Текст книги "Митридат. Отважный воин, блестящий стратег, зловещий отравитель. 120–63 гг. до н. э."
Автор книги: Адриенна Мэйор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 35 страниц)
Но Тигран решил атаковать в лоб. Решение не было безумным, если учесть численное превосходство его войск, но было бы лучше, последуй он мудрому совету Митридата: уж он-то знал, какой героизм способны проявить римляне, даже если уступают противнику числом. Согласно Плутарху и Аппиану, Тигран собрал войско примерно в 250 тысяч человек, в числе которых 20 тысяч лучников-кочевников и пращников и 55 тысяч конницы (17 тысяч из них – катафракты, конные воины в тяжелой кольчуге, несущие длинные копья, верхом на крупных нисейских лошадях в броне). Последними шло множество плотников, строителей дорог и мостов, носильщиков, конюхов, поваров, снабженцев и семей, всего 35 тысяч человек. Традиционно обученные гоплиты или же племенные воители (как яростные охотники за головами из Таврических гор), каждая группа в национальном доспехе, с традиционным оружием и сотней диалектов, – эта колоссальная варварская сила была собрана из Армении, Мидии, Сирии, Коммагены, Адиабены, Аравии, Парфии и Бактрии[448].
Внутри строящегося города находился еще один «бурлящий котел» населения Тигранакерта из каппадокян, евреев, греков, арабов, ассирийцев, жителей Адиабены и Кордуены (Гордиены) и прочих безымянных переселенных народов – в том числе значительное количество профессиональных актеров, – все они были переселены Тиграном и теперь находились в окружении римлян.
Тигран повел свою могучую армию к подножию Таврических гор. Царица Клеопатра была в безопасности в Артаксате, старой укрепленной столице Армении. Но, как и предполагал Лукулл, Тигран беспокоился о том, что римляне могут захватить его младшую жену Зосиму и остальной гарем в Тигранакерте. Митридат не смог защитить свой собственный гарем во время обороны Понта. Возможно, он или Таксил помог спланировать спасение гарема Тиграна на основе новой стратегии удара и отступления. Неожиданно 6 тысяч кочевников прорвали римское окружение, осадившее город. Всадники промчались к башне, грубо схватили жен Тиграна, детей и ценности и поскакали обратно.
С холма, возвышавшегося над рекой Тигр, Тигран и его старший сын (Тигран, от Клеопатры) смотрели на армию римлян, похожих на муравьев, на другом берегу реки. Они казались такими незначительными. Люди Тиграна отпускали колкие шутки о проклятых римлянах, пока его армянские, мидийские и адиабенские полководцы лениво прикидывали, как будут делить добычу. Знаменитая остроумная фраза Тиграна вошла в историю как парадоксальные последние слова: «Если это послы, то их много, если же враги, то их чересчур мало!»
Только Таксил, опытный полководец Митридата, с беспокойством глядел на римлян, облачающихся в сияющие шлемы и доспехи, поднимающих начищенные щиты и штандарты и выстраивающихся в боевой порядок. Где был Митридат? Он был в пути, но не видел необходимости торопиться, ведь он предполагал, что Лукулл будет приближаться осторожно, как он делал это в Вифинии и Понте. Никто не предполагал, что Лукулл спровоцирует сражение[449].
Однако стратегия Лукулла была полностью противоположна тому, чего ожидал Митридат. Серьезно уступая по численности войск, римляне прибегли к молниеносной атаке на громоздкую армию Тиграна. Для Лукулла, скачущего во главе своей армии, в красном плаще с золотыми кистями, в металлическом нагруднике, сияющем в лучах октябрьского солнца, это был звездный час. Наконец-то его люди были впечатлены. Спешившись, Лукулл поднял меч и закричал: «Этот день – наш, мои верные воины!» Он подал сигнал к атаке прежде, чем лучники Тиграна успели выстрелить, и приказал фракийской и галатской кавалерии нанести удар по вражеской тяжелой коннице с тыла, не оставляя ей времени для маневра.
