Текст книги ""Чайки" генерала Копца (СИ)"

Автор книги: Александр Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

В этот момент над ним прошла пара русских. Кошачья морда мелькнула совсем рядом. Командир дёрнул машину в разворот, русский не пошёл следом. Он продолжил движение к бомбардировщикам и именно это оказалось хуже всего. Эти люди не охотились за победами, они выполняли задачу.

Бой растянулся на несколько минут. Для людей в воздухе они показались часом. На земле – мгновением. Копец стоял возле радиостанции и слушал обрывки переговоров.

– Третий, не уходи…

– Вижу…

– Справа пара…

– Не преследовать…

– Ведомый, ко мне…

Потом:

– Бомберы разворачиваются.

Копец поднял голову.

– Все?

Радист прислушался.

– Часть продолжает курс. Часть разворачивается. Несколько сбросили бомбы.

– Где?

Ещё несколько секунд.

– Не доходя до цели.

Копец ничего не ответил. Вот теперь можно было считать, что первый экзамен начался по-настоящему. Не сколько сбили. Не сколько заявят после посадки. Главное – немецкий удар уже ломался. Часть бомбардировщиков продолжала идти к цели, но строй распался. Одни машины отстали, другие сбились в более плотные группы, третьи после повреждений повернули обратно. Истребителям приходилось не атаковать русских, а латать дыры в прикрытии. Цена тоже была. Один Як сообщил о повреждении двигателя и пошёл на восток. Второй получил очередь в крыло. Ещё один перестал отвечать. Копец услышал это и сжал челюсти. Новые машины не делали людей бессмертными и никогда не сделают. Но теперь его лётчики хотя бы выходили в бой не с заведомо худшими картами на руках. Когда первые Як-3 показались над аэродромом, перегонщики вышли к полосе вместе с механиками. Самолёты возвращались не такими, какими улетели. На одном была пробита обшивка крыла. У другого тянулась полоса масла по борту. Третий садился с выпущенным только в последний момент шасси. Но они возвращались.

Один.

Второй.

Третий.

Пара за парой.

Механики считали вслух. Лётчики, ещё вчера перегнавшие сюда новые машины, тоже считали. Теперь они уже не смотрели на Яки как на собственные самолёты. Они ждали тех, кто сидел внутри. Лебедев посадил машину одним из последних. Зарулил на стоянку, выключил двигатель и несколько секунд просто сидел в кабине. Потом отстегнулся и выбрался наружу. Механик уже осматривал его крыло.

– Дырка.

– Большая?

– Для тебя маленькая. Для меня до утра работы.

– Зато самолёт хороший.

Механик поднял голову.

– Только сейчас понял?

Лебедев спрыгнул на землю. Посмотрел на кошачью морду на борту. На ней появилась тонкая царапина от осколка.

– Раньше знал.

Он провёл ладонью по фюзеляжу.

– Теперь поверил.

На командном пункте уже собирали первые данные. Цифры ещё будут меняться. Заявки проверят. Часть немецких самолётов, считавшихся сбитыми, наверняка дотянет до своих аэродромов. Какие-то, наоборот, упадут далеко за линией фронта и попадут в сводки только через несколько дней. Копец не торопился считать победы. Его интересовало другое. Тридцать шесть новых машин поднялись в первый бой. Группа сохранила управление. Пары не рассыпались. За отдельными немцами не гонялись. К бомбардировщикам прорвались. Удар сорвали. Он посмотрел через окно на возвращавшиеся самолёты.

Старые когти научили Котов драться.

Новые наконец позволяли им драться так, как они умели.

