Текст книги "Митридат. Отважный воин, блестящий стратег, зловещий отравитель. 120–63 гг. до н. э."

Автор книги: Адриенна Мэйор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 35 страниц)

Затем Митридат изложил свои претензии к Риму:

«Римляне, по существу, начали со мной войну, когда я еще был ребенком, отняв у меня Великую Фригию, которую они же в свое время уступили моему отцу. Еще Селевк Каллиник отдал эт у область в качестве приданого за сестрой прадеду моему Митридату. Когда римляне приказали мне уступить Пафлагонию, разве это не было войной? Мой отец получил Пафлагонию не насилием!

С горечью я повиновался их постановлениям. Разве я не уступил Фригию и Пафлагонию? Я отозвал моего сына из Каппадокии, которую занял по праву победителя, а каппадокийский народ умолял, чтобы ему дали в цари Гордия, моего друга. Я даже убил в угоду римлянам вифинского царя Сократа Благого, против которого сенат постановил вести войну. И разве это все смягчило римлян? Нет, они с каждым днем вели себя все более и более жестоко.

По наущению римлян напал на меня Никомед, сын танцовщицы. Когда я выступил, чтобы отомстить, римляне сами выступили против меня».

Но, продолжал Митридат, я не единственная жертва римлян.

«Римляне преследуют царей не за проступки, а за силу их и могущество. Так поступили они с дедом моим, Фарнаком I, ставшим наследником пергамского царя Эвмена. Они плохо поступают даже с союзниками. После того как при помощи войск Эвмена они покорили и великого Антиоха, и галлов, и македонцев, римляне считали его врагом и повели войну с его сыном Аристоником. Никто не имел больше заслуг перед римлянами, чем нумидийский царь Масинисса – ему приписывают и победу над Ганнибалом. И, однако, с Югуртой, внуком Масиниссы, римляне вели войну в Африке с такой беспощадностью, что, победив его, заставили испытать и темницу, и позорное шествие за колесницей императора.

Римляне вменили себе в закон – ненавидеть всех царей, очевидно, потому, что у них были такие цари, от одного имени которых они краснеют, – туземные пастухи, сабинские гаруспики, коринфские изгнанники, этрусские рабы и их сыновья.

Римляне гордятся своими основателями, Ромулом и Ремом. Как они сами говорят, основатели их государства вскормлены сосцами волчицы! Поэтому у всего римского народа и души волчьи, ненасытные, вечно голодные, жадные до крови, власти и богатств».

Моя родословная благороднее, чем у римского плебейского сброда, хвалится Митридат.

«Предков со стороны отца я могу назвать Кира и Дария, основателей Персидского государства. Со стороны матери я происхожу от Александра Великого и Селевка Никатора, основателей Македонской державы. Более того, подвластные мне народы не только равны народам Римской державы: ни один из народов, мне подвластных, не знал над собой чужеземной власти, никогда не подчинялся никаким царям, кроме отечественных, взять ли Каппадокию или Пафлагонию, Понт или Вифинию, а также Великую и Малую Армении, не говоря уж о Скифии!

До меня только два царя, Дарий и Филипп, некогда осмелились не то что покорить, а только вступить в Скифию. Защитой же скифам служат – помимо оружия и храбрости – незаселенные степи и холода. Эти великие цари с трудом спаслись оттуда бегством. К войне я приступал с робостью и неуверенностью, так как сам был в то время неопытен и неискушен в военном деле. Теперь у меня именно из этой страны набрана большая часть войска.

Теперь же я начинаю войну при других условиях. Ведь нигде нет такого мягкого климата, как в Азии, более плодородной почвы, нет страны более приятной из-за большого количества городов. Эта война, о которой трудно сказать, будет ли она более легка или более выгодна, станет скорее празднеством, чем походом. Ведь вы слышали о недавно накопленных богатствах царства Аттала и о древних сокровищах Лидии и Ионии, которые мы идем не завоевывать, а вступить но владение ими!