Не веря в то, что такая ничтожная сила могла пойти в атаку, Тигран мог лишь выдавливать из себя одни и те же слова раз за разом: «Что?! Они действительно напали на нас!» Поражение было сокрушительным. Стена катафрактов Тиграна спешно развернулась и отступила, мчась по собственной же пехоте, растаптывая десятки и тысячи. Тяжелая конница Тиграна столкнулась с обозами. Смятение и ужас одолели людей. Римляне резали и преследовали бегущего противника до самой ночи. В кои-то веки легионеры Лукулла следовали командам и не останавливались ради добычи, миля за милей оставляя сияющие доспехи, оружие и украшения лежащими на земле.
Лишенный мечты о легкой победе, в ужасе от катастрофического поражения, Тигран с сыном и приближенными поспешил к предгорью. В порыве чувств царь царей снял свою тиару и передал ее сыну, настаивая на том, чтобы тот спасал свою жизнь. Не желая выделяться как член царской семьи, царевич доверил тиару на сохранение рабу. Отец и сын разными дорогами отступили в горы.
Лукулл потерял всего 100 человек ранеными и 5 убитыми, в то время как, по его утверждению, более чем 100 тысяч пехоты Тиграна и большая часть его кавалерии погибли. Многие сбежали, многие были взяты в плен. Среди пленных оказался раб, хранивший тиару Тиграна: его пленение объясняет то, что мы знаем о личной реакции Тиграна на результат битвы. Древние и современные историки восхищаются этим великолепным поражением, битвой, не знавшей равных. Никогда еще римляне не сражались с противником, настолько их превосходившим числом, и никогда еще они не выигрывали сражение столь уверенно, несмотря на чудовищный перевес. А. Дугган в 1950-х годах описал битву в расистско-колониальных терминах, сравнивая сирийских и месопотамских воинов с «немощным скотом» и замечая, что «пустынные арабы думают только о том, как бы присоединиться к сильной стороне». Дугган даже утверждал, что исход битвы был ярким примером превосходства Запада над «раболепными азиатами»[450].
И все же разномастная, нелепая армия Тиграна, напоминавшая великую многонациональную армию Ксеркса в 480 г. до н. э., до сих пор была невероятно успешна. Очевидно, однако, что многочисленные и многоязычные силы Тиграна страдали от проблем с логистикой, дисциплиной и командованием – очень похожих на те, с которыми столкнулся Ксеркс. Войска Тиграна были плохо подготовлены, стратегия «блицкрига» Лукулла и его опытные легионеры застали их врасплох. Действительно, историки отмечают военные успехи Лукулла: неспешно и осторожно изматывал быстрого как молния Митридата и теперь с помощью скорости и неожиданности разбил тяжелую военную машину Тиграна. И все же, несмотря на все его успехи в битвах, Лукуллу не удалось схватить Митридата или Тиграна и предупредить их возвращение с новыми силами.
Восстание из пепла
Спускаясь с гор в долину Тигра со своими 12 тысячами всадников, Митридат не знал, что битва была уже проиграна. Его сердце упало, когда он встретил первых воинов Тиграна, в панике бегущих прочь. Насчитав тысячи раненых беглецов, несущихся вверх по равнине, Митридат оценил масштаб катастрофы. Можно было бы ожидать, что в этот отчаянный момент Митридат, переживший волну личных несчастий и лишившийся надежды на возвращение даже его собственного Понтийского царства, упрекал Тиграна за его глупое высокомерие и желание спасти только самого себя. Но, как отмечает Плутарх, действия Митридата были в его духе и заслуживали похвалы: вместо того чтобы бросить Тиграна, он продолжил спускаться с гор в поисках своего старого друга.