Глава 19

От рубежа к рубежу

К концу июня война перестала быть для Ивана Ивановича чередой отдельных суток. Первые дни он помнил почти по часам. Подъём до рассвета, донесения, звонки, вылеты, потери, возвращение самолётов, снова донесения, снова звонки. Казалось, что стоит отвлечься хотя бы на полчаса – и где-нибудь обязательно произойдёт что-то такое, что уже нельзя будет исправить. Теперь время пошло иначе. Дни начали сливаться. Аэродромы перемещались на восток. Полки теряли машины, получали пополнение, снова уходили в бой. Вчерашние ведомые становились ведущими, командиры звеньев принимали эскадрильи вместо погибших или раненых товарищей. Техники научились ремонтировать то, что ещё неделю назад отправили бы в мастерские. Иногда два повреждённых самолёта превращались за ночь в один исправный. Война учила быстро. И дорого. Штаб ВВС Западного фронта тоже двигался на восток. Копец больше не был привязан ни к Минску, ни к какому-либо одному аэродрому. Командный пункт переносили вслед за фронтом, стараясь одновременно держаться достаточно близко к штабу Павлова и не терять устойчивой связи с авиационными соединениями. Иван Иванович появлялся то у Павлова, то на командном пункте, то на одном из аэродромов. Но большую часть времени теперь приходилось проводить там, откуда можно было управлять авиацией всего фронта. Самому поднимать в воздух каждую эскадрилью он не собирался. Для этого существовали командиры полков и дивизий. Его задачей было сделать так, чтобы нужный полк вообще оказался в нужном месте. Первые тридцать шесть Як-3, в которых Копец сразу же узнал Як-7 из своего мира, уже перестали быть диковинкой. Лётчики освоились с новой техникой, техники перестали заглядывать под каждый капот с осторожностью человека, впервые увидевшего незнакомый механизм, а первые воздушные бои показали главное. Немца можно было догнать. Не всегда. Не любого. Но теперь пилоту не приходилось заранее строить весь бой вокруг того, что противник быстрее. Для тех, кто ещё неделю назад воевал на И-16 и И-153, это меняло очень многое. Новых машин пока было мало. Катастрофически мало для фронта такой протяжённости. Но Иван Иванович уже перестал смотреть на них только как на количество. Тридцать шесть самолётов, собранных в одном месте и посаженных под лучших лётчиков, могли сделать больше, чем сотня, размазанная по полкам. Именно поэтому он пока не позволял растаскивать Яки. Просьбы уже поступали. Дайте шесть. Дайте хотя бы четыре. Перебросьте звено. На соседнем участке тяжело. В другом месте немецкие бомбардировщики совсем обнаглели. Копец отказывал. Не потому, что не понимал. Наоборот. Слишком хорошо понимал. Четыре новых истребителя среди двух десятков старых растворятся, не изменив ничего. А три эскадрильи, поднятые одновременно, способны заставить противника считаться с собой. Пока этого было достаточно. Дальше нужны были сотни. Но сотен пока не было. Следующие машины должны были поступать небольшими партиями в течение июля. Если промышленность выдержит заданный темп, к началу августа через Западный фронт пройдёт около сотни Як-3. Не сотня одновременно исправных самолётов. Война такого подарка не сделает. Часть будет потеряна. Часть окажется в ремонте. Какие-то машины разобьют при вынужденных посадках. Но даже семьдесят или восемьдесят постоянно боеготовых новых истребителей означали уже совсем другое положение, чем первые тридцать шесть. Копец собирался использовать их именно так. Не по четыре машины на каждый аэродром. Ударным кулаком.

На земле происходило примерно то же самое. Только медленнее. И тяжелее. Павлов провёл карандашом по карте. Линия фронта снова сместилась на восток. Не на десятки километров. На отдельных участках – на семь. На других – на двенадцать. Где-то удержались почти на прежнем месте. Где-то пришлось отойти дальше, чем собирались. Так выглядело отступление, если оно не превращалось в бегство. Не одна жирная стрелка от границы к Минску. Сотни маленьких решений. Какую деревню оставить сегодня. Какой мост взорвать ночью. Какую батарею снять первой. Какую дорогу оставить открытой до последней машины. Где поставить арьергард. Сколько времени он должен продержаться. Куда отойдёт после этого. Что делать, если немцы ударят не туда, куда ожидали. На карте всё выглядело почти спокойно. В действительности за каждой линией были люди.

– Шестой корпус?

– Отошёл на новый рубеж, – ответил начальник штаба. – Основные силы уже заняли позиции. Арьергард ещё на прежнем.

– Потери?

– За сутки небольшие. В основном артиллерия и транспорт. Девять танков оставили из-за неисправностей. Пять подорвали, четыре пытаются вытащить.

– Горючее?

– На два дня боёв без учёта армейского резерва.

Павлов поднял голову.

– Это мало.

– Подвоз идёт.

– Он всегда идёт. Вопрос в том, доходит ли.

Начальник штаба промолчал.

– Что с железной дорогой?

– Последний эшелон прошёл ночью. После него пути разрушили на двух участках. Станционное оборудование вывезли не полностью.

– Что осталось?

– Часть мастерских. Несколько станков не успели погрузить.