Я уже покорил весь Понт, овладел Каппадокией, Пафлагонией и Боспором, которые принадлежали мне по праву наследования. Я единственный из всех смертных покорил Колхиду и Скифию. Мои воины и мои враги могут быть свидетелями моей справедливости и щедрости».

Вся Азия ждала меня, заявил Митридат. Просто представьте себе, какая великая армия получится у нас, если вы последуете за мной к славе!

Возбудив энтузиазм своих последователей словом и делом, Митридат, царь-спаситель Азии, с головой увяз в омуте своей пожизненной борьбы против Рима. Его основными целями теперь было консолидировать свою власть в Южной Анатолии, продемонстрировать господство на море в Эгеиде, изгнать римлян с Востока и освободить Грецию. Если сенат решит послать против него Суллу или Мария, то он хотел оказаться в самом выгодном положении. Лучше будет победить римлян позже, в Греции, чем сражаться с ними на территориях, которые он, Митридат, уже успел занять. Итак, владея анатолийским побережьем и входом в Эгейское море, Митридат призвал флотилии пиратов и другие корабли союзников, чтобы те присоединились к его понтийской армаде, которая отправилась из Черного моря в Эгейское, дабы занять Родос. К этому острову устремились также и Аквилий и Кассий.

Сокровища и страсть

Митридат продолжал идти через Южную Анатолию в сопровождении свиты из «спичрайтеров», евнухов, врачей, телохранителей и войск. Граждане Эфеса отпраздновали прибытие Митридата, свалив статуи, которые римляне воздвигли в их городе. Митридат отплыл на остров Кос, где его приняли с ликованием. Народ Коса передал целый клад из денег и сокровищ, который разместила в храме Асклепия на хранение царица-регент Египта Клеопатра III (супруга Птолемея VIII, наследника лучшего друга Александра Великого). И одним из этих сокровищ оказался ее внук, юный сын царствующего правителя, египетского царя Александра. Легкоуправляемые царские наследники могли оказаться очень полезны: Митридат принял мальчика к своему двору и вырастил его со своими сыновьями.

Среди сокровищ Клеопатры были великолепные произведения искусства, статуи, картины, вазы, фаянс, драгоценные камни, ювелирные изделия, царские одежды и сундуки с золотыми и серебряными монетами. Целый караван с драгоценностями послали с многочисленной охраной в Понт. Одна вещь была совершенно особенной: она хранилась в кедровом сундуке и была тщательно обозначена ярлыком – антикварный выцветший пурпурный плащ, который некогда украшал плечи Александра Великого. То, что Митридату удалось завладеть этим драгоценным памятником старины, придало уверенности и самому царю, и его последователям: он – истинный наследник Александра, тот, кто сможет освободить Грецию от римского ига.

Митридат увез с Коса также огромный клад монет – 800 талантов. Если верить иудейскому историку Иосифу Флавию, монеты предназначались для Иерусалимского храма, и иудеи Анатолии отправили его на Кос на хранение^[261].

Затем Митридат захватил Стратоникею, где смешивались македонские и местные традиции: город поддерживал мятеж Аристоника. Именно в Стратоникее (согласно Аппиану, а может быть, и в Милете, как писал Плутарх) внимание Митридата привлекла молодая и эгоистичная македонская женщина. Монима, дочь знатного гражданина Филопоэмена, была красавицей, «о которой много говорили греки». Плутарх пересказал завораживающую историю о сватовстве к ней.

^{Рис. 7.4. Митридат и Монима, пытавшаяся выторговать себе титул царицы. Иллюстрация к пьесе Расина «Митридат» (художник неизвестен)}

Все прекрасно знали о том, что случилось с первой женой Митридата – его сестрой Лаодикой; все знали и о том, что царь не желал сделать никакую другую женщину своей официальной супругой-царицей после предательства Лаодики. Митридата Монима очень привлекала. Он счел, что она станет жемчужиной его гарема, и начал переговоры с ее отцом.

