. Не догоните. Он быстрее. Если противник даёт вам возможность крутиться с ним на горизонтали – прекрасно, пользуйтесь подарком. Если не даёт, не пытайтесь заставить «Чайку» стать «Мессершмиттом».

На малой высоте ситуация менялась. Быстрый и тяжёлый противник не мог бесконечно использовать вертикаль, не рискуя встретиться с землёй. «Чайка» позволяла резко менять направление, срывать прицеливание скольжением, выполнять быстрые перекладки и буквально выворачиваться из-под атаки там, где более скоростной самолёт уже не успевал повторить манёвр. Копец поднял в воздух две пары. Первую атаку скоростная машина провела сверху. Ведущий «Чаек» заметил её заранее и вместо привычного разворота навстречу резко отвернул, одновременно предупреждая ведомого. Атакующий проскочил мимо, не успев удержать цель в прицеле. Именно этого и требовалось добиться. Но вместо попытки преследовать его ведущий остался внизу.

Вторая атака пошла через несколько минут. На этот раз противник выбрал ведомого. Ведущий увидел это раньше. Ведомый резко сорвал прицеливание скольжением и перекладкой, а атакующий, вынужденный пройти дальше, оказался перед второй «Чайкой». Фотокинопулемёт зафиксировал очередь. На земле Копец показал плёнку.

– Вот для чего вам ведомый. И вот для чего ведущий. Не чтобы красиво лететь рядом. Один заставляет противника промахнуться, второй наказывает его за этот промах.

Кто-то спросил:

– А если он не станет повторно атаковать?

– Значит, вы остались живы. Уже неплохо.

Лётчики засмеялись.

– Я серьёзно. Не каждая схватка должна закончиться сбитым самолётом. Если ваша задача прикрыть аэродром или бомбардировщики, а противник отказался от атаки и ушёл, счимтайте, что свою задачу вы выполнили.

Лучших отдельно учили более сложным вещам. Резкому переходу в набор с последующим почти зависанием и разворотом, элементам «колокола», управляемому скольжению с большим креном, неожиданным перекладкам на предельно малой высоте. Некоторые приёмы выглядели настолько непривычно, что инструкторы первое время сами относились к ним с опаской. Копец не спорил, он показывал. Потом заставлял повторять на высоте и только после десятков удачных выполнений разрешал переносить приём ниже. Однажды молодой лётчик после нескольких успешных тренировок решил, что уже умеет достаточно, и начал выполнять резкую перекладку почти у самой земли. Самолёт вышел из манёвра настолько низко, что колёса едва не коснулись травы. После посадки Копец подошёл к нему.

– Понравилось?

Лётчик уже понял, что сейчас будет.

– Нет, товарищ генерал.

– А мне понравилось. Особенно то место, где я уже начал думать, кому писать похоронку твоей матери.

Лётчик покраснел.

– Виноват.

– Земля ошибок не прощает. Немца иногда можно обмануть. Землю – никогда. Ещё раз увижу самодеятельность на такой высоте – неделю будешь летать пассажиром на У-2 и смотреть, как другие тренируются.

– Есть.

Постепенно вокруг эмблемы «Бойцового кота» складывалась уже не просто группа лучших пилотов. Возникала школа. Те, кто прошёл её первыми, сами становились инструкторами, а Копец всё реже вмешивался в обучение непосредственно. Это радовало его гораздо больше, чем собственные удачные показательные полёты. Система, которая держится на одном человеке, умирает вместе с ним.

Следующую тревогу Копец устроил в самый неудобный момент – ранним утром после ночного снегопада. На этот раз никакого условного противника не было. Имитировали внезапный воздушный налёт. Сирена завыла над аэродромом, когда большая часть людей только закончила завтрак. Копец стоял возле штаба и смотрел на часы. Из казарм посыпались люди. Кто-то бежал к щелям, кто-то к землянкам, технический состав – согласно инструкции – не бросился всем скопом к самолётам, а разделился. Дежурные расчёты остались у машин, остальные уходили в укрытия. Через несколько минут аэродром внешне почти опустел. И тут обнаружилась очередная проблема. У одной из землянок образовалась пробка. Люди лезли через один вход, хотя второй находился с противоположной стороны. После отбоя Копец потребовал повторить всё сначала. Во второй раз получилось лучше, в третий – ещё быстрее.

– Вот теперь похоже, – сказал он. – А то построили убежища и решили, что они сами людей спасут.

Командир БАО ответил:

– Народ ещё не привык.

– Вот поэтому и гоняем. Под бомбами привыкать будет поздно.

Он прошёл к одной из землянок и посмотрел внутрь. Тесно, темно, пахнет свежим деревом и сырой землёй. Никакого комфорта, но если однажды утром над аэродромом появятся немецкие бомбардировщики, десятки людей будут сидеть здесь, а не лежать под осколками возле казарм. Ради этого стоило копать.

К декабрю снег окончательно накрыл аэродромы округа. Землянки возле казарм и технических зон были закончены, штаб получил запасной пункт управления, вокруг складов стояли отдельные ограждения, а проволока по периметру уже никого не удивляла. Не всё получилось. Радиостанций по-прежнему не хватало. Часть поступавших комплектов капризничала, некоторые лётчики относились к радио как к лишней обузе, а механики ругались на дополнительное оборудование. ППД для охраны дали значительно меньше, чем хотелось Копецу. СВТ хватало лучше, но там, где командиры не следили за обучением, начинались жалобы на сложность оружия. После нескольких проверок Копец приказал перестать спорить с жалобщиками и просто сравнивать подразделения между собой.

