Текст книги "Шестеренки и заклинания (ЛП)"

Автор книги: Адриен Тома

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

– Квинт! – воскликнул Сирус, сердце которого так и выпрыгивало из груди от передающейся ему физической боли фамильяра.

– Остановитесь! – заклинала Гриза. – Вы его сейчас убьете!

– Поверь, я сожалею, что все так вышло, – вздохнул Иосефир. – Но такова цена верности Империи.

Огромный белый ворон вдруг вонзил клюв в глаз Квинта, и тот издал душераздирающий вопль. Сирус упал на колени, крича от боли, уткнувшись лицом в руки. Гриза задохнулась от ужаса. Иосефир приказал своему ворону убить Квинта, чтобы лишить Сируса его магии!

– Мэтр Иосефир, остановитесь! – взмолилась Гриза. – Прошу вас, оставьте его в покое!

– Конечно, не оставлю. А что вы думали, барышня Оолонга? Что ваша маленькая эскапада останется без последствий? Мне искренне жаль, но у меня нет выбора: вы должны быть схвачены. Таковы приказы нашей высокочтимой импера...

БАБАХ!

Старик резко отлетел назад с закатившимися глазами, и рухнул в кресло, как тряпичная кукла.

В руках Гризы дымился пистолет. Она не дрогнула, доставая пистолет из сумки и направляя его на директора Академии. Она не раздумывала, не анализировала, не принимала во внимание всех деталей ситуации, как это делала обычно. Да ей этого и не требовалось. Она прицелилась. И выстрелила.

Смоляная пуля попала примарху Иосефиру прямо в голову, оставив между глаз внушительный кроваво-фиолетовый след.

Старый маг не погиб, судя по тому, что его фамильяр был еще жив. Однако магическая связь работала в обе стороны: его фамильяр-ворон разделил жестокую боль, которую испытывал его хозяин, и рискованно зашатался. Квинт, несмотря на то, что из его глазницы капала кровь, а шерсть превратилась в клочья, ухватился за эту возможность и яростно сомкнул клыки на крыле пернатого. Раздался тошнотворный звук ломающихся костей, и птица издала жуткий крик боли.

Толстый рыжий кот мотал ворона во все стороны, разбрасывая перья по комнате, а затем отпустил его. Ошеломленный, ощипанный и перепачканный кровью фамильяр Иосефира с жалобным писком попятился и укрылся под кроватью примарха. Квинт сделал шаг вперед, чтобы погнаться за ним, но потеря крови взяла свое, и он рухнул.

Со сжимающимся от боли сердцем Гриза уронила пистолет в свою сумку и бросилась подхватывать бессознательного кота на руки. Сирус, дрожа всем телом, поднялся на ноги и в недоумении уставился на окровавленное тело своего фамильяра.

– Уходим отсюда, – пробормотал он сдавленным голосом.

Глава 21

Изысканная мантия из плотной блестящей ткани, напоминающей змеиную кожу, лениво скользила по плиткам дворцовых полов вслед за Верховным эзотериком Веззиром. Одеяние было немного великовато: оно обвисало с плеч и широко расползалось по полу у ног, но маг совершенно не желал его переделывать. Изумрудно-зеленая мантия, украшенная драгоценными камнями и замысловатой вышивкой золотыми нитями, была символом. Символом его положения, но также и утоленного честолюбия, жажды победы, жажды возвышения, которая преследовала его с самого детства. Она доказывала, что ему удалось, вопреки всем ожиданиям, достичь ранга Верховного эзотерика. Он облачился в наряд предшественника, который его отверг, но которого, тем не менее, он сменил.

В глубокой задумчивости сей высокопоставленный сановник Империи отстраненно шествовал вдоль коридоров Императорского дворца, бессистемно сворачивая на разветвлениях. Оказавшись перед дверью апартаментов императрицы Сарензии, он чуть не удивился сам. Действительно ли он намеревался потревожить государыню, или же шаги сами привели его сюда чисто рефлекторно?

Веззир так долго лавировал среди интриг имперской политики, что порой принимал наилучшее решение не задумываясь, руководствуясь лишь опытом десятилетий. В конце концов, Сарензия порой была невосприимчива к неожиданностям и с трудом реагировала на них должным образом: возможно, было бы разумнее дать ей запас времени до публичного оглашения...

Доверясь своим инстинктам, могущественнейший волшебник Империи поднял тонкую руку и дважды резко стукнул по резной деревянной панели. Дверь открылась, и на пороге показалось старая иссохшая черносливина, некогда служившая лицом императорскому камергеру. Служитель приветствовал его презрительной усмешкой.

– О ком объявить? – спросил он с ледяной вежливостью.

Маг сжал кулаки. Дворецкий был почти так же стар, что и дворцовая мебель. Его волосы уже поседели, когда Веззир пятнадцатилетним учеником поступил на службу к Верховному эзотерику Меццоклу, и он уже был хранителем императорских апартаментов, когда Веззир занял место своего учителя.

Этих двоих разделяла прочная неприязнь. Камергер считал Верховного эзотерика узурпатором, который занялся подковерными интригами, чтобы получить то, что следовало отдать кому-то более достойному. Верховный эзотерик считал камергера пережитком другой эпохи, уступкой, на которую пришлось пойти Сарензии, чтобы не конфликтовать с жестким дворцовым этикетом.

– Вы прекрасно это знаете, консьерж, – сухо ответил Веззир.

– Простите, что поправляю вас, мессир, – нахмурился старик, – но мой точный титул – «старший камергер на исключительной службе Его Императорского Величества».

– Я так и сказал, – отрубил волшебник. – Только более сжато. А теперь перестаньте тратить мое время и объявите обо мне. Мне нужно обсудить государственные дела с Ее Высочеством, и у меня нет времени на ваши кривляния.