Но сама Монима отвергла предложение Митридата – пятнадцать слитков золота. Ей нужно было больше. Монима потребовала брачного договора и стала настаивать, чтобы Митридат предоставил ей царскую диадему и титул царицы. Митридат считал Мониму неотразимой. Царь вырос среди сильных и своенравных женщин, был по характеру отчаянным азартным игроком, и его привлекали мощные личности, чей интеллект дополнял его собственный. В последний десяток лет встречи царя с женщинами ограничивались лишь легкомысленными свиданиями в гареме. Монима знала, что победа – афродизиак. Митридат ликовал из-за своей удачи, чувствовал энтузиазм и согласился на условия девушки. Царские писцы приготовили брачный контракт, и золото передали Филопоэмену. Митридат назначил отца Монимы своим управителем в Эфесе. После того как царь повязал пурпурно-золотую ленту вокруг головы своей новой царицы, пара удалилась в частные апартаменты в дворце Пергама, дабы познакомиться поближе^[262].

Между тем в Риме

Тревожные новости дошли до Рима: несанкционированная атака Никомеда IV на Понт по наущению Аквилия. Сенаторы слышали, как вестники пересказывают подробности этого позорного поражения, говорят о том, как бежали три римских полководца, за которыми следовал Митридат в своем триумфальном шествии через провинцию Азия. Утрата римлянами чести и владений требовала быстрых и решительных действий. Сенат объявил войну (постфактум!) царю Митридату VI Евпатору. Два консула-соперника, Марий и Сулла, бросили жребий, чтобы узнать, кто получит командование в уже давно ожидавшейся Митридатовой войне. Боги не благоволили Марию. Желанное место полководца получил Сулла.

Однако сам город Рим был разорван гражданской войной и убийствами; практически всю Италию охватил мятеж. Имевшиеся у Рима войска уже сражались сразу на нескольких фронтах; как же сенат мог найти «лишние» легионы, чтобы послать их через все Средиземноморье? Сулла был слишком занят гражданской войной против Мария и его союзников, чтобы отправиться в Азию. Превосходные разведывательные источники Митридата опять же позволили ему действовать как раз вовремя. То, что Рим отложил военный ответ, дало ему время, чтобы построить больше кораблей и машин для морской осады, дабы напасть на Родос, в то время как армии Митридата маршировали освобождать Грецию.

Кризисная обстановка в Риме сопровождалась тяжелой экономической ситуацией. Для финансирования легионов Суллы не было денег. Сенаты проголосовали за неслыханную чрезвычайную меру. «Их средства в то время были столь ограниченны, а амбиции неограниченны настолько», писал Юстин, что сенат захватил древние сокровища легендарного царя Рима Нумы, наследника основателя города – Ромула. Царь Нума оставил свои сокровища шестьсот лет назад, наказав использовать их только для святых жертвоприношений богам. Когда Митридат радостно пересчитывал золото в своей «бухгалтерии», агенты сената в отчаянии распродавали самые священные сокровища Рима тому, кто заплатит больше. Аппиан отметил, что рыночная цена наследства Нумы составила всего лишь 900 фунтов золота. «Это было все, что Рим смог потратить на столь великую войну»^[263].

Между тем непосредственной целью Митридата был Родос. Остров приготовился к войне, обратившись за помощью к Тельмессу и другим союзникам в Ликии.

