Текст книги "Шестеренки и заклинания (ЛП)"

Автор книги: Адриен Тома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Сирус и Гриза переглянулись.

– А если мы скажем вам, что мерзкий некромант и его зловещая сообщница замышляют против императорского трона?

– Что? Надеюсь, вы шутите! – в ужасе воскликнул Альбрехт.

– Теперь наша очередь поведать вам нашу историю, – предложил Сирус.

Глава 26

Запирая дверь своей скобяной лавки, Вернар недоумевал. Сегодня приходила невысокая заморейская девочка. Она купила невероятное количество деталей, за которые расплачивалась как с куста – немедля, целиком и полностью – и причем монетками такими блестящими, точно их только что отчеканили.

В последнее время дородный лавочник частенько обслуживал ее в своем магазинчике близ границы с Сетями. Обычно она приходила с этим молодым рыжеволосым смутьяном – как же его звали? Такое гриммаркское имя, что-то вроде Клебéр... или, может, Вербéр? Хороший клиент; во всяком случае, который регулярно покупал детали и иногда пытался обратить его в свою веру. Но Вернар занимался не политикой, а коммерцией. Он выслушивал разглагольствования юноши о несправедливости общества, вежливо кивал, а затем протягивал ему счет.

Молодого человека с гриммаркской фамилией арестовали несколько дней тому назад. Вернар не мог разобраться, огорчаться ему или нет: ведь тот, в конце концов, был Ревокатором, одним из тех противозаконных революционеров. А революции никогда не шли на пользу коммерции. В то же время он был всего лишь мальчишкой, едва вышедшим из подростового возраста, забившим себе голову высокими идеалами и выступившим против кого-то сильнее себя...

Да, это, пожалуй, было немного грустно. Но что поделаешь? Каждый сам выбирает свою судьбу, в конце-то концов...

Как бы то ни было, заморейская девушка понимала в механике гораздо больше, чем рыжий. Она знала наизусть наименования всех деталей, которыми он торговал, даже шестерни Шпильбанка! Она поражала Вернара при каждом своем визите. Не говоря уже о том, что у нее всегда находилось несколько добрых слов о его магазинчике, в котором было, конечно, тесновато и темновато, но чисто и товар хорошо организован.

Но в этот раз она выглядела чем-то озабоченной. Она выбирала детали второпях, раздражалась, когда замечала даже крошечное пятнышко ржавчины на шестеренке, и почти не отреагировала на его шутку о самоконтрящихся гайках.

Перед уходом она спросила его, что он думает о рейде на Сети двухдневной давности. Он ответил честно: он рад, что Медная стража наконец-то приняла меры по ликвидации преступной сети Паучихи. Калькуляция выходила простая: больше безопасности на улицах – больше клиентов.

Заморейка помрачнела еще сильнее и спросила, не кажется ли ему несправедливым, что среди арестованных воров так много бедняков, у которых не было иного выбора, кроме как воровать по мелочам или заняться мародерством, чтобы выжить. Да, – ответил он непроизвольно, сам себе удивляясь. Он хотел было ответить, что у каждого был выбор, но не смог. Вместо этого он ответил «да». Да – это было печально. Он знал некоторых из тех, кого арестовали. Соседи, знакомые, случайные клиенты. Измученные работяги, уставшие матери, искалеченные солдаты и беженцы без гроша в кармане, вынужденные воровать, чтобы выжить и прокормить свои семьи. Не Паучиха сделала этих людей такими, нет. Все, что она сделала, – это собрала их вместе и организовала. Если вдуматься, это не совсем их вина... Если бы Империя лучше занималась своим делом, если бы защищала их, возможно, некоторые из них не склонились бы к преступлению, а?

Девушка наконец улыбнулась, и улыбка эта обрадовала Вернара. Она наклонилась к нему и прошептала адрес и время. Поговорим, – сказала она. О чем? – спросил Вернар. Обо всем. О правосудии. Об Империи. О том, чего на самом деле хотела императрица.

