Текст книги ""Чайки" генерала Копца (СИ)"

Автор книги: Александр Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Тыл фронта теперь должен был за несколько часов переварить последствия собственного успеха.

Заправить танки.

Подвезти снаряды.

Вывезти раненых.

Разобраться с пленными.

Распределить захваченные автомобили.

И к рассвету снова превратить всё это в боеспособные части.

Победа на карте не отменяла всего этого. Сегодня фронт смог ударить, но это не означало, что завтра он сможет ударить так же.

– Закрепляться, – приказал Павлов. – Ремонтные группы вперёд. Всё своё, что можно вытащить, вытаскивать. Немецкое исправное – тоже. Пленных в тыл. Боеприпасы пополнить. Горючее пополнить. Утром они полезут обратно.

– А если не полезут?

Павлов посмотрел на карту.

– Полезут.

Он оказался прав, но прежде чем немцы успели подготовить ответ, в штабы продолжили приходить результаты сегодняшнего дня.

Девять тысяч пленных.

Потом десять.

После полуночи – больше одиннадцати.

Из лесов выходили новые группы. Подразделения прочёсывали дороги и собирали тех, кто отстал от своих частей или не сумел пробиться через советские заслоны. Цифра продолжала расти и только на следующий день приблизится к пятнадцати тысячам.

Подтвердился и пленный генерал. А почти одновременно пришло ещё одно сообщение: на другом участке среди захваченных штабных работников, возможно, находится второй немецкий генерал. Проверить это предстояло утром.

Павлов отложил донесение.

За один день его войска не разгромили группу армий «Центр».

Не уничтожили немецкие танковые группы.

Не отбросили вермахт обратно к границе.

Они сделали другое.

Они заставили его остановиться.

А для третьего дня войны этого было более чем достаточно.

Поздно ночью в немецком штабе снова развернули карту. Приказ из Берлина требовал восстановить темп наступления.

Фон Бок прочитал его дважды.

Потом посмотрел на отметки потерянных дорог, на донесения о русских танках, на исчезнувшие транспортные колонны, на запросы о горючем и боеприпасах.

– Завтра наступление должно быть продолжено, – произнёс начальник штаба.

Фон Бок поднял глаза.

– Чем?

Никто не ответил.

Он снова посмотрел на карту.

– Сначала заставьте русских перестать наступать на нас.

В комнате повисла тишина.

Барбаросса продолжалась, но впервые с её начала немецкому командованию пришлось думать не о том, насколько далеко оно продвинется завтра, а о том, как вернуть себе сегодняшний день.

Глава 17

Первые трофеи

Утро 25 июня началось для генерала Павлова с трофеев. Вчера вечером о них докладывали между делом. Захвачена колонна, взяты несколько танков, найдены брошенные автомобили, подобраны немецкие орудия. На фоне общего результата контрудара всё это казалось подробностями. Гораздо важнее было понять, где остановился противник, какие части ещё способны продолжать наступление и где немцы попытаются ударить утром. Ночью положение наконец начало проясняться. А вместе с ним выяснилось, что слово «трофеи» уже плохо описывает происходящее.

– Сколько⁈

Начальник тыла перелистнул несколько листов.

– Точно пока никто не скажет. Подсчёт продолжается. Только исправных автомобилей на восемь утра – пятьсот двадцать семь. Причём ещё не всё учтено, тут только полностью исправные машины, а так их больше.

Павлов оторвался от карты.

– Исправных?

– Да. Заводятся и могут двигаться своим ходом. Ещё больше двух сотен требуют ремонта разной сложности. Там грузовые, легковые, санитарные, несколько штабных машин, автоцистерны… Плюс ещё не всё успели осмотреть.

– Бронетранспортёры?

– Сорок три целых или с небольшими повреждениями. Ещё четырнадцать пока осматривают. Тягачей двадцать восемь. Мотоциклы вообще пока никто нормально не считал.