Пленение Аквилия

Аквилию удалось добраться до берега, отплыв с Лесбоса. Он уже слышал, что Оппий стал несчастным пленником Митридата; Никомед IV уже плыл в Рим; где был Кассий, неизвестно. Аквилий нанял судно, чтобы добраться до Митилены на Лесбосе. Там он надеялся устроить отъезд обратно в Италию. Согласно историку Диодору, Аквилий нашел убежище у местного врача. Однако жители Митилены были на стороне Митридата. Они послали отряд «самых отважных юношей в дом, где был Аквилий. Они схватили Аквилия и заключили ею в оковы» и отвезли его на корабле обратно на материк, где передали римлянина людям Митридата. Воины посадили драгоценного пленника на осла и выставили его напоказ перед улюлюкающей толпой. Во время всего пути в Пергам воины заставляли пленного повторять свое имя – Маний Аквилий – и исповедоваться в преступлениях против жителей Анатолии^[264].

^{Рис. 7.5. Дорога в Пергам, акрополь и дворец Митридата вдали. Гравюра на стали, Т. Ailom, 1840. Предоставлено Ф. Деховым}

Все узнавали имя Аквилия по пути в Пергам. Испуганные римляне в этой области старались не высовываться и сидели дома. Все остальные проклинали память печально известного отца пленника – Мания Аквилия Старшего, бывшего римского правителя Пергама, бывшей столицы римской провинции Азия. Все отчаянно ненавидели его за удушающие налоги: он разрабатывал настолько вопиющие схемы отъема денег, что его даже отдали под суд за вымогательство, но оправдали. Все помнили, как Аквилий Старший отравил невинных людей – мужчин, женщин и детей, попавших в западню в городах, которые поддерживали мятеж «граждан солнца».

Недовольство из-за эксплуатации таких вымогателей налогов, как Аквилий и его сын, продолжало кипеть в Анатолии, считавшейся римлянами настоящим Эльдорадо, переполненным золотом и природными ресурсами, которые им оставалось только разграбить. Когда юный Митридат был еще в изгнании, старший Аквилий вмешивался вдела царства его матери – Понта, истощив казну займами под огромные проценты. Официально предполагалось, что проценты на налоги в провинциях должны были устанавливаться в Риме, но место сборщика налогов продавали тому, кто заплатит больше: затем откупщик выжимал сколько мог в личных целях, в то время как римские суды закрывали на это глаза. Аквилий-младший получил выгодное назначение в провинции Азия и, как и его отец, был виновен в том, что взимал завышенные налоги и брал взятки. А теперь, как все знали, высокомерный Аквилий-сын шантажировал царя Вифинии Никомеда IV, заставив его вторгнуться в Понт – из чистой жадности^[265].

Греки и анатолийцы пылали ликованием и местью: они проклинали закованного в цепи римлянина на его жалком ослике. И какой бы унизительной ни была эта поездка, еще больше Аквилий страшился встречи с царем Митридатом. Ситуация перевернулась с ног на голову, римляне бежали, а Митридат правил Азией.

Человек на осле не мог и вообразить, что ждало его в Пергаме.

Глава 8

Террор

Во дворце в Пергаме Митридат проводил сразу два медовых месяца: один – политического, другой – личного характера. В перерыве между романтическими интерлюдиями с его новой любовью Монимой царь наслаждался победами и обдумывал публичное наказание для Аквилия. Римлянин заслуживал смерти за вторжение в Понт и разграбление Анатолии. Глашатаи царя собрали народ к Театру Диониса, возвышавшемуся на крутом склоне Акрополя, где Митридат только что произнес речь, объявлявшую войну против Рима.

Толпа смотрит, как в центре театра подбрасывают топливо в пылающий костер. Затем появляется гигантская фигура, хорошо известная в Пергаме, – невероятно высокий воин Бастарна (из племени бастарнов в Карпатах). Верхом на огромном коне он величавой поступью объезжает костер, таща за собой длинную цепь. За ним на цепи ковыляет Аквилий. Напряжение растет, драматизированное перечисление преступлений заключенного заводит публику.

Затем с преувеличенной торжественностью привозят горсть золотых монет из сокровищницы Митридата. Блестящие монеты позвякивают, когда их старательно укладывают в огромный каменный тигель, висящий над огнем. Через несколько минут монеты расплавлены. Слабая догадка о том, что случится, брезжит в сознании толпы и самого Аквилия. Тогда его тюремщики силой открывают ему рот и вливают расплавленное золото в глотку жадного римлянина. Последняя дьявольская трапеза для страстного любителя золота^[266].