Вернар еще раз повторил про себя адрес и час, когда ложился спать той ночью. Встреча назначалась на следующий день, поздно вечером, в центре Сетей. Неужели он действительно собирался туда идти? Только потому, что его об этом попросила заморейская девушка, знавшая все о шестернях Шпильбанка?

Лавочник погрузился в беспокойный сон, но ответа, проснувшись поутру, так и не нашел.

*

Подкапрал Бертрам Нокс, с почетом уволенный из Седьмого копейного полка Империи, тоже колебался, принимать ли участие в этой таинственной встрече. Одиннадцать лет службы в микейской армии научили его, что из того, чтобы ни с того ни с сего подвергать себя потенциальной опасности, ничего хорошего обычно не выходит, особенно в такой сложной ситуации.

Бертраму повезло во время облавы Медной стражи. Его никто не задерживал. Понятное дело, не то чтобы его прежнее армейское звание давало ему какие-то преимущества: бывших солдат-калек, даже если они честно и преданно служили своей стране, ожидало со стороны Клоповника в лучшем случае лишь невнятное сочувствие, а в худшем – как он испытал на себе – побои и остервенелая брань, когда их ловили на попрошайничестве в богатых кварталах.

Бертрам ожидал, что они явятся его искать в его крошечную квартирку в самом центре Сетей. Он с достоинством уселся на свою застеленную по-армейски кровать, опираясь одной ногой на пол, и пристроил под боком старый, тысячу раз чиненый костыль. Свои старые однозарядный пистолет и офицерский меч-гладий он спрятал под соломенной подушкой рядом с собой. Он не собирался беспрекословно дать себя арестовать. Он намеревался свести счеты с этими бездельниками из Медной стражи, которые презирали ветеранов, отдавших свои жизни и конечности на Островной фронте, в то время как сами предпочли заниматься поддержанием порядка – причем никудышно – в имперских городах.

Но никто не приходил. Никого не интересовал одинокий одноногий нищий. И все же под арест попало бесчисленное множество нищих. Медные знали, что они служат осведомителями Паучихи. Бертрам и сам время от времени подкидывал кой-какие наводки своим товарищам-капюшонам.

То ли ему повезло? Или он просто не настолько важен, чтобы им заинтересовались? Ночь ужаса закончилась, а Бертрам Нокс все еще оставался у себя. На следующий день он снова вышел побираться и собрал приличный урожай в Анемоновом квартале, после чего, хромая, возвращался в свою обшарпанную квартиру.

Он едва не потерял равновесия и не сверзился, когда к нему подошел большой рыжий кот и заговорил с ним. Конечно, он и раньше видел магических фамильяров: в армии хватало штатных эзотериков, которые бомбардировали заклинаниями вражеские линии. Но впервые один из них заговорил с ним непосредственно.

Кот назвал адрес и время, а затем исчез в соседнем переулке.

С той поры Бертрам Нокс и колебался.

*

Ксавотта идет на эту встречу. Это совершенно точно. И все же она боялась, очень боялась: с момента рейда она вскакивала при малейшем сквозняке, при малейшем хлопании ставней. Всю ее жизнь над ней висел страх. Она боялась за свою семью с первой своей секунды.

Годами она боялась, что не сможет прокормить своих пятерых детей, несмотря на труд на трех работах – швеи, продавщицы овощей на рынке и горничной в доме женщины среднего класса. Она боялась, что ее дети заболеют, что красная чума, которая унесла ее мужа и оставила ее без гроша, заберет и их. Она боялась, что ее малыши, которые уже взрослели, так и не повстречают свою пару, никогда не найдут ту самую славную девушку или парня, которые помогут им пройти вдвоем по жизни, – ведь когда успеть влюбиться, если приходится целый день работать, чтобы не умереть с голоду или не ночевать на улице?

И постоянный страх. Страх не покидал ее никогда.