Болдин тихо присвистнул. Павлов снова посмотрел на карту, он представлял, откуда взялись эти цифры. Вчера немецкие колонны оказались в положении, которого ещё три дня назад не предполагал никто. Они спокойно двигались на восток за своими наступающими частями, везли для них горючее, боеприпасы, продовольствие, людей. Дороги были сухими, и немецкая моторизация работала именно так, как должна была работать. Пока впереди шли танки, следом непрерывным потоком двигался их тыл. А потом русские ударили в ответ, внезапно и очень сильно, чего от них никто не ожидал. Особенно удачно сработали подвижные группы из БТ и бронетранспортёров. Быстрые танки не пытались лезть туда, где немцы успевали развернуть серьёзную противотанковую оборону. Для этого были КВ и Т-34. БТ уходили дальше, туда, где вместо пушек их встречали грузовики, мотоциклы и полугусеничные машины. Несколько раз им помогла авиация. Высотный МиГ замечал движение на дороге и передавал координаты. На колонну выходили «Чайки». Им уже не требовалось уничтожать каждую машину. Достаточно было разбить головные грузовики, поджечь цистерну, ударить по хвосту – и дорога вставала. А затем подходили БТ, за ними – бронетранспортёры с пехотой. После этого у немецких водителей оставалось немного вариантов. Пулемёт бронетранспортёра был грозным оружием против пехоты, но совершенно бесполезным против танка. Грузовик вообще не мог противопоставить БТ ничего. Несколько машин пытались прорваться и сгорали на дороге. Остальные экипажи очень быстро понимали, что снаряд летит быстрее автомобиля. Люди бросали технику и уходили через поля. Советские танкисты за одиночными беглецами не гонялись. Через час на дороге оставались десятки совершенно исправных машин.

– Пятьсот двадцать семь, – повторил Павлов. – И что вы собираетесь с ними делать?

Начальник тыла на мгновение растерялся.

– Распределять после окончательного учёта.

– Какого окончательного учёта?

– Трофейного имущества.

– Они заводятся?

– Я же сказал, большинство…

– Тогда это уже не трофейное имущество. Это транспорт Западного фронта.

Болдин усмехнулся, а Павлов ткнул пальцем в бумаги.

– Что нужно записать – записывайте. Номера, типы, где захвачены. Но исправная машина не должна стоять сутки только потому, что кому-то нужна красивая ведомость. Кресты закрасить. Обозначения нанести такие, чтобы свои не расстреляли. В первую очередь грузовики – в части, где не хватает подвоза боеприпасов и горючего.

– Есть машины с немецким грузом.

– Каким?

– Боеприпасы, продовольствие. Есть горючее.

– Разобраться, что можем использовать. Ничего не выливать и не выбрасывать только потому, что немецкое. Горючее проверить, продукты тоже. Немецкие боеприпасы собрать отдельно и учесть.

– А бронетранспортёры?

Павлов задумался всего на секунду.

– Исправные – в механизированные части. Сначала туда, где уже умеют действовать вместе с танками. Экипажи подобрать. Один-два экземпляра потом отправим специалистам, пусть посмотрят внимательно, что у немцев сделано. Остальные должны воевать.

– Немецкие пулемёты?

– Если есть боеприпасы – оставить. Кончатся, тогда будем думать.

Следующий доклад оказался ещё интереснее. Танки. Точной цифры снова не было. На территории, оставшейся за советскими войсками после вчерашнего контрудара, обнаружили больше сотни немецких танков. Часть представляла собой обгоревшие корпуса, которые можно было сразу списывать. Другие стояли с перебитыми гусеницами, повреждёнными катками, заклинившими башнями или пробоинами в броне. Но были и такие, которые немцы бросили почти исправными. Танковые ремонтники уже начали сортировку.

– Двадцать семь, – доложил начальник автобронетанкового управления фронта. – Предварительно. Эти можно вернуть в строй быстро. Может быть, будет больше.

– Насколько быстро?

– По-разному. Некоторые хоть сегодня. Гусеницу заменить, мелкий ремонт. У нескольких вообще серьёзных повреждений не нашли. Видимо, экипажи бросили при отходе.

– Боеприпасы?

– Захватили. Не столько, сколько хотелось бы, но есть.

– Горючее?

– Найдём.

Павлов некоторое время молчал.

– Батальон.

– Что?