Павлов поморщился. Но спрашивать, почему не успели, не стал. За последнюю неделю он окончательно понял одну простую вещь. При отступлении невозможно вывезти всё. Можно только решить, что важнее. Люди. Боеприпасы. Горючее. Подвижной состав. Оборудование. Продовольствие. И только после этого всё остальное. Если пытаться спасти каждый станок, каждую машину и каждый склад, в конце концов вместе с ними потеряешь и войска.

– Население?

– Эвакуация продолжается. В первую очередь семьи командного состава, специалисты, железнодорожники, врачи. Много желающих уехать самостоятельно.

– Дороги не забивать.

– Уже приказали гражданские колонны вести отдельно. Павлов снова посмотрел на карту. До старых укреплённых районов оставалось ещё далеко. Но уже не так далеко, как двадцать второго июня. Тогда сама мысль о планомерном отходе на старую границу показалась бы большинству пораженчеством. Теперь она становилась планом. Не бежать туда. Дойти. От рубежа к рубежу. Заставляя немцев каждый раз разворачиваться. Подтягивать артиллерию. Искать обход. Наводить мосты. Терять машины на минах. Тратить горючее. Терять людей. А потом ночью уходить ещё на десять километров и начинать всё сначала. Противник всё равно двигался вперёд. Но уже не так, как собирался. И главное – перед ним оставался фронт. Павлов ткнул карандашом в карту.

– Вот здесь завтра не держаться.

Начальник штаба посмотрел внимательнее.

– Почему?

– Простреливается с двух сторон. Если немец выйдет сюда, придётся отходить под огнём. Сегодня ночью снять тяжёлую артиллерию. Утром оставить заслон. Основные силы начать отводить до рассвета.

– Немцы заметят.

– Пусть.

– Могут ускорить наступление.

– Для этого и нужен заслон.

Павлов положил карандаш.

– Мы опять начинаем думать, как будто наша задача – не отдать немцу ни одного километра.

В комнате стало тихо.

– Наша задача – довести армии до укрепрайонов армиями. Не остатками армий. Если для этого нужно отдать ещё сто километров, отдадим сто. Потом заставим его эти сто километров оплачивать второй раз.

– Второй?

– Когда пойдём обратно.

Никто не улыбнулся. Но и удивления на лицах уже не было. Неделю назад подобная фраза могла прозвучать бравадой. Теперь нет. Немцев уже били. Не остановили. Не разгромили. Но били. И они это знали. Через несколько часов один из таких отходов выглядел совсем не так спокойно, как линия, проведённая карандашом по карте. Последние грузовики уже прошли через небольшой деревянный мост, когда командир арьергарда в очередной раз посмотрел на часы. За рекой, на восточном берегу, тянулась разбитая дорога. По ней уходили артиллерийские тягачи, кухни, санитарные машины и несколько танков. Один Т-26 тащил на буксире второй, с заглохшим двигателем. С запада доносилась стрельба. Немцы нащупали заслон раньше, чем рассчитывали.

– Сапёры готовы?

– Готовы.

– Тогда ждём.

Командир посмотрел на дорогу. Из-за поворота показалась последняя батарея. Четыре орудия, передки, грузовик с боеприпасами. Люди торопились, но колонна не превращалась в бегущую толпу. Машины одна за другой пересекли мост. За ними появились два мотоциклиста.

– Всё?

– Сзади только заслон. Отходят через лес. Им мост не нужен.

Командир ещё раз оглянулся на запад. Там уже слышались пулемётные очереди.

– Подрывай.

Сапёр опустил руку. Взрыв ударил почти сразу. Середина моста приподнялась, доски и брёвна разлетелись в стороны, а затем пролёт тяжело рухнул в воду. Над рекой поднялось облако дыма и щепок. Через десять минут к западному берегу вышли первые немецкие машины. Моста уже не было. Немцам предстояло снова останавливаться, подтягивать сапёров, искать брод или наводить переправу. Может быть, всего на несколько часов. Но эти несколько часов уже принадлежали тем, кто уходил на следующий рубеж. Именно из таких часов теперь складывались сутки.

В штабе группы армий «Центр» тоже смотрели на карту. Только с другой стороны. Красные линии двигались на восток. Следовательно, наступление продолжалось. Так должно было выглядеть внешне. Но фон Бок всё чаще замечал, что расстояние на карте перестало соответствовать времени. За один день части проходили пятнадцать километров. На следующий – три. Потом снова десять. А затем почти сутки стояли перед позициями, которые русские ночью оставляли сами. Хуже всего было то, что противник всё чаще уходил до того, как его удавалось связать боем.