Своим шокирующим зрительным эффектом драматическая постановка казни Аквилия напоминает прилюдное убийство Митридатом его племянника Ариата на виду у двух вражеских армий и Каппадокии.

^{Рис. 8.1. Ужасающая казнь с помощью расплавленного золота – по заслугам жадным римлянам – стала поэтическим символом справедливости после 88 г. до н. э., когда Митридат приказал казнить Аквилия. Здесь изображена казнь М. Лициния Красса парфянским царем в подражание тому, как Митридат несколькими годами ранее казнил Аквилия. Pierre Coustau, Pеgma, 1555, Glasgow University Library, Special Collections}

Поколением позже, в 53 г. до н. э., царь Парфии, подражая Митридату, влил золото в глотку другого богатого римского захватчика, бывшего предметом ненависти за его жадность, – М. Лициния Красса. Грубая символичность смерти от расплавленного золота сделала это зверство олицетворением жестокой – хотя и не лишенной поэтической справедливости – мести в Средние века и после. Образ разозленного порабощенною народа, который заставляет империалиста получить свою порцию золота, прочно укоренился в общественном сознании еще пятнадцать столетий спустя. Европейские историки и художники заимствовали эту сцену для того, чтобы изобразить, как Монтесума, последний император ацтеков, наказал ненасытную страсть испанских конкистадоров к желтому металлу^[267].

Однако в 88 г. до н. э. жестокую казнь Митридатом ненавистного римлянина затмило еще более ужасающее происшествие: хладнокровная резня десятков тысяч италийских поселенцев в провинции Азия.

Смерть римлянам

После того как Митридат разбил армии римской коалиции и начал уверенное движение через центральные регионы Анатолии, римляне и их сторонники бежали от него к побережью. Среди них были Херемон Нисский с семьей и римский военачальник Кассий. Декреты Митридата, в которых за Херемона предлагалось вознаграждение, проливают новый свет на положение дел в римской провинции, не до конца проясненное античными текстами. Надписи свидетельствуют, что италийские беженцы – со своими домашними и рабами – бежали в Эфес, Адрамиттий, Кавн и другие крупные города на побережье.

Таким образом, в течение нескольких месяцев перед резней 88 г. множество римлян и других жителей Италии уже ночевали в храмовых святилищах ради безопасности. Легионеры из потерпевших поражение римских легионов также присоединились к потоку беженцев. Это значит, что латиноязычное население в этих городах возросло перед тем, как был фактически исполнен приказ об их убийстве. Стекаясь в крупные города, отчаявшиеся беженцы становились еще более уязвимыми. Этот массовый исход помогает объяснить чудовищный успех распоряжения Митридата, которое практически уничтожило присутствие римлян в Малой Азии.

Приключения одного выжившего римлянина прослеживаются в античных источниках. В Риме ходил слух, что бывший провинциальный военачальник Рутилий Руф спасся от смерти в период массовой резни, поскольку переоделся в греческую одежду. Некоторые выходцы из Италии действительно избежали судьбы своих соотечественников, одевшись в характерную греческую одежду, но Рутилия Руфа, вероятно, пощадили, потому что его так уважали в Анатолии за попытку защитить провинцию от безжалостных сборщиков налогов. Было хорошо известно, что римский сенат наказал Рутилия за его снисходительность, вынеся ему приговор по вымышленным обвинениям. В 92 г. до н. э. он поселился в Смирне, к северу от Эфеса, где народ встретил его почестями и цветами.