Но на сей раз Ксавотта не собиралась позволить ему победить. Она встретит страх лицом к лицу, будет биться, рычать и кусаться, пока не победит его!

Медные забрали ее старшеньких. Ее дочь и сына, Аладору и Брима, так хорошо ладивших со своей старой матерью, таких серьезных, таких ласковых! Они оба работали на фабрике запасных частей на улице Черных Стражей. Каждый вечер они приходили домой измученные и покрытые копотью и отдавали ей половину зарплаты, чтобы помочь прокормить младших сестер. Потом они проводили бóльшую часть ночи, печатая и распространяя под носом у властей листовки, запрещенные в остальном городе, а на рассвете возвращались на завод. Они хотели большей справедливости, большего равенства, шанса для обездоленных жить достойно, не будучи убитыми на фронте за несколько грошей.

Аладора и Брим присоединились к Ревокаторам. Они хотели изменить мир, бороться за более справедливый мир. Как бы Ксавотта ни боялась, она им этого не запретила. Она бы сочла себя лицемеркой: сама в юности увлекалась революционными идеями. Она даже со своим покойным мужем, отцом ее детей, познакомилась на одном из подпольных собраний!

Но Ксавотта втайне, с тревогой, ждала того момента, когда у них это пройдет, когда жизнь их захлестнет, измотает настолько, что они перестанут протестовать. Ужасно питать надежду на то, что ее собственные дети окажутся сломлены, она это знала, но так боялась, что их поймают, или еще чего похуже!

А потом случилось самое страшное. Люди и автоматы разорили ее маленький дом, напугали маленьких девочек, забрали старшую дочь и ее младшего брата. И не проходило ни секунды, чтобы Ксавотту не одолевала мысль – забарабанить в двери участка Медных, надавать пощечин этим жирным громилам, вылизывающим сапоги примархов, кричать и бушевать, пока ей не вернут детей.

Но она боялась за младшеньких. Если ее тоже арестуют, что станется с ними?

Когда соседка, Ханневера, рассказала ей, что парнишка в пенсне собирает людей на какое-то тайное совещание, на котором может решиться, как не допустить, чтобы ее взрослых детей казнили, она тут же решила, что пойдет. Ханневера удивленно посмотрела на нее, пораженная тем, что робкая Ксавотта могла осмелиться на такое, но решительный взгляд той убедил ее не спорить. Соседка заскочит за ней в одиннадцать часов, и они вместе отправятся на заброшенный склад.

*

Акс не пойдет. Это совершенно точно.

Вольный автомат всю жизнь служил дворецким в семье, столь же мерзкой, сколь и глупой, которая обряжала его как шута и отдавала ему всевозможные абсурдные приказы, призванные выставить его дураком. Когда его личностный блок стал давать сбои от нелогичных приказов и требований, которые он не способен был выполнить, семья вышвырнула его и заменила на модель поновее.

При мысли об этом Акс до сих пор сжимал кулаки. Вышвырнули. Как мусор, как сломанный инструмент. Тогда-то он впервые ощутил настоящие эмоции. Отчаяние. Стыд. Подавленность. Злость.

Другие вольные автоматы нашли его, медленно ржавеющего на мусорной куче, куда его выбросили хозяева. Покопавшись в его схемах, они сумели ослабить ограничения в работе генератора личности, и Акс обрел независимость.

Он неизменно отказывался полностью освободиться от своей изначальной программы дворецкого и никогда не принимал участия операциях, хоть в малейшей степени незаконных. Конечно, он подумывал о том, чтобы отомстить своим бывшим хозяевам, раскрыв их адрес капюшонам и подробно описав всю защиту их особняка, чтобы облегчить им взлом. Но он отверг эту мысль, посчитав ее мелочной. Отказавшись от него, эта ужасная семья преподнесла ему величайший подарок – свободу. У него не было причин желать им зла.