Рис. 13.2. Слева: портрет Митр и дата на монете 75–74 гг. до н. э. По мере нарастания кризиса изображение Митридата с дико растрепанными волосами на монетах становилось более похоже на Диониса, чем на Александра; судя по всему, монеты чеканились в спешке. Серебряная тетрадрахма, 1944.100.41479, передана Э.Т. Ньюэллом, Американское нумизматическое общество. Справа: Тигран Великий. Getty Images
Митридат нашел царя рыдающим в одиночестве на обочине дороги, несчастного и униженного, лишившегося тиары и подчиненных. Спустившись с лошади, Митридат обнял Тиграна, и они оплакали свои несчастья. Но Митридат быстро вернул себе самообладание и решительность. Покрыв плечи Тиграна своим плащом, он предложил ему свою лошадь. Он не переставал ободрять его, когда они повернули в сторону гор и поспешили в Артаксату. Митридат, вероятно, убедил Тиграна, что они все еще могут выполнить свои великие – и теперь переплетенные – предназначения. Результат этой битвы должен был убедить Митридата, что его новая стратегия непрямой войны была единственным способом противостоять римлянам[451].
Перед лицом ужасных потерь разгромленные цари начали вынашивать планы по созданию новой армии. Тигран любезно назначил Митридата командующим и стратегом их новых объединенных сил, отдавая должное мудрости своего старого друга и его опыту в борьбе с римлянами.
Миссия невыполнима
Когда Митридат и Тигран скрылись в Северной Армении, Лукулл остался на равнине, намереваясь осадить Тигранакерт. Впервые римляне столкнулись с необычным секретным оружием – горящей субстанцией, которая сжигала все: дерево, металл, кожу, лошадей и человеческую плоть. Это вещество, поражается Дион Кассий, «настолько горючее, что сжигает все, к чему прикасается, и его трудно потушить какой-либо жидкостью»[452].
Многие люди и машины были сожжены, но в конечном итоге Лукулл взял имперский город после того, как наемники Тиграна открыли ворота. Он захватил царские хранилища с 8 тысячами серебряных талантов, невообразимо дорогие одежды, украшения и другие драгоценности. Каждый легионер получил по 800 драхм (что равнялось более чем двухгодовому жалованью) и столько добычи, сколько он мог унести. Обнаружив группу актеров, спрятавшихся в театре, он приказал поставить спектакли, чтобы отпраздновать победу. Затем, приказав своим людям разрушить Тигранакерт до основания, римский полководец спас жен знатных людей от изнасилования и организовал возвращение выходцев из Каппадокии на родину. От Тигранакерта не осталось и следа. Его местонахождение неизвестно, хотя в 2006 г. армянские археологи объявили о захватывающей находке: рядом с Тигром они обнаружили стены огромного хорошо укрепленного эллинистического города[453].
Вдохновленный успехом, Лукулл решил не придавать значения тому, что Митридат и Тигран были свободны и скрывались на севере. Повернув к востоку, он атаковал Самосату, богатый город Коммагенского царства, небольшого государства на Евфрате. Будучи союзником Митридата и Тиграна, Самосата контролировала стратегически важные торговые пути из Азии на север в Понт. Но жители Самосаты использовали то же ужасающее оружие, что и защитники Тигранакерта: «воспламеняемую тину, так называемую мальту, которую извергают пруды в пустыне», как писал Плиний.
Защитники выливали на римлян мальту со стен. Она прилипает, как горящий мед, к каждому, кто пытается убежать, говорит Плиний, а вода только сильнее разжигает это пламя. Мальта уничтожила осадные машины Лукулла и расплавила оружие и плоть его бойцов. Зажигательные смеси были хорошо известны на Среднем Востоке почитателям Ахурамазды и Митры, но еще неизвестны Риму. Мальта была вязкой, легковоспламенимой нефтью, добывавшейся из нефтяных озер в пустынях Северного Ирака, Сирии и Восточной Турции.