– Из исправных немецких танков формировать отдельный батальон. Не размазывать по нашим частям. Машины разные, боеприпасы разные, обслуживание другое. Собрать в одном месте. Специалистов туда. Экипажи из опытных танкистов.

– За день не получится.

– А я сказал за день?

– Нет.

– Значит, делайте нормально. Сегодня пусть ремонтируют. Завтра посмотрим, сколько действительно сможет двигаться и стрелять.

Он снова взглянул на список.

– И предупредите всех: чтобы никто не вздумал разбирать исправный немецкий танк на сувениры.

– Уже было.

Павлов поднял глаза.

– Что сняли?

– С одного прицел пытались.

– Найти умника. Прицел вернуть. Умника отправить помогать ремонтникам. Руками. Может, тогда поймёт, что война только началась и немецких танков нам ещё понадобится много.

На этом с трофеями можно было бы закончить, если бы поле боя состояло только из немецкой техники. Но на нём стояли и советские машины. Некоторые сгорели полностью, другие можно было восстановить. Третьи уже никогда не смогли бы двигаться своим ходом, но башни и орудия оставались исправными. Павлов вышел из штаба, когда к нему подвели командира одной из эвакуационных групп. Тот выглядел так, словно не спал со времени начала войны.

– Что не получается?

– Тягачей не хватает, товарищ генерал. Теперь немецкие появились, стало легче, но всё равно не успеваем. Если всё тащить назад…

– Всё назад тащить не надо.

Командир удивился.

– А куда?

– Показывайте.

Карту развернули прямо на капоте автомобиля.

Павлов провёл пальцем по дороге.

– Вот переправа. Сколько будем её удерживать?

– По плану минимум несколько дней.

– Рядом повреждённые танки есть?

– Т-26 два. Один ходовую разбил, у второго двигатель.

– Башни работают?

– У одного точно. Второй надо смотреть.

– Первый туда. Выкопать капонир, посадить по башню. Двигатель снять, если мешает буксировке и уже всё равно мёртвый. Боекомплект, запас, выход назад подготовить заранее.

Командир посмотрел на Павлова уже иначе.

– Как неподвижную огневую точку?

– А зачем нам исправная сорокапятка на свалке?

Павлов показал дальше.

– Здесь перекрёсток. Здесь мост. Здесь дорога идёт между лесом и болотом. Всё равно будем отходить через эти места. Выбирайте позиции заранее. Машины, которые быстро восстановить нельзя, но которые ещё способны стрелять, не бросать.

– А потом, когда отойдём дальше?

– Потом часть потеряем. Война. Но пока они стоят на рубеже, пусть стреляют. Те, что можно заранее оттащить глубже, ставьте на следующем.

– КВ тоже?

Павлов резко посмотрел на него.

– КВ и Т-34 вытаскивать все.

– Даже если серьёзно повреждены?

– Пока ремонтник не скажет, что машину невозможно вернуть в строй, ни одного КВ и ни одной тридцатьчетвёрки в землю не закапывать. Это новые танки! Их у нас слишком мало, чтобы превращать исправляемую машину в ДОТ. Понятно?

– Так точно.

– Если уже совсем мёртвая ходовая, восстановление невозможно, а башня и пушка работают – тогда другое дело. Но сначала ремонт. Для КВ и Т-34 это правило.

Он постучал пальцем по карте.

– БТ и Т-26 тоже зря не списывать. Что быстро чинится – чинить. Что не чинится, но стреляет, – на рубежи. И немецкие так же. Хороший немецкий танк – в батальон. Не ездит, но стреляет – пусть ждёт своих бывших хозяев в земле.

Болдин, стоявший рядом, усмехнулся.

– Представляю их лица.

– Мне не лица нужны. Мне их танки нужны в прицеле.

К полудню приказ уже расходился по частям. На дорогах появились странные колонны. Советские тягачи тащили немецкие танки. Немецкие тягачи – советские. Захваченные грузовики с кое-как закрашенными крестами везли красноармейцев, снаряды и ящики с продовольствием. На одной из дорог колонну остановил пост. Красноармеец несколько секунд недоверчиво смотрел на немецкий грузовик, на красную звезду, наскоро намалёванную поверх серой двери, потом на водителя.

– Твой?