Судя по всему, друзья в Смирне предупредили Рутилия о резне и организовали для него безопасный переезд в Митилену на Лесбосе – том же острове, где был захвачен в плен Аквилий. Итальянский ученый Аттилио Мастрочинкве недавно выдвинул предположение, что Рутилий мог сыграть определенную роль в передаче Аквилия Митридату. Античный историк Феофан Митиленский даже передает историю, вовлекающую Рутилия в подготовку резни 88 г. до н. э. В любом случае нам известно, что Рутилий остался в живых и написал воспоминания о войнах Митридата, оказавшие большое влияние на последующих авторов. К сожалению, воспоминания Рутилия не сохранились, как и очень многие произведения античной литературы^[268].

Аппиан пишет, что несколько италийских беженцев собрались на Родосе. Среди них были Кассий, командовавший войском совместно с Аквилием в момент поражения, и сыновья Херемона Нисского. Сыновья выжили, однако сам Херемон остался в Эфесе и, как считается, погиб вместе с другими римлянами в храме. Рассказы о том, почему Рутилий спасся, а Херемон предпочел остаться, – это всего лишь две из тысяч личных историй о героизме и трусости, спасении и гибели, теперь затерянных в истории.

Ужасные события того дня в Эфесе, Пергаме, Адрамиттии, Кавне, Траллах и других городах были изложены в первой главе. Среди прочих городов, выступавших на стороне Митридата, где также произошла массовая резня, были Ниса, Апамея, Книд, Милет, Эритры и острова Эгейского моря Кос, Лесбос и Хиос. Нам известно, что их считали замешанными в этом, поскольку именно эти места были жестоко наказаны Суллой, римским военачальником, пришедшим отомстить за резню^[269].

Эта резня поднимает множество вопросов. Как координировались действия? В какой точно момент это случилось? Где был Митридат? Как он мог быть уверен в том, что столько людей выполнят его приказ? Мы уже видели, насколько сильное недовольство вызывало жестокое владычество Рима, налоги и рабство среди греков и в Анатолии. Победы Митридата заставили ненавистных римлян обратиться в бегство. Однако ярость, с которой на них напали в 88 г. до н. э., говорит о том, что к италийским поселенцам питали исключительную ненависть все слои общества. Для этого было множество оснований.

Историк Рима Дж. П.В.Д. Балдсон привел сведения о «положительной и негативной репутации» Рима, собранные из античных авторов. Многие древние авторы восхищаются традиционной римской культурой и военным искусством, отвагой и доблестью, но в то же время Балдсон отмечает, что римлян этой эпохи многие ненавидели за «равнодушие и оскорбительное поведение вне своей родины». Марк Корнелий Фронтон, знаменитый италийско-ливийский оратор (р. 95 г. н. э. в Карфагене), написал, что «римлянам не хватает тепла, они равнодушны». Диодор Сицилийский, греческий историк, который писал сразу после войн Митридата, замечает, что «в былые времена римляне придерживались лучших законов и обычаев [и] с течением времени они получили величайшую и славнейшую империю, известную истории. Но… древние обычаи уступили пагубным склонностям». Отношения между римскими властями и колониями часто бывали отравлены «взаимными подозрениями и неравенством сил», даже среди местной элиты. Высокомерие и превосходство привело к возникновению стереотипа «отвратительного римского» дельца, настойчиво ищущего выгоду и власть, обирающего и порабощающего местные роды.

Стандартные римские взгляды на коренное население Ближнего Востока были также стереотипны. Римляне считали анатолийцев глупыми, низшими существами, прирожденными рабами. Физические черты покоренных народов были грубы по сравнению с римскими. К примеру, римляне утверждали, что сирийцы, евреи и греки Малой Азии от природы покорны. Они покупали вифинийцев и сирийцев из-за их роста для ношения паланкинов; галлы, как считалось, лучше, чем испанцы, подходили для выпаса скота и т. д. Римляне выдумывали обидные поговорки и мерзкие оскорбления по национальному признаку, такие как «Карийцы хороши только для испытания ядов» и «Все фригийцы от битья становятся лучше»^[270].