– Они снова отошли?

– Да, господин генерал-фельдмаршал.

– Когда?

– Предположительно между двумя и четырьмя часами ночи.

– Потери?

Офицер замялся.

– У русских?

Фон Бок посмотрел на него.

– Наши.

– Уточняются.

Ответ ему не понравился.

– Тогда зачем вы пришли докладывать?

– Есть предварительные данные. Перед отходом русские провели артиллерийский налёт. Затем их арьергард удерживал дорогу около двух часов. При попытке обхода наши передовые части попали на минное поле.

– Танки?

– Семь машин потеряно безвозвратно или требует тяжёлого ремонта. Ещё несколько повреждены.

– Русские танки?

– Не обнаружены.

Фон Бок медленно выдохнул. Вот это раздражало сильнее всего. Если бы русские цеплялись за каждую деревню, всё было бы понятно. Обойти. Прижать. Окружить. Уничтожить. Так и должен был выглядеть разгром. Но противник всё чаще отказывался играть эту роль. Он контратаковал там, где видел возможность. Отступал там, где позиция становилась невыгодной. И, что особенно неприятно, научился прикрывать отход. Не везде. Не всегда. Некоторые части по-прежнему попадали под удар, теряли управление, бросали технику. Пленные шли на запад. Но огромных котлов, которых ожидали после первых ударов, не возникало. Главная масса Западного фронта продолжала отходить.

– Авиация?

– Активна.

Фон Бок поднял взгляд.

– Это я уже слышал.

– Появились новые истребители.

– Сколько?

– Пока немного. Точное число неизвестно.

– Тип?

– Не установлен.

– То есть вы не знаете ни сколько их, ни что это за самолёты?

Офицер выдержал паузу.

– Мы знаем, что они быстрее большинства ранее встречавшихся русских истребителей. Вооружение – пушка и крупнокалиберные пулемёты. Действуют парами.

Фон Бок усмехнулся без всякого веселья.

– Разумеется, парами.

Это уже перестало удивлять. Русские истребители летали парами. Привычных троек здесь почти не встречалось. Русские наблюдатели висели высоко над полем боя. Русские штурмовики и старые бипланы с ракетами появлялись у дорог именно тогда, когда там скапливался транспорт. Русские танковые части почему-то всё реже уходили вперёд без пехоты. Отдельно каждое изменение можно было объяснить случайностью. Вместе они случайностью не были.

– Кошки? – спросил фон Бок.

Офицер понял сразу.

– Да. Опознавательный знак снова отмечен.

– Значит, те же.

– Вероятно.

Офицер помедлил.

– Есть ещё одно сообщение. Русская дальняя авиация продолжает ночные действия. После первого удара по Берлину отмечены новые вылеты в западном направлении. Пока невозможно установить, какие цели выбраны на этот раз. Фон Бок ничего не ответил. Сам по себе налёт на Берлин не мог остановить танковые группы и не менял положения его армий на карте. Но он означал другое: советская авиация не только не исчезла после первых ударов, как предполагалось планом, но уже позволяла себе тратить силы на цели далеко за фронтом. Это плохо сочеталось с картиной разгромленного противника. Фон Бок подошёл к карте.

– А генерал Копец?

– По-прежнему командует авиацией Западного фронта.

– И Павлов?

– На месте.

Два имени. Ещё неделю назад ни одно из них не значило для немецкого командования ничего особенного. Теперь значило.

– Продолжайте собирать всё, что касается новых самолётов. Скорость, высота, вооружение, характер боя. И отдельно – части с этой кошкой.

– Да, господин генерал-фельдмаршал.

Фон Бок снова посмотрел на красную линию. Она двигалась на восток. Только почему-то это уже не радовало так, как должно было.

В Москве тоже учились смотреть на карту иначе. Сталин слушал доклад молча. Докладывали о Западном фронте. Потом о Северо-Западном. Потом о Юго-Западном. Цифры были тяжёлыми. Потерянные города. Разрушенные аэродромы. Сожжённые танки. Оставленные склады. Пропавшие без вести части. Никаких чудес не произошло. Красная Армия отступала. Но теперь становилось видно и другое. Не везде одинаково.

– Павлов снова просит разрешения оставить рубеж? – спросил Сталин.