– Теперь мой.

– А документы?

Водитель протянул бумагу, постовой прочитал её, ещё раз посмотрел на машину.

– Крест плохо замазал.

– Краски не было.

– Немцы увидят – обрадуются.

– Пускай. Пока поймут, я уже уеду.

Шлагбаум поднялся, грузовик тронулся на восток. На его борту лежали советские 76-миллиметровые снаряды. С немецкими танками всё оказалось сложнее. Первую машину, признанную почти исправной, ремонтники завели только с третьей попытки. Двигатель закашлялся, выпустил облако сизого дыма и наконец заработал ровно. Вокруг танка сразу собрались несколько человек.

– Ну и кто поедет?

Желающих неожиданно оказалось меньше, чем наблюдателей. Старший техник забрался внутрь, через минуту высунулся обратно.

– Тут чёрт ногу сломит.

– Немцы же ездят.

– Немцы знают, куда нажимать.

Нашли танкиста, который до войны немного знал немецкий. Знал он, как быстро выяснилось, значительно хуже, чем утверждал сначала, но надписи возле приборов разобрать смог. Ещё через четверть часа танк дёрнулся с места.

– Стой! Стой, твою мать!

Машина остановилась, едва не уткнувшись в тягач. Из люка показалась голова нового механика-водителя.

– А чего он так сразу?

– Потому что это танк, а не телега! Давай ещё раз. Медленно!

Вторая попытка прошла лучше. Танк проехал несколько десятков метров, развернулся и вернулся обратно. Теперь уже никто не смеялся. Машина была чужой, непривычной и требовала своих запасных частей. Для её пушки нужны были немецкие снаряды, для пулемётов – немецкие патроны. Даже простейший ремонт мог превратиться в проблему, если рядом не окажется человека, который понимает устройство конкретной машины. Начальник автобронетанкового управления фронта, наблюдавший за испытанием, сделал в блокноте несколько пометок.

– Все инструкции, таблички, документы из машин собирать отдельно. Ничего не выбрасывать.

– А если на немецком?

– Особенно если на немецком. Переводчиков найдём.

Он посмотрел на стоявшие рядом трофейные танки.

– И экипажи пока не комплектовать окончательно. Сначала инструкторов подготовим. Пусть несколько человек разберутся с каждой моделью, потом остальных учат.

– А стрелять когда?

– Как только поймём, куда снаряд засовывать и куда после этого нажимать.

Кто-то засмеялся, начальник управления не улыбнулся.

– Я серьёзно. Мне не нужен немецкий танк, который мы сами сожжём из-за того, что решили научиться воевать на нём прямо в бою.

В стороне механик уже снова забирался внутрь первой машины. Танк ещё раз завёлся, на этот раз значительно быстрее. Чужая техника понемногу переставала быть чужой.

Копец трофеям радовался значительно меньше. Перед ним лежала другая ведомость. Она становилась хуже каждый час.

– Ещё раз.

Начальник штаба устало повторил:

– Боевые потери уточняются. Часть машин села на вынужденную на нашей территории. Некоторые вернут. Но технических неисправностей за последние сутки стало больше.

– Насколько?

– Если считать только те, которые сегодня точно не поднимутся…

Он назвал цифру. Копец поморщился. Немцы были только половиной проблемы, иногда даже меньшей. И-153 и И-16 делали то, чего от них ещё неделю назад никто не ожидал. Перехватывали бомбардировщики, били ракетами, прикрывали войска, атаковали колонны, подавляли зенитки. Некоторые пилоты успевали совершить по несколько вылетов в сутки. Но самолёт не понимал, что Родина в опасности. Металл не становился прочнее от приказа. Изношенный мотор не приобретал дополнительный ресурс потому, что механик не спал вторую ночь. Копец сумел изменить тактику. Он заставил авиацию рассредоточиться, наладил наблюдение, связь, взаимодействие. Научил людей использовать старые машины там, где их недостатки меньше мешали, а достоинства ещё можно было использовать. Но он не мог сделать старый самолёт новым.

– Этот?

– Мотор.

– Этот?

– Прострелена плоскость, плюс стойка. Починим.

– Срок?