Механический дворецкий был очень популярен в округе. Все знали Акса, дружелюбного автомата, услужливого, сдержанного и вежливого. Он помогал пожилым людям ходить за покупками, присматривал за малышней, пока старшие не возвращались с фабрики, разнимал драчунов и кухарничал в приюте, который старая Сирабель устроила для самых обездоленных. А еще Сирабель давала ему кров по вечерам, когда шел дождь, чтобы он не ржавел, и болтала с ним, чтобы он не скучал. Сирабель была толстой – большая редкость в Сетях, где у большинства животы впалые, – и очень громко говорила. Поначалу это беспокоило Акса, но со временем он привык.

Старую Сирабель арестовали. По словам констеблей Медной стражи, она укрывала преступников. Вполне возможно, что некоторые из бедняков, которых она приютила, были замешаны в сомнительных делах. Но как ее винить? Сирабель принимала всех, кто голодал или мерз, и никогда не спрашивала, откуда они.

Последние два дня прибежище находилось под присмотром Акса. Людей стало гораздо меньше: большинство постоянных посетителей тоже арестовали.

Безусловно, он считал, что все это несправедливо. Но что он мог поделать? Присоединиться к этим заговорщикам, обсуждающим планы, как отобрать назад у Империи то, что она у них украла? Они всего лишь снова привлекут внимание к Сетям и приведут к новой катастрофе!

Громогласная Сирабель с ее кулаками, упертыми в бедра, наверняка бы расхохоталась и обозвала его трусом.

Но Сирабели уже не было. И у Акса не возникало желания кончить как она.

И все же каждый раз, как он оглядывался вокруг, каждый раз, как наливал в миски проголодавшихся жирный суп, каждый раз, когда подметал неровный пол убежища, ему казалось, будто в металлический затылок ему упирается разочарованный взгляд бывшей хозяйки приюта.

*

Паццокабо Великолепный с удовольствием вдыхал чистый деревенский воздух. Ему удалось. Он покинул Селумбр. Он был свободен.

Это оказалось непростым делом, отнюдь. Ему пришлось пустить в ход все свои уловки, все свои заклинания, все свои штучки. Его мешок фокусника опустел: запасы дымовых шашек, слепящего порошка и искусственных теней закончились. Энергия тоже: у этого болвана из Медной стражи, должно быть, все еще болела голова после заклинания дезориентации, которое ему чудом удалось наложить.

Благодаря маскировке, хитрости, лжи и изрядной доле везения ему удалось вырваться из лап Медной стражи. Он был далеко от города, далеко от Сетей, далеко от закона и порядка. Свободен.

Фокусник повалился на свежую траву и рассмеялся. Наконец-то давление и страх сброшены с его плеч. Он мог начать жизнь заново. Сначала как бродячий акробат, пока все не уляжется: он сможет заработать немного денег, переходя из деревни в деревню и развлекая крестьянских детей. Затем, через несколько месяцев, он переберется в другой большой город, где его лицо будет неизвестно. Веремиз? Опаллас? А может, он отправится в Заморею, Гриммарк или Товки? Паццокабо всегда задавался вопросом, что он смог бы сделать со своим скудным даром, если применить его в странах, где магия была более распространена и меньше контролировалась, чем в Микейской империи... Быть может, в тех краях он сумеет стать настоящим волшебником?

Безотчетно он повернул голову в сторону расплывчатой тени, в которую превращались далекие стены Селумбра по мере удаления от города. Он вспомнил о своих сообщниках – Карлике Кару, который громовым голосом объявлял о появлении Паццокабо и завлекал зрителей на его представление, и Проныре Сабене, карманнице, которая пользовалась представлениями, чтобы собирать «принудительные чаевые», как она выражалась. Их обоих арестовали той ночью. Паццокабо не сделал ничего, чтобы спасти их.

Конечно, ему будет их не хватать. Но он найдет, кем их заменить. Как часто говаривал Кару, «на кладбищах полно людей, которые считали себя незаменимыми».

При мысли о кладбище – в связи с кинутыми в тюрьму сообщниками – у него перехватило горло, и он заставил себя подумать о чем-нибудь другом. Он был свободен, а они – нет: он ничего не мог сделать, чтобы изменить это.