Личные и политические мотивы Митридата для этой резни были еще более запутанными. Интересно поразмышлять на тем, знал ли он о подобной резне римлян в Нумидии в ходе Югуртинской войны. Во время праздника в Ваге простой народ и нобили, объединившись, осуществили заранее продуманное убийство римских военных и их семей, которые были расквартированы в городе (108 г. до н. э.). Марий, ветеран Югуртинской войны, мог рассказать об этом убийстве Митридату во время их встречи, однако Митридат мог узнать о нем и из каких-то других источников. Послужила ли резня в Ваге или подобные ей нападения на римских переселенцев и торговцев в ходе Югуртинской войны моделью для резни 88 г. до н. э.? Если так, то предвидел ли Митридат жестокий ответ на его план со стороны Рима? После Ваги римский военачальник Метелл, мстивший за погибших, приказал воинам изрубить всех жителей города на маленькие кусочки. Митридат должен был знать, что Рим будет искать мести, но, скорее всего, он полагал, что трудности у римлян дома, в Италии, предотвратят немедленный ответ на его приказ. Возможно, он также предчувствовал разрушительный упадок экономики, усугубленный потерями римлян в Азии. Он думал, что у него еще есть время укрепить Грецию и занять Родос так, что война с Римом произойдет далеко от его понтийской родины и ограничится разгромом легионов Суллы на Греческой земле^[271].

Жестокость и продуманность этой резни – помимо других мрачных происшествий – ставит вопрос о психологическом состоянии Митридата, по крайней мере для современных людей (можно отметить, что ни один античный писатель не считал его сумасшедшим). Датский исследователь Т. Беккер-Нельсен, основываясь на современном списке психических характеристик, недавно рассмотрел вопрос о том, не было ли у Митридата «пограничного», или «психотического», расстройства личности. Ряд черт характера, проявленных Митридатом, – невероятное чувство собственного достоинства; харизматическая натура, склонная к манипуляции; театральность; импульсивное и грубое поведение; его разносторонние преступные способности, – подходит под описание некоторых психопатов. Тогда как другие черты его поведения, такие как неразборчивые сексуальные связи, паранойя, поиск возможностей для использования своей власти, даже политические убийства, были нормой для беспощадного мира эллинистических царей. Некоторых характерных психопатологических особенностей у Митридата не было: есть свидетельства о том, что он испытывал глубокие эмоции, в том числе любовь, волнение, раскаяние и уныние, нес ответственность за свои действия, поддерживал долговременные отношения и планировал долгосрочные проекты. Недавно созданная категория «успешный психопат», возможно, будет наилучшим определением для Митридата, человека, который проявлял жестокость, склонность к эксплуатации, напыщенность, но при этом смягчающие социальные характеристики и интеллект позволили ему добиться успеха и признания. Сегодня такие люди преуспевают в политике, юриспруденции, медицине и спорте – областях, в которых сумел отличиться и Митридат (см. приложение I)^[272].

Как сообщает Мемнон, Митридат «убил 80 тысяч римлян, рассеянных по городам Анатолии, поняв, что они служат помехой его замыслам». Как предположила Роза Мэри Шелдон, исследователь шпионажа в античном мире, Митридат мог узнать, что римская община передает сведения в Рим, чтобы саботировать его планы. Утверждение Мемнона и радикальное распоряжение Митридата наводят на мысль, что к этому моменту уже поднялось движение сопротивления или саботажа, возглавляемое римлянами и их сторонниками. Эту догадку подтверждают и объявления Митридата о розыске Херемона^[273].