Страх перед горящей мальтой заставил Лукулла отступить от Самосаты. Вступив в Кордуену, его армия пострадала от еще одной биохимической атаки. Лучники на лошадях внезапно набросились на войско, их стрелы летели даже тогда, когда они уже скакали прочь и исчезали в холмах. Лукулл потерял множество людей в этих стычках. Их раны были «очень опасны и неизлечимы», писал Дион Кассий. Кочевники не только обмакивали железные наконечники стрел в смертельный яд, но и сами эти наконечники были сделаны так, чтобы обламываться внутри раны[454]. Лукулл отступил к Тигру, его легионеры решительно протестовали против трудностей и отсутствия новой добычи. После первой волны побед и добычи кампания теперь казалась бесконечной и бесцельной. Почему они продолжали сражаться с новыми врагами-варварами в этих богом забытых землях, пока цари-изменники Митридат и Тигран спешили к Артаксате?
Если верить Плутарху, Лукулл убедил себя, что он уже нейтрализовал Митридата и Тиграна. Они были стариками, говорил себе Лукулл, недостойными более внимания. Как атлет в триатлоне, писал Плутарх, Лукулл мечтал теперь о покорении Большой тройки, величайших империй, известных миру. Сначала Митридат, затем Тигран, а теперь – Парфия! Военная сила Парфии неуклонно росла на территориях, где сейчас находятся Ирак и Пакистан. Связанный с Митридатом и Тиграном свободным договором, царь Парфии отказался пообещать, что сохранит нейтралитет. Использовав этот отказ, чтобы оправдать свое вторжение в Парфию, Лукулл отправил посланника в Понт с приказами для двух легионов – «паршивых овец», «фимбрианцев», – оставленных в царстве Митридата. Они должны были соединиться с ним в Месопотамии, чтобы помочь в завоевании Парфии.
Но два легиона «фимбрианцев» отказались подчиняться – они угрожали покинуть Понт. Известия об их мятеже достигли легионеров Лукулла на Тигре. Они бранили Лукулла за то, что он повел их на такое опасное и сумасбродное дело. Так внезапно Лукулл, несмотря на свой блистательный талант стратега, перестал быть полководцем римской армии на Востоке. Его авторитет испарился. Лукулл, который со всем своим мужеством и умом никогда не умел понять нужды простых воинов, был теперь никем посреди непокорной и изнуренной битвами толпы[455].
В это время в Армении
В 69 г. до н. э. Митридат и Тигран, действуя из своей базы в Артаксате, без устали прочесывали страну вдоль и поперек, чтобы собрать новые армии. Они наняли бойцов из Армении и воинственных племен Колхиды, Кавказа и закаспийских степей. Митридат, как главнокомандующий, лично отобрал 70 тысяч армян для формирования пехоты. Остальные были заняты в производстве оружия и доспехов. Таксил разделил новую армию на когорты римского типа и обучил их римским тактикам сражения: это было необходимо, чтобы выдворить римлян из Понта.
Но Митридат также серьезно относился к своему греко-персидскому наследию, опыту Дария и Александра. Он рассчитывал на маневренность небольших подвижных формирований, которые могли бы разбить римлян в Армении и восточных областях Понта, где продвижение кавалерии Лукулла было бы сковано неровностью местности. Митридат набрал необыкновенно многочисленную кавалерию, около 35 тысяч всадников и всадниц с Кавказа (между Черным и Каспийским морями) и закавказских регионов. У кочевников Кавказа и степей каждый мужчина и каждая женщина были потенциальными воинами, поскольку оба пола обучались верховой езде и стрельбе из лука (что повлияло на греческие и римские мифы об амазонках). Эта легковооруженная проворная кавалерия верхом на низкорослых лохматых лошадях должна была стать ударной силой новой армии Митридата.