– Если найдём детали – завтра.

– А этот?

– Сел на брюхо. Винт, радиатор, нижняя часть фюзеляжа. Пока не знаю.

Копец отложил список.

– Каннибализация?

Начальник штаба поморщился.

– Уже началась.

– Правильно началась. Машина, которая неделю будет ждать детали, мне через неделю не нужна. Если из трёх неисправных можно сделать две исправные – делайте две.

– Механики и так работают без сна.

– Знаю.

Это было хуже всего. Самолёты можно было заменить, людей – нет. Он вышел к машинам. На краю аэродрома механики возились возле И-16. У другого самолёта был снят двигатель. Чуть дальше стояла «Чайка» с повреждённым крылом. На её борту оскаливалась знакомая кошачья морда.

«Бойцовый кот».

Ещё несколько дней назад эта эмблема означала мастерство, теперь она всё чаще означала ещё и то, что пилот пережил первые дни войны. Копец остановился возле механика.

– Сколько часов спал?

Тот поднял голову.

– Нормально, товарищ генерал.

– Сколько?

Механик замялся.

– Часа три.

– Когда?

– Ну…

– Спать.

– Товарищ генерал, мотор надо закончить.

– А если ты гайку не затянешь и человек разобьётся?

Механик промолчал.

– Два часа. Потом вернёшься.

– Есть.

Копец пошёл дальше. Он уже понимал то, что через несколько часов должен будет услышать Сталин. Авиация Западного фронта держалась. Но слово «держалась» становилось всё более буквальным. Если немцы получат время, они восполнят часть потерь, подтянут новые части, перегруппируют авиацию. А Копец не мог заказать на завтра пятьсот новых И-16. Тем более что ему уже не нужны были пятьсот новых И-16. Ему нужны были другие самолёты. Они будут, когда-нибудь, а война шла сегодня.

– Начинайте готовить восточные площадки, – сказал он начальнику штаба.

– Какие?

– Все, которые планировали как резервные на случай отхода.

Тот внимательно посмотрел на него.

– Есть приказ?

– Пока мой.

– Мы отходим?

– Пока нет.

– Тогда зачем?

Копец посмотрел на старые самолёты.

– Потому что, когда придёт приказ, будет поздно спрашивать зачем. На площадках должны быть связь, горючее, боеприпасы и технические команды. Не всё сразу. Минимум, позволяющий принять полк.

– Это ослабит нынешние аэродромы.

– Поэтому постепенно. Никакой паники. Передовые работают как работали.

Он помолчал.

– И всё, что требует серьёзного ремонта, но можно перевезти, отправляйте восточнее уже сейчас. Не хочу потом бросать самолёты только потому, что немец оказался на дороге раньше нашего тягача.

Павлов к тому же выводу пришёл независимо от него. После полудня он потребовал карты не только сегодняшнего положения фронта, но и старой государственной границы. Несколько человек переглянулись.

– Укрепрайоны, – сказал Павлов. – Состояние. Гарнизоны. Вооружение. Подъездные пути. Склады. Всё, что есть.

– Сейчас?

– Нет, после войны!

Болдин кашлянул, скрывая улыбку. Карты принесли, Павлов долго их рассматривал. Контрудар дал им передышку, но именно передышку, не победу. Группа армий «Центр» никуда не исчезла. Немецкие танковые соединения понесли тяжёлые потери, часть транспорта была уничтожена или захвачена, снабжение нарушено. Однако противник сохранял огромную силу, а собственные корпуса Павлова тоже заплатили свою цену за контрудар. Машины ремонтировали. Горючее уходило. Люди устали. Артиллерия не всегда поспевала. Связь работала, но требовала постоянных усилий. Ещё один такой контрудар завтра мог закончиться совсем иначе. Павлов провёл карандашом по карте.

– Белоруссию мы не удержим.

Никто не ответил, первым заговорил Болдин.

– После вчерашнего это будет трудно объяснить.

– Кому?

– Всем.

– А карте объяснять не надо.

Павлов постучал карандашом по западному участку фронта.

– Немцы снова пойдут. Не завтра – послезавтра. Подтянут тяжёлые пушки, авиацию, пополнят горючее. И каждый день мы будем слабее. Особенно авиация.