Митридат мог отдать приказ о массовой резне в знак солидарности с италийскими повстанцами и в качестве ответа на их просьбу помочь в разгроме римлян. Были также предположения, что, помимо уничтожения противников и потенциальных нарушителей порядка, конфискация имущества римлян принесла Митридату большое состояние. А падение в результате этого веры в Рим, которая была основана на непомерных налогах и доходах в Азии, было Митридату на руку. Сатрапы, стоявшие во главе городов-убийц, обещали разделить конфискованное имущество римлян с Митридатом. Но кажется весьма вероятным, что деньги не были его основной целью – ведь он уже был богаче, чем легендарные цари Мидас и Крёз, вместе взятые. Когда впоследствии Митридат обвинил Хиос в том, что часть конфискованного имущества не была отдана ему, дело было скорее в наказании предателей, а не в потерянной прибыли^[274].

Митридат строил планы искусно и с осторожностью. В предыдущих главах мы рассмотрели, как Митридат использовал косвенное управление, договоры, подкуп, убийства, военные действия, риторику, пропаганду, дипломатические хитрости в первые два десятилетия своего правления, чтобы убедить римлян покинуть Анатолию и Грецию. Теперь началась открытая война. Может показаться, что две не терпящие отлагательств причины заставили Митридата отдать приказ об уничтожении римского населения, оставшегося в Анатолии. Во-первых, хотя его победы привели к изгнанию множества римлян, в том числе тысяч легионеров, многие остались, особенно в многонациональных портовых городах. Эти города были печально известны своей склонностью переходить с одной стороны на другую; как центры торговли, они зависели от предпринимательской деятельности. Митридат знал, что нельзя полагаться на то, что они останутся верны ему, если война с Римом пойдет плохо. Он не мог себе позвонить дать сопротивленческому движению сплотиться вокруг римских поселенцев и их сторонников на подвластных ему территориях в то время, пока он был занят в Греции и на Родосе.

Во-вторых, убийство гарантировало и провозглашало повсюду надежную приверженность его делу. Все города и территории, чьи несходные, но прочно связанные друг с другом граждане – греки, евреи и анатолийцы – дали согласие на убийство римлян, были теперь окончательно привязаны к Митридату. К другим выгодам от «этнической чистки» относится освобождение множества рабов и должников, которые могли бы присоединиться к его армии, поддерживая репутацию царя, известного своей щедростью по отношению к не-римлянам, как богатым, так и бедным^[275].

Митридат, возможно, издал указ в Эфесе, но где он был в день резни – неизвестно. Исследователи разведки в Античности гадают, как был передан этот тайный приказ: устно? письменно? в виде кода? Бесчисленные античные свидетельства говорят о том, что особо секретные послания передавались записанными на восковых табличках или спрятанными в подошвах сандалий, внутри мертвых кроликов, под попонами лошадей, вплетенными в волосы женщин или в хвосты коней или даже в виде татуировки на выбритой голове посланника. «Шпионский успех» Митридата до сих пор остается большой загадкой, как замечает Шелдон. «Мы по сей день не знаем, как Митридат координировал это действо, как он поддерживал связь со своими агентами или как держал этот убийственный план в секрете» в течение месяца, особенно в таких местах, как Траллы, где приказ обсуждался в собрании^[276].

88 г. до н. э. был полон поразительных событий. Невозможно установить точную последовательность, в которой произошли казнь Аквилия, массовая резня римлян, битвы за Родос и Греческая кампания, но одно ясно: сценарий массовой резни был приведен в движение как минимум за тридцать дней, что позволило Митридату сконцентрироваться на операции, которая разворачивалась в двух направлениях: исключительно важное освобождение Греции и завоевание Родоса.

Афинион, посланник Митридата в Афинах

Греки в Анатолии, на островах Эгейского моря и в континентальной Греции смотрели на Митридата Евпатора как на героического борца за свободу, который мог восстановить демократию на родине демократии. За несколько месяцев до резни граждане Афин решили на голосовании отправить философа Афиниона в Пергам, чтобы тот на аудиенции у Митридата просил его освободить Грецию от власти Рима. Философы традиционно играли роль послов, но в этом случае все должно было произойти вопреки возражениям римлян в Афинах, а может быть, и втайне.