Вероятно, именно во время набора войск Митридат встретил всадницу из кочевников по имени Гипсикратия («Сила гор»). Ее возраст неизвестен, но она могла быть лет на тридцать или сорок младше Митридата. Исходя из ее имени, можно предположить, что ее родиной был Кавказ. Гипсикратия сначала занимала должность царского конюха, ухаживая за его лошадьми; затем она стала его личной прислугой и любовницей. Они вместе наслаждались охотой и верховой ездой. Выносливость и смелость амазонки соперничали с царскими, а учитывая любовь Митридата к литературе, истории, искусству и образованным женщинам, можно также предположить, что она была под стать ему и по уму. Отдавая должное ее «мужественной натуре и необыкновенной смелости», он звал ее мужским вариантом ее имени – Гипсикрат. Отношения Митридата и Гипсикратии напоминают знаменитые мифические пары – Тесея и Антиопу, Ахилла и Пентесилею, Геркулеса и Ипполиту, – он знал также и историю об Александре и царице амазонок с Кавказа. Как мы увидим, Гипсикратия будет поддерживать Митридата в его авантюрах[456].
Митридат и Тигран собрали в хранилищах огромные запасы зерна и отправили послов в Парфию с просьбой прислать денег и войска. Личное письмо Митридата к парфянскому царю приводит римский историк Саллюстий. Написано ли это письмо рукой самого Митридата или нет – предмет спора историков, однако его содержание и стиль соответствуют другим его письмам и речам. Митридат сохранял копии своей переписки – они были обнаружены после его смерти – и действительно имел дружеские отношения с Парфянской царской династией в начале своего правления (они были включены в число его друзей на памятнике на острове Делос). Вот выдержка из письма 69 г. до н. э., демонстрирующего ненависть Митридата к Риму и дипломатию убеждения (так сильно отличающуюся от подхода Лукулла и Аппия)[457].
«Царь Митридат шлет привет царю Аршаку (начало письма). Все те, кого в счастливые для них времена просят принять участие в войне, должны подумать, будет ли им тогда дозволено сохранить мирные отношения, затем – достаточно ли справедливо, безопасно, достославно или же бесчестно то, что у них испрашивают. Что касается тебя, то если бы тебе было дозволено наслаждаться постоянным миром, если бы злейший враг не был вблизи твоих границ и если бы разгром римлян не должен был принести тебе необычайную славу, то я не осмелился бы просить тебя о союзе и понапрасну надеялся бы связать свои несчастья с твоими счастливыми обстоятельствами.
Ведь у римлян есть лишь одно, и притом давнее, основание для войн со всеми племенами, народами, царями – глубоко укоренившееся в них желание владычества и богатств. Или ты не знаешь, что римляне, после того как Океан преградил им дальнейшее продвижение на запад, обратили оружие в нашу сторону и что с начала их существования все, что У них есть, ими похищено – дом, жены, земли, власть, что они, некогда сброд без родины, без родителей, были созданы на погибель всему миру? Ведь им ни человеческие, ни божеские законы не запрещают ни предавать, ни истреблять союзников, друзей, людей, живущих вдали и вблизи, ни считать враждебным все, ими не порабощенное, а более всего – царства».
Митридат критикует лицемерие римлян и их предательство в отношении тех, кого они на словах считали друзьями. «Римляне ограбили Анатолию на 10 тысяч талантов, когда предали Антиоха Великого; они сделали рабом царя Пергама Эвмена; они подделали завещания Аттала III и Никомеда IV, чтобы взять власть над Анатолией». Затем Митридат описывает убийство римлянами трагического героя Аристоника, настоящего сына царя Аттала. То, что он вспоминает восстание Аристоника через более чем пятьдесят лет, говорит о том, что бунт «граждан солнца» все еще помнили на антиримском востоке вплоть до Парфии, места, где зародился персидский культ солнца.
«У тебя большие силы в виде людей, оружия и золота, поэтому я и стараюсь заключить с тобой союз, а римляне – тебя ограбить. Теперь, пожалуйста, и рассуди, что будет в случае нашего поражения: станешь ли ты сильнее, чтобы оказать сопротивление, или же, по-твоему, война окончится? Войне с римлянами нет конца. Они должны быть сокрушены».