– Не разрешения. Докладывает о начале отхода в соответствии с ранее утверждённым планом.

Сталин посмотрел на карту.

– Куда?

Ему показали.

– Почему?

– Позиция неудобна для длительной обороны. Следующий рубеж подготовлен лучше. Артиллерия уже отводится.

– А немцы?

– Продолжают наступление.

– Значит, Павлов опять отдаёт землю.

Никто не ответил. Сталин поднял глаза.

– Я не спрашиваю, хорошо это или плохо. Я спрашиваю: что он получает взамен?

Начальник Генерального штаба приблизился к карте.

– Время. Сохраняет основные силы. Немцы вынуждены каждый раз разворачивать части перед новым рубежом. Темп наступления снизился.

– Насколько?

Назвали цифры. Сталин несколько секунд смотрел на карту.

– А если бы приказали стоять?

Ответ последовал не сразу.

– Вероятнее всего, противник попытался бы обойти позиции и отрезать часть сил.

– Вероятнее всего?

– Да.

Сталин постучал трубкой по краю стола.

– Тогда пусть отходит.

Он перевёл взгляд севернее.

– Что в Прибалтике?

Доклад продолжился. Там положение было другим. И война была другой. Нельзя было взять то, что происходило у Павлова, и просто перенести на соседний фронт. Другие командиры. Другие силы. Другие дороги. Другой противник. Но кое-что уже можно было перенять. Отказ от попытки удержать каждую позицию до полного окружения. Заранее подготовленные рубежи. Эвакуация. Разрушение дорог и мостов после прохождения своих частей. Разведка с воздуха. Связь. Простые вещи. На бумаге. На войне они почему-то оказывались самыми сложными. – А Украина? На карте южнее положение выглядело ещё иначе. Огромные пространства. Массы войск. Танковые соединения. Удары и контрудары. Пока всё только начиналось.

– Следить, – коротко сказал Сталин. – Опыт Западного фронта передавать остальным. Не как приказ копировать. Как материал.

Он снова посмотрел на Белоруссию. Павлов продолжал отступать. Но теперь в Москве уже не каждый километр воспринимали как отдельную катастрофу. Пока за этим километром оставалась армия.

К вечеру Копец вернулся на командный пункт ВВС фронта после поездки на один из передовых аэродромов. На столе его уже ждала очередная сводка. Тридцать один исправный Як. Ещё три обещали вернуть в строй к утру. Два требовали более серьёзного ремонта. Потери за последние дни были небольшими. Пока. Он слишком хорошо знал, как быстро меняется это слово. Небольшими. Сегодня. Завтра немец поймает эскадрилью на аэродроме, прорвётся к колонне снабжения или просто окажется в нужном месте в большем количестве – и цифры станут другими. Поэтому вместе с новыми самолётами Копец требовал новых аэродромов. Точнее, старых полей, которые можно было превратить в аэродромы. Не один большой. Несколько маленьких. Запасные площадки. Ложные стоянки. Макеты. Самолёты не должны были ночевать там, где их видели днём. После двадцать второго июня это уже никому не требовалось объяснять. Он листал донесения. И-16. Потери. И-153. Потери. Снова И-16. Ремонт. Списано. Сгорело при вынужденной посадке. Не вернулся. Лётчик ранен. Лётчик погиб. Лётчик вернулся пешком. Старые машины исчезали. Не сразу. Не красивой цифрой в таблице. По одной. По две. По пять. Копец когда-то сам сделал ставку на них. Особенно на «Чайки». И не жалел. Если бы вместо сотен доработанных И-153 перед войной он попытался получить несколько десятков новейших машин, двадцать второго июня результат мог оказаться гораздо хуже. «Чайки» сделали своё дело. Они пережили первый удар. Сбивали бомбардировщики. Били реактивными снарядами по колоннам. Штурмовали переправы. Прикрывали свои войска. И теперь умирали. Это тоже было частью плана. Только план никогда не говорил, кто именно будет сидеть в кабине каждой потерянной машины. Среди оперативных донесений лежала телеграмма. Совсем не военная. Копец взял её в руки уже второй раз за последние полчаса.

«Добрались благополучно. Все здоровы. Не беспокойся. Целуем».