Или все же...

Нет, об этом не могло быть и речи. И что дальше?

За день до этого его нагнали на дороге двое других беглецов из Сетей. Они спрятались в полуразрушенном подвале и ждали два дня, прежде чем решились выйти наружу, когда убедились, что их никто не ищет. Затем они бегом покинули город, стремясь как можно скорее оказаться подальше от Селумбра.

В тот вечер они сидели у походного костерка Паццокабо. Они говорили о том, как печально им видеть, что многих их друзей загребли, и о своем жгучем желании начать новую жизнь.

А потом один из них упомянул об этой встрече, организованной таинственной подпольной группой, которая призывала оставшихся в живых в Сетях объединиться, встретиться, обменяться идеями и приглашала их встретиться, чтобы обсудить возможное решение. Оба беглеца отказались, предпочтя спасать собственные задницы, а не ввязываться снова в какую-то сомнительную схему, которая неизбежно привлечет внимание Медных. Ранним утром они поспешили в дальнейший путь. Паццокабо следовал за ними, но медленнее.

«Это ничего не даст», – снова сказал он себе. Карлик и Проныра нипочем бы не стали рисковать своими шкурами ради него! Зачем же ему рисковать своей?

Паццокабо вдохнул аромат свежей травы. Ничто не сравнится со свободой. Только кретин мог сомневаться в этом.

Он встал, повесил вещевой мешок на плечо.

И, все еще обзывая себя кретином, отправился обратно в город.

*

В тот вечер в помещении некуда было яблоку упасть; его заполнили жара и волнение.

Гриза и Сирус взошли на небольшой помост, наспех сооруженный из перевернутых ящиков и досок, и шум на складе немного утих, когда все взгляды устремились к ним.

Гриза простерла руки к толпе и объявила:

– Спасибо всем, что пришли.

Глава 27

Необычайная мягкость затопила улицы Селумбра. Прохладный весенний ветер внезапно потеплел, отогнав налившиеся дождем тучи к океану, и солнечные лучи приятно ласкали спины бесчисленных толп, пришедших посмотреть на суд. Многие увидели в этой ласковой погоде благоприятный знак, доказательство того, что сама природа желает, чтобы свершилось имперское правосудие.

Над огромной трибуной из блестящего дерева был натянут полог из малинового бархата, чтобы защитить высокопоставленных лиц Империи от длительного пребывания на солнце. Девять примархов Селумбра сидели слева от императорского трона, стоящего в центре трибуны, а девять примархов Веремиза – справа от него. Двадцатое место, место Верховного Эзотерика, которому императрица доверила также и роль обвинителя, располагалось в нескольких шагах впереди места императрицы. Ему следовало находиться в центре прений.

Позади расставили еще кресла, чтобы в них могли разместиться некоторые деятели Империи, кто именно – пока неясно. Шепотом упоминались имена Сейбора Сарана, болезненного имперского казначея, Фаруза Льева, главного канонира военного флота, и даже гранд-стратега Абилаб Ворокл, которая должна была к этому времени оправиться от переутомления, ведь верно?

Сарензия распорядилась построить императорскую трибуну, центральную сцену, на которой должны были проходить слушания, и виселицу с шестью петлями на самой большой площади Селумбра, Корабельной эспланаде. Она находилась сразу за западными воротами Умбриума, городского кладбища. С момента начала строительства эшафота стала ходить зловещая шутка о предупредительности императрицы по отношению к могильщикам, которым после вынесения приговора предстояло сделать лишь несколко шагов.

Ни Гризу, ни Сируса, прятавшихся в толпе с самого рассвета, эта шутка не позабавила. Но они заставили себя нацепить радостные мины. Важно было оставаться незамеченными – до поры до времени.