Он посмотрел на свежий доклад Копеца.

– Иван Иванович уже из самолётов последнее выжимает. У него машины быстрее ломаются, чем мы успеваем их ремонтировать.

– Пока небо держит.

– Вот именно. Пока.

Павлов перевёл взгляд на старую границу.

– Значит, уходить надо, пока у нас есть чем прикрыть отход. Пока железная дорога работает. Пока корпуса существуют. Пока тяжёлую артиллерию можно снять с позиции и спокойно отвезти назад. А не тогда, когда немецкие танки прорвутся и мы будем бросать пушки в кюветах.

– До укрепрайонов?

– В конечном счёте – да. Но не одним прыжком. Рубеж за рубежом.

Он начал ставить отметки.

– Здесь задерживаем. Здесь следующий. Переправы готовить. Мосты минировать, но не взрывать до приказа. На удобных направлениях ставить повреждённые танки. Сапёрам уже сейчас начинать работу. И никаких прямых дорог для немцев. Если уходим с рубежа – за нами должны остаться взорванные мосты, завалы и мины.

– А тяжёлая артиллерия?

– То, без чего можем обойтись на нынешнем рубеже, выводить первой. Не всю. Если оголим фронт, немцы сами помогут нам отступить быстрее, чем хочется. Но всё, что можно убрать без ущерба для текущей обороны, – назад.

– На старую границу?

– Да. Там она понадобится больше.

Болдин понял следующий вопрос раньше остальных.

– Минск?

Павлов посмотрел на него.

– Если потребуется – оставим.

– Это уже не только наше решение.

– Знаю.

– Москва?

– Вечером доложу.

Павлов снова посмотрел на карту.

– И ещё. Эвакуация.

– Военная?

– Вся.

Он перечислял спокойно, словно говорил о переброске дивизии. Семьи военнослужащих, их в первую очередь. Те, кого можно вывезти сейчас, пока для этого не приходится снимать транспорт с подвоза боеприпасов. Семьи работников предприятий, которые будут эвакуироваться. Оборудование, которое можно демонтировать без остановки жизненно необходимых производств. Документация. Специалисты. Затем всё остальное, не ждать немцев. Не ждать бомбёжек. Не ждать, пока железнодорожная станция окажется забита людьми, станками, ранеными, воинскими эшелонами и боеприпасами одновременно.

– Заводы пусть пока работают, если нужны фронту, – закончил Павлов. – Но каждый директор должен знать, что снимает первым, куда грузит и сколько вагонов ему потребуется. Когда придёт приказ, он должен не совещание собирать, а начинать погрузку.

– Население?

– По возможности. Всех мы не вывезем. Но семьи военнослужащих – обязательно. Детей. Тех, кто уезжает вместе с предприятиями. Остальных – сколько позволит транспорт.

– Железная дорога и так загружена.

– Поэтому начинаем сейчас.

За окном прошёл поезд. Павлов услышал гудок и неожиданно подумал, что именно этот звук сейчас важнее многих пушек. Пока идут поезда, фронт ещё может выбирать свою судьбу. Приказы тем временем уже превращались в работу. На одном из промежуточных рубежей сапёрный батальон получил карту с отмеченными переправами, перекрёстками и участками дорог, которые предстояло перекрыть в случае отхода. Командир батальона посмотрел на неё и спросил:

– Срок?

– Вчера.

– Понятно.

Людей не хватало. Мин тоже было меньше, чем хотелось. Поэтому начали не с того, что можно сделать, а с того, без чего обойтись было нельзя. Мост подготовили к подрыву, но заряд пока не ставили на окончательный взрыватель. Рядом оборудовали позиции для пулемётов. На дороге выбрали место, где после отхода можно было быстро устроить завал. Ещё дальше начинали копать противотанковый ров – не сплошной, а только там, где местность сама заставляла машины идти через узкий участок.

– Немцы всё равно обойдут, – заметил молодой лейтенант.

Командир сапёров посмотрел на него.

– Конечно, обойдут.

– Тогда зачем?

– Чтобы обходили.

Лейтенант не понял.