Всего несколько слов. Двадцатого июня он отправил жену с детьми в Москву. Тогда ещё было тихо. Поезда ходили по расписанию, на улицах никто не ждал войны, а объяснить, почему семье командующего авиацией вдруг понадобилось срочно уехать из Минска, оказалось сложнее, чем отдать иной приказ. Пришлось придумать вполне благовидный предлог. Жена поворчала, но спорить не стала. А он не мог сказать ей правду. Не мог сказать, что через два дня этот мир закончится. Теперь они были в Москве. Живы. В безопасности – насколько вообще можно было считать безопасным какое-либо место в стране, вступившей в такую войну. Иван Иванович аккуратно сложил телеграмму и убрал во внутренний карман гимнастёрки. Одной заботой меньше. Всего одной. Он придвинул к себе очередную сводку.

– Иван Иванович.

Копец поднял голову. В дверях стоял связист.

– Что?

– Москва.

Он взял трубку, разговор оказался коротким. Настолько коротким, что после него Копец ещё несколько секунд продолжал держать трубку возле уха.

– Повторите.

На другом конце повторили. Он медленно положил трубку. Начальник штаба посмотрел вопросительно.

– Что случилось?

Копец не ответил сразу.

– Ничего не случилось.

– Тогда что?

Копец повернулся.

– Поликарпов закончил первую партию.

Начальник штаба не сразу понял. А потом глаза у него изменились.

– И-185?

– Они самые.

– Сколько?

Копец назвал число. Немного. Даже очень немного, если смотреть на весь фронт. Но он никогда и не собирался делать И-185 массовой рабочей машиной. Для этого были Яки. И-185 предназначался для другого. Более тяжёлый и мощный одномоторный истребитель. Мощный двигатель. Три двадцатимиллиметровые пушки. Машина, которую нельзя отдавать вчерашнему курсанту только потому, что в полку не хватает самолётов. Иван Иванович ещё до войны объяснял это предельно просто. Як – рабочая лошадь фронта. И-185 – оружие для тех мест, где небо нужно не прикрыть. Его нужно забрать. Это истребитель завоевания превосходства в воздухе. И пилоты для него нужны были самые опытные.

– Кому дадут?

– Пока никому.

– Не понял.

– Сначала облетают. Потом решат, куда отправлять.

Начальник штаба усмехнулся.

– А вы уже решили.

– Давно.

– Нам?

Копец посмотрел на него.

– Не нам.

Тот нахмурился.

– А кому?

– Тем, кто сможет на них воевать.

Он снова посмотрел на лежавшую перед ним сводку. «Бойцовых котов» было уже больше двух сотен. Но значок ещё ничего не гарантировал. Для И-185 требовались лучшие из лучших. Не тот, кто сбил больше всех. Не тот, кто громче всех рассказывает о своих победах. И даже не обязательно тот, кто лучше всех крутит фигуры над аэродромом. Нужен был лётчик, который видит бой. Который понимает, когда надо атаковать. Когда выйти. Когда прикрыть ведомого. Когда отказаться от лёгкой победы ради задачи. Таких всегда меньше, чем просто хороших стрелков.

– Начинайте составлять список, – сказал Копец.

– Сколько человек?

– Пока двадцать четыре.

– Две эскадрильи?

– Для начала.

– Из котов?

– Разумеется.

Начальник штаба уже собирался уходить, когда Копец остановил его.

– И ещё.

– Да?

– Никому не говорить, зачем список.

– Даже командирам?

– Особенно командирам.

– Почему?

Копец усмехнулся.

– Потому что через два часа каждый командир принесёт мне список своих лучших лётчиков. А мне нужны лучшие лётчики, а не лучшие списки.

Начальник штаба улыбнулся.

– Понял.

Он вышел, Копец остался один. И-185. Значит, получилось. Не проект. Не обещание. Не опытный самолёт, вокруг которого спорят конструкторы и начальники. Первая партия. Маленькая, но первая. Он вспомнил свой прежний мир. Сколько хороших машин там не успели. Сколько решений приняли слишком поздно. Сколько возможностей существовало только в документах, опытных экземплярах и воспоминаниях. Здесь история уже пошла иначе. Не настолько, чтобы отменить войну. Не настолько, чтобы двадцать второго июня немецкие танки остановились на границе. Но достаточно, чтобы сейчас, в конце июня, где-то далеко от фронта техники готовили к испытаниям самолёты, которых в это время здесь быть не должно. Копец взял карандаш и поставил возле названия И-185 маленькую отметку. Потом посмотрел на другую запись. Та-3. Там пока стоял вопросительный знак. Эта машина задерживалась. Иван Иванович не удивлялся. Слишком многое он потребовал изменить. Двигатель. Вооружение. Конструкцию. Четыре ВЯ-23 превращали самолёт в летающую батарею, но четыре пушки мало было просто установить. Нужно было заставить машину нормально летать, стрелять и не разваливаться от собственной мощи. Пусть работают. Спешка здесь могла стоить дороже недели или двух. Телефон снова зазвонил. Копец снял трубку. На этот раз докладывал оперативный дежурный.