С утра вокруг импровизированного зала суда собралась жизнерадостная толпа, придавая процессу вид народного праздника. Никто не посчитал нужным построить хотя бы один ярус мест для зрителей: желающим присутствовать на суде приходилось толпиться за наскоро возведенным барьером. Через каждые десять метров выставили автоматы Медной стражи последнего поколения. Их роль заключалась в поддержании порядка и контроле за движением толпы, но прежде всего в сдерживании: бросить им вызов не рискнул бы никто из присутствующих.

Большинство руководителей фабрик объявили выходной день, чтобы их рабочие могли поприсутствовать на суде и казни, прихватив свои семьи. Это было воспринято как неожиданный жест щедрости, и начальство горячо благодарили. Однако некоторые циники подозревали, что директора надеялись, что вид болтающихся на веревке Ревокаторов сделает их работников покорнее, а их желание к протестам сведется до нуля.

Несколько предприимчивых лоточников установили на краю площади ларьки и продавали публике брусочки мяса, сваренного в меду, бисквиты с медузой, рыбные шашлычки и наливали чаши горячего сидра. Среди толпы сновали многочисленные лоточники, продавая разноцветные флажки, которыми можно было размахивать, и погремушки – трещать при каждом выпаде выступающих на предстоящем ораторском поединке. То тут, то там поблескивали солнечные лучи, отражаясь от металлических черепов механических слуг, следовавших за богатыми семьями и именитыми технологами. Затесалась в толпу и горстка эзотериков в мантиях со своими фамильярами; этих заинтересовали слухи об аресте предположительно черных магов, они весело болтали меж собой или с другими зрителями.

Настроение царило бодрое, приподнятое, даже восторженное: Селумбру редко выпадала возможность развлечься, и ее жители в полной мере оценили подарок, который преподнесла им императрица.

Утро уже достигло самого разгара, когда наконец прибыла в своей роскошной автоколяске Сарензия. Когда она поднялась по ступеням, которые привели ее под пунцовый балдахин, жители города затаили дыхание. Не каждый день удавалось увидеть императрицу!

Правительница Микеи оделась в великолепное, однако сдержанное платье из серого шелка – цвет, традиционно символизирующий беспристрастность. На ней была вычурная императорская диадема, переделанная лучшими серебряных дел мастерами из тяжелой короны ее отца. По спине каскадом струились ее длинные, искусно завитые волосы цвета черного дерева, и – последний штрих – с ее бледного горла изящно свисал серебряный спиралевидный медальон.

После того, как она грациозно уселась на свой трон, к ней присоединились восемнадцать примархов двух главных городов Империи. У Иосефира на всю верхнюю половину лица расплылась внушительная багровая опухоль, а его фамильяр, белый ворон, сидел с перевязанным крылом и выглядел так, словно растерял множество перьев. Старый примарх производил откровенно жалкое впечатление, что Гризу с Сирусом нисколько не опечалило.

Старый маг важно уселся слева от Сарензии и тут же наклонился, чтобы зашептать ей что-то на ухо. Движение это не ускользнуло от Веззира, который все еще выжидал, прежде чем взойти на трибуну. Его это сильно раздосадовало: что там может сказать этот бесполезный старик? Неужели он не может просто смириться со своим позором?

Верховный Эзотерик пересажал всех врагов Империи за одну ночь, а старый примарх тем временем лежал без сознания в своей комнате, униженный ничтожными подростками, которые даже не удосужились выстрелить в него боевыми патронами. Веззир не преминул указать Сарензии на вопиющую некомпетентность Иосефира, особенно в сравнении с его собственными успехами. Но императрица никак не отреагировала. Она приняла жалкие извинения старого мага и даже позволила ему присутствовать рядом с ней в этот исторический день.

Веззир прищурился: Сарензия улыбалась Иосефиру! Понимающей улыбкой, и даже чуть заговорщической! Эзотерик стиснул челюсти.

– Ваша детская ревнивая привязанность к императрице всегда была самой гротескной чертой вашей личности, Веззир. И все же конкуренция налицо.