– Им не обязательно здесь погибнуть. Нам нужно, чтобы они остановились, посмотрели, послали разведку, нашли обход, повернули колонну. Час потеряют – хорошо. Полдня – отлично.

Он ткнул лопатой в сторону дороги.

– Война теперь за время. Запомни.

Чуть дальше уже работали танкисты. Повреждённый Т-26 стоял у края леса. Двигатель ещё пытались спасти, поэтому закапывать машину пока не собирались. Но место для будущего капонира выбрали заранее. За ним обозначили вторую позицию, потом третью. Никто не знал, понадобятся ли они через два дня, через неделю или вообще не понадобятся. Но впервые с начала войны оборону готовили до того, как на горизонте появлялись немецкие танки. И именно в этом была разница.

Первый эшелон со станками отправился вечером. Это ещё не была большая эвакуация. Несколько платформ, грузовые вагоны, оборудование, которое решили вывезти заранее. Рабочие закрепляли станки так тщательно, словно собирались через неделю вернуть их обратно. Рядом стояли женщины с детьми. Кто-то плакал. Кто-то ругался. Кто-то спрашивал, куда их везут, и получал один и тот же ответ:

– На восток.

Над станцией несколько раз появлялись советские истребители. Люди каждый раз поднимали головы. Немецких самолётов не было. На соседнем пути прошёл другой состав – на запад. Платформы с боеприпасами, несколько орудий, грузовики. Два потока расходились. Один кормил фронт, другой уже спасал то, что могло понадобиться после того, как фронт отойдёт.

Вечером Павлова соединили с Москвой. Сначала говорил Тимошенко. Вопросы были короткими: положение корпусов, состояние фронта, ожидаемые действия противника, собственные потери. Потом голос сменился. Павлов сразу выпрямился.

– Павлов?

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Докладывайте.

Павлов начал с результатов контрудара, никаких победных интонаций.

– Противник остановлен и на ряде участков отброшен. Советские войска удерживают поле боя. Подсчёт немецких потерь продолжается. На территории, занятой войсками фронта, обнаружено больше сотни уничтоженных, повреждённых и брошенных немецких танков. Какая часть из них действительно безвозвратно потеряна противником, ещё предстоит установить.

– Трофеи?

– Значительные. Больше пятисот исправных автомобилей. Ещё несколько сотен повреждены или требуют осмотра. Бронетранспортёры, тягачи, цистерны, мотоциклы, артиллерия. Двадцать семь немецких танков предварительно признаны пригодными для быстрого восстановления. Число может измениться.

– Что с ними делаете?

– Машины уже используем. Из танков формируем отдельное трофейное подразделение.

В трубке на мгновение стало тихо.

– Быстро.

– Они нам нужнее, чем немцам, товарищ Сталин.

Кажется, Сталин усмехнулся, но Павлов не был уверен.

– Ваши потери?

Вот теперь цифры звучали хуже. Павлов не скрывал ничего. Танки потеряны. Многие машины требуют ремонта. Есть потери в людях. Расход горючего и боеприпасов велик. Механизированные корпуса сохранили боеспособность, но повторить такой же удар немедленно не смогут.

– Авиация?

– Держится.

– Это не ответ.

– Копец делает всё возможное. Иногда, думаю, больше возможного. Но у него большая часть машин устаревшая и изношенная. Кроме боевых потерь идут технические. Моторы, аварийные посадки, повреждения, отсутствие деталей. Исправный парк быстро сокращается.

– Немецкая авиация тоже несёт потери.

– Несёт. Но это не сделает наши самолёты новее.

Снова пауза, а Павлов продолжил:

– Поэтому считаю необходимым использовать результат контрудара сейчас.

– Для чего?

– Для подготовки планомерного отхода.

Молчание стало длиннее.

– Повторите.

– Западную Белоруссию удержать не смогу, товарищ Сталин.

– Вы только что доложили, что отбросили немцев.

– Отбросил.

– Захватили сотни машин.

– Так точно.

– И после победы предлагаете отступать?

Павлов посмотрел на карту перед собой.

– Именно потому, что победили.

На другом конце линии молчали.

– Объясните.