– Немцы. Около сорока отметок. Идут с запада.

– Высота?

Ему ответили. Копец посмотрел на карту. Район прикрывали те самые части, которым совсем недавно передали новые машины.

– Кто там сейчас?

Ему назвали полк и фамилию командира.

– Свяжитесь с ним. Передайте: новые машины использовать для верхнего прикрытия. В бой без необходимости старые типы не втягивать. Остальное – по обстановке. Он на месте видит лучше нас.

– Понял.

Копец положил трубку. Вот теперь оставалось ждать. Командующий фронтовой авиацией мог определить, где сосредоточить силы. Мог поставить задачу. Мог перебросить резерв. Но вести за руку каждую пару в воздухе он не мог и не должен был. Для этого существовали командиры на местах. Через несколько минут ему доложили:

– Яки поднялись.

Копец только кивнул. Лётчики знали, что делать. Это тоже было новым. На передовом аэродроме приказ Копца поняли без дополнительных объяснений. Командир полка майор Соколов быстро распределил силы. Двенадцать Як-3 должны были набрать высоту и держаться выше основной группы. Ещё одна эскадрилья оставалась ниже и чуть восточнее. Остальные исправные Яки находились на других площадках и в этот бой не привлекались. И-16 поднимать сразу он не стал. Они уже стояли с прогретыми моторами, но вводить старые машины в бой собирались только в том случае, если немцы прорвутся к прикрываемому району. Это было новым не меньше, чем сами Яки. Ещё неделю назад в воздух отправили бы всё, что способно взлететь. Теперь учились не только драться, но и оставлять резерв. Немцев обнаружили раньше, чем они увидели советские истребители. Впереди и выше шли «Мессершмитты». Ниже – бомбардировщики. Строй был плотным, прикрытие держалось рядом. После нескольких встреч с русскими истребителями, на бортах которых была нарисована кошачья голова, немцы тоже сделали выводы. Очень неприятные для них выводы.

– Первый, вижу группу.

– Не лезть вниз. Держим высоту.

Ведущий первой пары едва заметно довернул машину. Раньше само присутствие немецких истребителей выше заставляло думать прежде всего о том, как пережить первую атаку. Теперь высота была у них. Два Bf 109 начали подниматься навстречу. Советская пара не стала принимать лобовую. Ведущий ушёл вправо, ведомый остался чуть сзади и выше. Немец довернул за первым Яком и почти сразу оказался под огнём второго. Короткая очередь прошла мимо кабины, зацепила крыло. «Мессершмитт» резко отвернул. Никто за ним не пошёл.

– Не тянуться. Задача – бомбардировщики.

Это правило уже успели вбить в голову каждому «Коту». Сбитый истребитель был хорош только тогда, когда помогал выполнить задачу. Уйти за повреждённым немцем на несколько километров и оставить дыру в прикрытии означало проиграть, даже если потом удастся записать победу на свой счёт. Немцы попробовали иначе. Четвёрка Bf 109 пошла вверх, явно пытаясь связать верхнюю группу боем, а ещё несколько машин остались непосредственно возле бомбардировщиков. Соколов понял замысел сразу.

– Вторая, держаться. Первая – сверху через них. Не увлекаться.

Яки пошли в атаку не всей массой. Первая эскадрилья заставила немецкое верхнее прикрытие разворачиваться и набирать высоту. Вторая тем временем получила несколько секунд, когда дорога к бомбардировщикам оказалась почти открыта. Этого хватило. Первая пара проскочила между двумя «Мессершмиттами» и ударила по крайнему He 111. Пушка и два крупнокалиберных пулемёта били почти одновременно. На левом моторе «Хейнкеля» появилась дымная полоса. Бомбардировщик начал отставать, но строй не развалился. Вторая пара зашла с другой стороны. Немецкие стрелки открыли огонь заранее. Трассы прошли перед кабиной ведущего, и тот не стал упрямо держать прицел. Отвернул, пропустил очередь и потянул вверх. Ведомый остался рядом. Именно этого от них и требовали. Не один красивый заход любой ценой. Несколько атак, после каждой из которых пара сохраняется и может ударить снова. Сверху снова свалились «Мессершмитты». На этот раз один из них успел открыть огонь. Очередь прошила хвост Яка. Машину дёрнуло, но пилот удержал её.