Если в одном батальоне винтовки работают, а в другом такие же постоянно отказывают, проблема, скорее всего, не в винтовках. Постепенно жалоб стало меньше. Но самым важным изменением были даже не оружие, не проволока и не новые правила радиообмена. Изменилось отношение к подготовке. Учебная тревога больше не означала спектакль, время начала которого знала половина части. Проверяющие старались обмануть проверяемых, «противник» искал слабые места, командиры получали право менять упражнения, если могли объяснить, зачем это делают. Иногда результат получался неприятным. Копец именно этого и хотел. Неприятный результат в декабре сорокового был гораздо дешевле неприятного результата летом сорок первого.

Повестка из Москвы пришла во второй половине декабря. Совещание высшего командного состава Красной армии. Копец прочитал бумагу дважды, хотя ничего неожиданного в ней не было. Командующий ВВС одного из важнейших западных округов вполне естественно должен был присутствовать на таком мероприятии. Гораздо больше его беспокоило другое. До июня оставалось полгода. Полгода казались огромным сроком, если считать днями, и ничтожным, если представлять объём того, что ещё предстояло сделать. Он посмотрел в окно, за стеклом медленно падал снег. Ещё одна зима, последняя мирная зима, а затем ВОЙНА!

Москва встретила его морозом и снегом. Совещание началось двадцать третьего декабря и с первых часов оказалось именно таким, каким Копец его и ожидал: длинным, тяжёлым и временами крайне неприятным для тех, кому приходилось отвечать за реальные результаты боевой подготовки. Доклады сменяли друг друга. Финская война всплывала снова и снова, как незажившая рана. Связь, взаимодействие родов войск, управление, разведка, подготовка командиров – практически везде обнаруживалось достаточно проблем, чтобы не испытывать недостатка в темах. Копец слушал и временами ловил себя на странном ощущении. Он знал, чем всё закончится. Не это совещание – гораздо более важный экзамен, до которого оставалось всего полгода.

Вот генерал рассказывает о взаимодействии. Через полгода его дивизии будут пытаться найти соседей. Другой говорит о связи. Через полгода оборванный провод иногда будет означать потерю управления целой частью. Третий рассуждает о перебазировании авиации. Копцу хотелось встать и спросить, сколько времени потребуется полку, чтобы действительно сняться с аэродрома, перевезти технический состав, боеприпасы, горючее, имущество и через несколько часов начать работу на новом месте. Не в докладе. На самом деле. Но он молчал.

Будущее давало ответы, которых никто здесь не мог знать. Оно не давало права считать всех остальных дураками. Когда дошла очередь до авиации, Копец докладывал без попыток приукрасить положение. Переход на пары давал результат. Радиосвязь улучшала управление, но аппаратуры не хватало. Новая организация дежурства и взаимодействия с ВНОС сокращала время подъёма перехватчиков, однако результат сильно зависел от подготовки конкретного поста и качества линий связи. Подготовка на предельно малых высотах повышала шансы старых истребителей против более быстрых машин, но не превращала И-153 в современный скоростной истребитель. Охрана аэродромов стала лучше, но первая же серьёзная учебная диверсия обнаружила дыру возле штаба. На последнем месте Сталин поднял голову.

– Сами доложили, что диверсанты прошли?

– А зачем скрывать, товарищ Сталин? Они для того и проходили, чтобы мы увидели, где плохо.

– Обычно на учениях стараются показать, где хорошо.

– Тогда проще вообще противника не выпускать.

По залу прошёл едва заметный смешок. Сталин посмотрел на Копеца внимательнее.

– И что сделали после этого?

– Усилили направление, перенесли пост, добавили дерево-земляную пулемётную точку и оборудовали запасной пункт управления. Через месяц проверим снова другой группой.

– А если опять пройдут?

– Значит, опять что-нибудь найдём.

– А если не пройдут?

– Тогда нападающим дадим более сложную задачу.

Сталин несколько секунд смотрел на него, после чего перевёл взгляд на бумаги.

– Продолжайте.

Копец продолжил. Он не рассказывал о «Бойцовых котах» как о некоем чудесном соединении асов. Объяснил проще: лучшие лётчики проходят усложнённую программу, после чего часть из них используется как инструкторы. Задача не собрать несколько десятков выдающихся пилотов в одном месте, а размножить опыт. Рычагов задал вопрос:

– Сколько времени нужно, чтобы провести через такую подготовку весь округ?

– Весь – долго. Поэтому и не пытаемся. Сначала инструкторы, командиры эскадрилий, ведущие пар. Они уже учат остальных.

– А эмблема зачем?

Копец едва заметно улыбнулся:

– Морковка перед носом, товарищ командующий.

В зале кто-то хмыкнул. Рычагов приподнял брови, он знал зачем это, но решил тут подыграть Копцу:

– Это как?

– Человеку приятно получить знак, который нельзя просто приказом нарисовать на самолёте. Он должен его заработать. Молодые лётчики стараются.

– И помогает?

– Помогает.

– Тогда пусть будет морковка.

Копец едва удержался от улыбки. Если бы Рычагов слышал их радиообмен, сравнение получилось бы ещё удачнее. Доклад закончился вопросами о налёте, моторесурсе, количестве радиофицированных машин, подготовке аэродромной службы. На некоторые вопросы Копец отвечал уверенно, на другие честно говорил, что данных у него нет. Это тоже вызывало удивление. Военные доклады слишком часто страдали болезнью, при которой докладчик считал слова «не знаю» признанием собственной некомпетентности. Копец после нескольких десятилетий другой жизни считал наоборот. Если не знаешь – скажи, что не знаешь. Гораздо хуже уверенно соврать человеку, который принимает решение на основании твоего ответа.

Совещание продолжилось. Лишь поздно вечером, когда очередной день закончился и люди начали расходиться, Копец наконец позволил себе подумать о гостинице, горячей воде и сне. Не получилось. У выхода его догнал сотрудник аппарата.