– Немцы не разгромлены. Мы нанесли им тяжёлый удар, нарушили снабжение и выиграли время. Они восстановятся. Может быть, через два дня, может быть, через четыре. Потом снова пойдут вперёд. Мои корпуса тоже понесли потери. Авиация Копца тает каждый день. Если будем держаться за нынешнюю линию до тех пор, пока немцы сами её прорвут, отступать всё равно придётся. Только тогда уже они будут решать, когда мы отступаем и по каким дорогам.

– А сейчас?

– Сейчас решать можем мы.

Павлов перевёл дыхание.

– Пока фронт управляем. Пока есть связь. Пока Копец способен прикрывать дороги и железнодорожные узлы. Пока тяжёлую артиллерию можно снять и вывезти тягачами, а не бросать после прорыва. Пока заводы можно грузить в эшелоны по плану, а не под немецкими бомбами. Пока семьи военнослужащих можно посадить в вагоны, а не отправлять пешком.

– Куда собираетесь отходить?

– Конечный рубеж – укрепрайоны старой государственной границы. Линия Сталина.

– Сразу?

– Нет. Последовательно. Несколько промежуточных рубежей. Отходить частями, прикрывая друг друга. Заставлять немцев каждый раз разворачиваться, подтягивать артиллерию, терять время. Уходить раньше, чем рубеж станет ловушкой, и оставлять после себя дорогу, по которой быстро пройти уже нельзя.

– Минск?

Вот он, Павлов знал, что вопрос прозвучит.

– Если потребуется, оставим.

– Быстро вы начали города отдавать, Павлов.

– Я не хочу отдавать армии, товарищ Сталин.

Тишина, а Павлов продолжил, уже понимая, что останавливаться нельзя.

– Если я положу Западный фронт ради того, чтобы ещё неделю держать территорию, немцы всё равно её возьмут. Только потом между ними и Москвой не будет моего фронта. Если отойду сейчас, у меня останутся армии. И укрепрайоны займут не остатки разбитых дивизий, а войска с артиллерией и управлением.

– Вы уверены, что сможете отойти организованно?

– Нет.

Ответ получился настолько быстрым, что Павлов сам удивился, Сталин тоже.

– Нет?

– На войне я сейчас ни в чём не уверен. Но сейчас у меня есть возможность это сделать. После немецкого прорыва её не будет.

– Что уже предприняли?

Павлов перечислил:

Подготовка промежуточных позиций.

Эвакуация повреждённой техники.

КВ и Т-34 ремонтировать до последней возможности. Старые и трофейные танки, которые невозможно быстро вернуть в строй, но которые сохранили вооружение, использовать как неподвижные огневые точки. Ставить их у переправ, перекрёстков, на танкоопасных направлениях и промежуточных рубежах.

Тяжёлую артиллерию постепенно отводить к укрепрайонам.

Боеприпасы создавать там заранее.

Аэродромную сеть готовить восточнее.

Начать эвакуацию промышленного оборудования.

Семьи военнослужащих вывозить первыми, затем рабочих и специалистов вместе с предприятиями, население – по мере возможностей транспорта.

– Вы уже начали эвакуацию предприятий?

– Подготовку и первые отправки. Если ждать до того момента, когда немец будет в двадцати километрах от завода, это будет уже не эвакуация.

– А бегство?

Павлов нахмурился.

– Вот его я и хочу предотвратить.

– Паника начнётся, если люди увидят, что заводы разбирают.

– Паника начнётся сильнее, если они увидят немецкие танки на окраине и узнают, что поездов больше нет.

Павлов позволил себе ещё несколько секунд.

– Я хочу, чтобы, когда немец войдёт в оставленный город, там не осталось ничего, что поможет ему продолжить войну. Станки должны быть на востоке. Рабочие – на востоке. Склады – пустыми. А мои армии должны ждать его на следующем рубеже.

– И долго собираетесь отступать?

– Столько, сколько понадобится.

– Неправильный ответ.

Павлов посмотрел на карту и вдруг вспомнил вчерашние дороги, забитые брошенными немецкими грузовиками.

– Тогда скажу иначе. Столько времени, сколько сможем у немцев отнять.

На этот раз Павлов совершенно точно услышал короткий смешок.