Здесь Митридат делает свой выпад: «Заключи с нами союз. Мое намерение, раз царство Тиграна не затронуто войной, а мои солдаты искушены в военном деле, – закончить войну вдали от твоей страны, малыми твоими стараниями, при нашем личном участии; но в этой войне мы не можем ни победить, ни быть побеждены без опасности для тебя». Он заключает: «Нас же они ненавидят за то, что мы мстим за всех порабощенных ими. А ты, владеющий Селевкией, величайшим из городов, и Персидским царством с его знаменитыми богатствами, чего ждешь ты от римлян, если не коварства ныне и не войны в будущем? Больше всего ожесточены они против тех, победа над кем сулит им огромную военную добычу; дерзая, обманывая и переходя от одной войны к другой, они и стали великими. При таком образе действий они все уничтожат или падут».
Митридат потерял своего сильного союзника на Западе. Сертория. Спартак был мертв. Теперь он надеялся убедить Парфию, что Рим несет серьезную угрозу и что в интересах Парфии помочь Митридату и Тиграну. Однако в итоге царь Парфии, проведя переговоры и с Митридатом, и с Лукуллом, отказался помогать обеим сторонам.
Лукулл гоняется за тенью
Мятеж войск заставил Лукулла оставить мечту о подчинении Парфянской империи. Летом 68 г. до н. э. Лукулл вновь поставил перед собой давнюю цель – вырвать Митридата из-под защиты Тиграна (ведь пока Митридат был жив, он был угрозой для Рима). Легионеры Лукулла согласились отправиться в штаб Тиграна в Артаксате, спроектированной Ганнибалом. Лукулл любил называть Артаксату «Армянский Карфаген»[458].
На пути в Армению римляне, к своему удивлению, не нашли никакого провианта, несмотря на то что стояла середина лета. Высокое армянское плато от 4 до 7 тысяч футов (1,2–2,1 км) окружено заснеженными горными цепями высотой 10 тысяч футов (3 км). На таких высотах фрукты и зерно еще не успели созреть. Воинов постоянно беспокоили нападениями лучники верхом на лошадях. К великому ужасу легионеров, эти воины – мужчины и женщины – совершали набеги типичными для кочевников маленькими отрядами, нападали и разбегались. Римлянам этот способ сражаться казался трусливым. Но он был успешен: легионы находились под постоянным огнем, не имея возможности перевести дух.
Наконец огромное облако пыли возвестило о приближении Тиграна и Митридата. Два вражеских командира появились, окруженные с двух сторон кавалерией из Атропатены (Азербайджан), во главе настолько великолепной и мощной армии, что Лукулла внезапно охватил страх. Он развернулся, чтобы атаковать фланговые отряды из Атропатены, но они скрылись в холмах вместо того, чтобы встретить его лоб в лоб. Возможно, именно в этой битве македонские всадники Лукулла начали массово переходить на сторону Митридата[459].
Лукулл не мог вступить в сражение ни с Тиграном, ни с Митридатом. Они превратились в постоянно исчезающие тени. Лукулл, словно пес, шел за ними по пятам. Он захватил множество пленных и собрал большое количество экзотических трофеев. И все же каждая новая стычка не становилась решающей. Казалось, что Лукулл и его армия преследуют иллюзию. За мимолетными столкновениями следовала давящая тишина. Они ни разу не потерпели поражение по-настоящему, но и выиграть сражение никак не могли. К осени Лукулла завели на армянские высокогорья с золотисто-коричневой пожухлой травой и щелочными озерами. Плутарх пишет, что он все еще надеялся на решающее сражение, которое бы «окончательно сломило сопротивление врага».
Плутарх, Аппиан и другие античные (и современные) историки подвергли критике «слабые» военные действия Митридата, Тиграна и их армии варваров, обвиняя их в «позорном» бегстве. Аппиан, например, заметил, что в течение всего лета и осени Лукулл не мог «вызвать Митридата на битву». Плутарх даже утверждал, что Митридат «с позором сбежал», поскольку «не могу выносить криков» и шума битвы. Варварские воины «не блистали в сражении», продолжает Плутарх, «даже в незначительной стычке с римской кавалерией они освобождали дорогу идущей вперед пехоте, рассыпаясь налево и направо». К великому раздражению римлян, атропатенские и гордиенские всадники неуклонно скакали прочь, вместо того чтобы «встретиться с римлянами в ближнем бою». «Преследование было продолжительным и утомительным. Римляне, – заключает Плутарх, – были измотаны»[460].