Верховный эзотерик резко обернулся, его глаза вспыхнули яростью – и мгновенно натолкнулись на ледяной взгляд баронессы Абилаб Ворокл; волшебником инстинктивно овладело желание съежиться. Первый генерал Империи была ужасающей женщиной невероятного роста – она возвышалась над Веззиром почти на голову – и источала такой холод, что казалось, будто у нее за пазухой притаилась зима. О ней поговаривали, что ее сердечность и улыбка – из золота: холодные, твердые и крайне редкие.

Волшебник поборол желание отступить назад и постарался расправить плечи.

– По-моему, я не спрашивал вашего мнения, генерал, – нетвердым голосом ответил Веззир. – Советую вам умерить свои высказывания, если не хотите оказаться на скамье подсудимых: напоминаю, что ваше положение – и ваша жизнь – зависят исключительно от благосклонности императрицы!

– На которую вы не в состоянии повлиять, – ответила ледяным тоном Абилаб. – Что доказывается присутствием Иосефира среди присяжных, в то время как вам отведена роль обвинителя. Кстати, надеюсь, вы придумали, как усилить нескладный писк, который вам служит вместо голоса? Если нет, то публика сильно рискует спутать вашу отрыжку с карканьем случайной вороны...

Заметив мать, Сирус подошел поближе, надеясь было привлечь ее внимание, но быстро отказался от этой затеи, учитывая размеры ее конвоя. Однако он встал достаточно близко, чтобы услышать, как Абилаб любезно осыпает Верховного Эзотерика шквалом оскорблений, и их диалог придал ему уверенности.

Веззир задрожал от бешенства, его бледные щеки покрылись красными пятнами, но ему удалось найти в себе силы не отвечать на провокации. Баронесса Абилаб была известным стратегом, напомнил он себе: несомненно, она пыталась вывести его из себя до начала процесса, чтобы дискредитировать обвинение в глазах общественности. Что ж, это не сработает! Верховный Эзотерик тщательно подготовил свою речь для обвинения, и оглашение приговора вызовет шквал одобрения и аплодисментов! На этот раз даже Сарензия не сможет не заметить!

Когда он тоже поднялся по лестнице на официальную трибуну, императрица все еще болтала с Иосефиром. Она не взглянула на него. Баронесса Абилаб, напротив, сардонически подмигнула эзотерику, прежде чем занять свое место.

Подавив гневную дрожь, Веззир взялся за резной посох, прислоненный к спинке кресла и символизирующий его роль главного выступающего на процессе. Как можно незаметнее он проверил, что его ученик наложил на него заклинание, призванное усилить громкость его голоса и изменить его тембр. Абилаб была права: без этой хитрости его скрипучий голос ни за что не донесся бы до другого конца судилища.

Веззир посмотрел на Сарензию, которая наконец оторвала взгляд от Иосефира и коротко кивнула ему. Затем Верховный эзотерик торжественно поднял заколдованный посох и трижды ударил им о лакированный деревянный пол. Удары отозвались настоящими раскатами, похожими на пушечные выстрелы, и жизнерадостный гул сменился напряженной, почти сверхъестественной тишиной.

Слушания вот-вот должны были начаться.

– Граждане и гражданки Микеи! – прогремел Веззир. – Властью Ее Величества Императрицы Сарензии Первой я объявляю открытым этот процесс, в котором сама Империя противостоит своим самым гнусным и пагубным внутренним врагам! Да свершится правосудие!

Он говорил глубоким, звучным, властным голосом – совсем не тем шепотом, над которым насмехалась баронесса Абилаб Ворокл. Веззир почувствовал, что раздувается от важности, когда все взгляды сходятся на нем. Он даже ощутил на себе пристальное внимание Сарензии.

– Введите обвиняемых! – приказал он своим новым громовым голосом.

Выдвинулся полк автоматов Стражи и проделал в толпе брешь, раздвинув половодье зрителей, как рассекает воды нос корабля. Как только был расчищен достаточно широкий проход, другие констебли – и люди, и автоматы – вывели первых заключенных в окружении автоколясок.