– Третий, повреждён?

– Управление есть.

– Домой.

– Могу остаться.

– Домой, я сказал.

Спорить не стали. Повреждённый Як ушёл на восток под прикрытием ведомого. Две машины выпали из боя, зато пилот и самолёт имели шанс вернуться. Немцы добились своего – верхняя группа стала меньше. Но и бомбардировщики уже начали нервничать. Один «Хейнкель» горел. Второй отстал. Ещё один сбросил бомбы раньше цели после атаки, которая вообще не закончилась попаданиями. Остальные продолжали идти вперёд, однако строй растянулся. Тогда Соколов ввёл резерв.

– Ишаки, взлёт. Работать только по бомбардировщикам, которые пройдут восточнее рубежа. За истребителями не ходить.

Старые И-16 поднялись тогда, когда немцы уже были связаны Яками. Теперь им не требовалось пытаться догонять Bf 109 или принимать бой на невыгодной высоте. Их задача была проще: встретить прорвавшиеся бомбардировщики над прикрываемым районом. Именно ради этого Яки держали немцев наверху. Командир немецкой группы тоже понял, что происходит. Русские больше не бросали все машины в одну драку. Новые истребители не пытались обязательно уничтожить прикрытие. Они заставляли его тратить высоту, время и боезапас, открывая дорогу другим.

– Всем истребителям оставаться с бомбардировщиками! Не уходить за русскими!

Приказ был правильным. Но опоздал на несколько минут. Очередная пара Яков прошла сверху, ударила по головной тройке и сразу ушла вверх. Один бомбардировщик резко отвернул, ломая строй соседям. Почти одновременно снизу показались И-16. Немецкие бомбы всё-таки упали. Но большая часть – не туда, куда их собирались сбросить. Несколько машин развернулись раньше цели. Остальные отбомбились поспешно и начали отходить на запад под прикрытием истребителей. Преследовать их далеко Соколов не разрешил. У него не было задачи доказать, что советские лётчики храбрее немецких. Нужно было сорвать удар. Через двадцать минут первые Яки начали садиться. Один вернулся с пробитым хвостовым оперением. Ещё у двух техники нашли пулевые пробоины. Повреждённая машина, которую вывели из боя раньше, тоже дотянула до своего аэродрома. Одного Яка пока не было. Его ждали ещё почти десять минут, прежде чем с наблюдательного поста сообщили о самолёте, идущем с востока на малой высоте. Соколов только тогда позволил себе выдохнуть. Истребитель сел последним. Лётчик выбрался из кабины самостоятельно. Результаты боя ещё предстояло проверять. Кто действительно сбит, кто только повреждён, сколько немецких бомбардировщиков повернуло назад из-за атак, а сколько по другим причинам. Но главное было видно и без окончательной сводки. Налёт не достиг того результата, ради которого немцы подняли в воздух четыре десятка машин. И для этого не пришлось бросать в общую свалку всё, что имелось на аэродроме. Через некоторое время короткий доклад лёг на стол Копцу. Он прочитал его дважды. Не количество заявленных побед. Не расход боеприпасов. Его больше заинтересовали три строки: верхнее прикрытие удержало немецкие истребители; резерв введён после начала боя; старые машины использованы только против прорвавшихся бомбардировщиков. Вот этого он и добивался. Новый самолёт был важен. Но ещё важнее было научиться использовать новый самолёт так, чтобы он делал сильнее и те машины, которые новыми уже не были. На земле продолжали отступать армии. Немецкие стрелки на картах всё ещё двигались на восток. Горели города. Терялись люди. Каждый день Красная Армия платила за то, чему не успела научиться до войны. Но фронт существовал. Авиация существовала. Павлов отводил армии к следующему рубежу. Як-3 уже воевали. Новые партии должны были приходить в июле. А где-то далеко от фронта готовились подняться в воздух первые И-185. До старых укрепрайонов оставались ещё сотни километров тяжёлого пути. До победы – годы. Но июнь ещё не закончился. А война уже была не той, какой должна была стать.