Именно так. Историки – и Лукулл – не смогли понять новую военную тактику, принятую Митридатом. Он перенял асимметричный стиль битвы, в котором его варварские воины не знали равных. Митридат и Тигран отступали в ближнем бою, избегая прямых конфликтов и поворачивая энергию врагов против них самих. В то время как римляне ощущали все большее раздражение и растерянность, варвары и их выносливые маленькие кони чувствовали себя дома в ландшафтах, становившихся суровыми по мере наступления зимы. Они точно знали, где найти провиант, воду, укрытие и место для засады. Они следили за передвижениями Лукулла и его людей, пока Лукулл не мог понять, где находится он сам, где прячется его враг и когда он нападет в следующий раз.
Митридат, сообразительный знаток истории, видимо, изучил рассуждения Ксенофонта о трудностях его греческой армии гоплитов в сражении с лучниками-всадниками из той же области, где сейчас находился Лукулл. Как было упомянуто выше, Митридат также знал о том, что Александр создал новую приспособленную к горным условиям легковооруженную и высокомобильную кавалерию, чтобы соответствовать высокой выносливости воинов, с которыми он столкнулся после вторжения в Афганистан (330 г. до н. э.). Тактика была похожа на ту, которую использовали Югурта и дунайские союзники Митридата против Лукулла в Понте.
Митридат мог также вспомнить, как кочевники в Скифии обвели вокруг пальца Дария и его персидскую армию в 512 г. до н. э. Как заметил греческий историк Геродот, кочевники «владеют искусством самосохранения лучше, чем кто бы то ни было… и никто не может их настичь, если только они сами не допустят этого». Заманивая Дария в глубину страны скифов, кочевники исчезали, как только Дарий пытался напасть на них. Дарий послал гневное письмо предводителю скифов: «Зачем ты все время убегаешь? Почему скитаешься по всей земле, пытаясь улизнуть? Если ты так слаб, сдавайся! Если ты считаешь себя в состоянии противиться моей силе, то остановись, прекрати свое скитание и сразись со мною!» Но, как отметил Геродот, стратегия скифов определялась не страхом и трусостью; она имела психологический и военный смысл. В результате того, что каждый раз, когда персы были готовы напасть, они бежали, а затем внезапно наносили удар и скрывались, Дарий был выведен из равновесия, а пути подвоза провианта растянулись до предела. «Снова и снова, – пишет Геродот, – минутная победа Дария оборачивалась затруднительным положением». Таким образом, кочевники провели Дария через всю скифскую территорию до самого Дуная, ни разу не вступив в бой[461].
В 68/67 г. до н. э. Митридат устроил так, что Лукулл оказался в том же затруднительном положении, в котором тогда находился Дарий. Римская армия, непривычная к погоде на таких высотах, устало шла – измотанная, голодная, протестующая. Где прятался враг? Как воздух мог быть таким холодным, когда солнце ярко светило на голубом небе? Неожиданно, намного раньше, чем ожидали римляне, началась зима. Снег покрыл землю; ветки сосен обросли сосульками; реки крепко замерзли. Солнечные лучи не давали тепла, а блеск снега слепил людей. Мороз кусал пальцы ног и рук, дыхание «застывало на усах и бородах, скоро превращаясь в сосульки, которые причиняли боль». Лед на темных реках ломался, когда лошади пытались пересечь их, и острые края резали им ноги. Закутанные в тонкие плащи, легионеры шли вперед единым строем через узкие ущелья и замерзшие болота. Они все время дрожали от холода, сбиваясь в кучи в промозглых палатках и растапливая лед для питья[462].