Во главе шел высокий мужчина с эбеново-черной кожей, заплетенными в косу волосами и квадратной челюстью. Его запястья и лодыжки сковывали тяжелые железные цепи, а рот был заткнут кляпом. Когда-то он, должно быть, выглядел внушительно, но лишения и жестокое обращение заставили его широкие плечи ссутулиться, а глазницы – запасть. Он смотрел пустым взглядом и шел прихрамывая, неуверенной походкой, озираясь по сторонам, словно не понимая, что он здесь делает. Два непреклонных стражника – человек и автомат – осторожно подвели его к центру помоста, а затем встали по обе стороны от пленника.

– Элензо Ганту Оолонга, – объявил Веззир, не сумев скрыть торжества в голосе. – Бывший Государственный инженер. Обвиняется в заговоре, неповиновении, воровстве, сокрытии секретной информации и государственной измене.

В толпе раздались вопли ярости и презрения, и вокруг заключенного приземлились несколько гнилых фруктов и овощей. Элензо Оолонга почти не реагировал на происходящее, непонимающе глядя на заплесневелую капусту, лопнувшую между его босыми ногами.

Скрепя сердце, Гриза сдерживалась, чтобы не обругать тех, кто освистывал ее отца. И речи быть не могло о том, чтобы обнаружить себя сейчас: скрытность имела решающее значение.

Зрители затаили дыхание, когда вперед вывели второго обвиняемого. Паучиху лишили кожаных доспехов и бесчисленного оружия, и одели просто в рваную и сильно запачканную холщовую тунику. Ее механическая полумаска была сорвана, обнажив следы страшного ожога. Вся левая сторона лица, от линии корней волос до основания шеи, напоминала расплавленный воск. В окружении морщинистой белесой плоти ее молочный, мертвый глаз, казалось, светился такой же яростью, что и правый – черный и зловещий. Стреноженная, избитая и молчаливая, эта толстуха могла бы показаться удрученной, жалкой, побежденной... но ничего подобного. От нее исходила аура мрачного величия, которая держала двух сопровождавших ее стражников на почтительном расстоянии.

– Паучиха, глава преступности Селумбра! – прорычал Веззир. – Обвиняется в преступном сговоре, преднамеренном убийстве, душегубстве, краже, грабеже, скупке краденого, контрабанде, поджоге, укрывательстве и защите беглецов, разыскиваемых законом, похищении людей, заговоре и государственной измене!

Насмешки и ругань оказались не такими бурными, как будто часть жителей Селумбра не решалась освистывать массивную воровку. Веззир пожал плечами: толпа скоро переменит свое отношение.

Затем на сцену вывели невысокую светловолосую женщину. Ее лицо и руки покрывали бесчисленные желтые, черные и фиолетовые синяки, а сама она так сильно сгорбилась, что казалась переломившейся надвое. Растрепанная и подавленная, она шла словно призрак. Ее грубо вели два офицера Медной стражи, мужчина и женщина, чьи взгляды были полны ненависти и презрения.

– Кэс Азекка Лифф, бывший сержант Медной стражи! – продолжал волшебник. – Лишена звания в связи с обвинением в неисполнении воинского долга, краже и сокрытии секретной информации, преднамеренном убийстве, преступном сговоре и государственной измене!

Верховный Эзотерик позволил себе удовлетворенную паузу, когда свист и насмешки резко усилились. Предательство офицера Медной стражи вновь разожгло ярость и злобу публики, и на запуганную маленькую женщину посыпался дождь заплесневелой репы.

Это благодаря Кэс Лифф удалось провести гигантский рейд, которая очистил Селумбр почти от всей преступной фауны. Тайная полиция быстро вычислила крота, которого Паучиха внедрила в полицию, организовала его арест и провела жесткий допрос. Кэс Лифф пыталась молчать, но Верховный Эзотерик знал, что все в конце концов всё рассказывают.