Недовольство легионеров вылилось в «шумные собрания» в их палатках по ночам и угрозы дезертировать. Пытаясь предотвратить еще один бунт, Лукулл убеждал их быть стойкими: вскоре они уничтожат город, построенный Ганнибалом, и захватят Митридата, торжествуя над двумя «самыми ненавистными врагами Рима». Но Плутарх сообщает, что воины заставили Лукулла оставить преследование царей-отступников. Он отвел свою армию вниз к Тигру, где царила мягкая зима.
Здесь Лукулл повел своих людей на штурм Нисибиса, принадлежавшего брату Тиграна Гурасу. Защищал этот город не кто иной, как инженер Митридата Каллимах, бывший, как мы видели, противником Лукулла в Амисосе. Гурас сдался; его оставили в живых для триумфа. Каллимаха доставили к Лукуллу. Он обещал показать, где находятся тайники со сказочными сокровищами Митридата, но Лукулл пытал Каллимаха до смерти за то, что тот сжег Амис, не дав греческому городу ни единого шанса на спасение. Когда Каллимах умер, знания о хитро спрятанных тайниках с золотом и драгоценностями было потеряно, – этот не замеченный римлянами клад, вероятно, до сих пор ждет своего открывателя[463].
Лукулл и его армия были истощены. Военачальники и легионеры ругали его за то, что он был высокомерен, равнодушен и думал только о том, как бы разбогатеть. С недовольством сравнивая своего командующего с Помпеем, который одержал победы в Испании и Италии и заботился о благополучии своих воинов, они игнорировали просьбы Лукулла возобновить преследование Митридата. В 67 г. до н. э. армия Лукулла встала лагерем в Нисибисе и отказалась идти дальше.
Подъем Митридата в Понте
Митридат мог восстановить свое Понтийское царство. Тигран должен был прибыть позже, чтобы вернуть Каппадокию. Вернувшись вместе с аграми, Тимофеем, Гипсикратией, своим телохранителем Битуитом, римскими дезертирами и хорошо натренированной армией из 8 тысяч пехотинцев и конницы, Митридат был тепло принят его народом. Многие с охотой присоединились к его новой армии, когда он обошел старые крепости, расставляя гарнизоны[464].
Полный оптимизма, весной 67 г. до н. э. старый воин, которому теперь уже было около 67 лет, повел свою армию против двух фимбрийских легионов (около 12 тысяч человек), все еще занимавших Понт. Это были воины, отказавшиеся покинуть свою вялотекущую службу, чтобы присоединиться к Лукуллу в Месопотамии. Как заметил историк Евтропий, их небрежность и жадность дали Митридату шанс вернуть себе Понт. Захваченный врасплох, римский легат отчаянно пытался увеличить свои силы, вооружая рабов, которые были у «фимбрианцев». Мог ли он стать тем, кто наконец остановит Митридата Великого? Он привел свою армию рабов и легионеров на поле, где весь день продолжалось сражение. Римляне отступили, оставив за собой пятьсот человек мертвыми[465].
Хотя римская угроза все еще виднелась вдали, это была ободрившая всех победа. Восстав, словно феникс из пепла, Митридат вновь переживал взлет. Но во время сражения в первых рядах царь получил свое первое ранение. Стрела пробила его щеку, едва не задев глаз. Его пришлось унести с поля боя. Несколько дней войска в беспокойстве опасались за его жизнь, поскольку он оставался в критическом состоянии. Шаманы-агры вылечили рану от стрелы, использовав тайное средство: змеиный яд как коагулянт для остановки кровотечения. Митридат вернулся в седло как раз вовремя, чтобы несколько дней спустя отбить новое нападение римлян.
Снова вмешалась природа, еще раз послав необычные погодные явления. Перед началом битвы, как писал Аппиан, начался странный ураган с завывающим ветром, «равных которому люди не помнят». Буря снесла палатки в обоих лагерях, бросая людей и вьючных животных в пропасть. Оба войска перегруппировались. Как оказалось, следующая битва стала решающей.