Прежде чем камергер успел собраться со своим невеликим мужеством и дать отпор, появился фамильяр Веззира – голубоватый филин-сипуха – и забил крыльями у самого его сморщенного лица. Дворецкий испустил вопль ужаса и отступил.

– Его... Его Превосходительство Верховный Эзотерик Веззир де Акколино! – срывающимся голосом объявил камергер.

Волшебник устремился в апартаменты, не взглянув на швейцара.

– И его фамильяр, филин Иросиас, – подло добавила старая черносливина.

Из дверного проема донесся строгий голос императрицы Сарензии:

– О нет! Оставьте свою птицу снаружи, Веззир! Мы не хотим, чтобы это мерзкое существо снова загадило пометом наши ковры!

Все при дворе знали, что Верховный Эзотерик не любит, когда его отделяют от Иросиаса более чем несколько метров, даже если их магическая связь выдерживает это расстояние. Камергер об этом отвращении знал и последние несколько десятилетий коварно убеждал императрицу, что во всей попорченной или испачканной дворцовой обстановке виновны острые когти и помет Иросиаса. Несмотря на уверения Веззира, что его питомец знает, как себя вести, у Сарензии появилось инстинктивное недоверие к большой синей сове.

Маг бросил взгляд на камергера, который невозмутимо встал рядом.

Сдержав разочарованный вздох, Веззир отослал Иросиаса, который приземлился на буфет у входа в апартаменты.

Верховный эзотерик чуть неуверенной походкой – на полу раскинулось так много ковров, что он казался бугристым, – прошел через прихожую и попал в огромную круглую гостиную с белыми стенами и черной деревянной мебелью. Какую свободную плоскость ни возьми – на ней стояли дорогие островные вазы голубой эмали с огромными букетами свежих многокрасочных цветов, источавших пьянящий аромат.

Императрица растянулась на черной бархатной кушетке. Она, как обычно, была в одиночестве: ей была противна сама идея фрейлин, и она не выносила, если вокруг нее суетились горничные или камердинеры, когда она находилась в комнате. Камергеру единственному из слуг разрешалось входить в ее апартаменты, когда она там находилась, и даже ему приходилось соблюдать невероятную осторожность, чтобы не потревожить ее.

Когда Веззир вошел в комнату, Сарензия никак не отреагировала. Она глядела в пространство и сосала пастилку из медузы.

– Ваше Высочество, – пробормотал волшебник, кланяясь.

Сарензия продолжала сосать сладость, уставившись в пустоту, невозмутимо предаваясь собственным мыслям. Веззир не обиделся: он усвоил, что ничто не может нарушить задумчивости императрицы, если она сама этого не пожелает. И ожидать было невозможно от Сарензии, чтобы она сосредоточилась на каком-то предмете или посетителе, пока она не насладилась своим излюбленным отстранением от реальности.

Как и всякий раз при встрече с ней, волшебника поразили исходящие от нее ощущения грациозности и бесхитростности. В свои почти шестьдесят лет правительница Микеи все еще отличалась тем орлиным профилем, что отчеканили на монетах с ее изображением еще сорок лет назад. У нее был прямой нос, высокие скулы и надменная осанка. На матовой коже ее лба и в уголках глаз залегли задумчивые морщинки, в ее иссиня-черные волосы закралось несколько серебряных нитей, но все это не могло умалить благородства ее черт. Только большие, мерцающие голубые глаза выдавали ее мягкую наивность. Политические враги Сарензии полагали их пустыми, но Веззир знал, что они просто прикованы к иной реальности.

Императрица была видной женщиной не только в политическом плане, но и физически: она возвышалась над Веззиром почти на целую голову. Стройная и атлетически сложенная, сдержанная и величавая, она совсем не походила на ту крикливую и пропитую груду плоти, какой был ее отцом, Иссиусом IV. Каждое утро она вставала на рассвете и час скакала на своей любимой лошади, прежде чем приступать к делам Империи. Она избегала светских мероприятий, словно чумы, и настолько презирала угодничество и лесть, что придворные в ее правление превратились в зоологически исчезающий вид. Импульсивная, мечтательная, простая и доступная, Сарензия блистала на всю Империю: народ обожал ее, какие бы решения ни принимало ее правительство. Даже самые непопулярные меры в итоге принимались, ведь императрица могла действовать только в интересах своего народа. Если микейцы облагались новым налогом или принимался закон, который на первый взгляд казался несправедливым, это, конечно же, происходило потому, что они не понимали его истинной цели – в отличие от Сарензии. Императрица могла действовать только во благо Империи.

Так и было: об этом заботился Веззир. Технически все решения, касающиеся управления Империей принимал Верховный эзотерик: он перестал беспокоить Сарензию рутинными делами, считая, что время монарха слишком ценно, чтобы тратить его подобным образом. Он действовал из лучших побуждений: каждое его решение служило плану, направленному исключительно на укрепление превосходства Микейской империи, как того и желала Сарензия.

Он всегда был подле нее. Всегда. С того момента, как оба они подобрали оставшиеся после предшественников бразды правления, императрица и верховный эзотерик вместе работали над укреплением могущества империи. Веззир посвятил свою жизнь этой женщине. Он провел сорок пять лет, работая и светлым днем и темной ночью, чтобы преподнести своей императрице крепкое и могущественное государство. Он принял бесчисленное множество трудных решений, чтобы те, которые он позволил ей принять, были легче. И никогда не жалел об этом. Он жил Сарензией и ради Сарензии.

Однажды – быть может – и она так же взглянет на него.

Государыня внезапно разгрызла медузную пастилку, парой движений челюсти превратила ее в порошок и проглотила. И только после этого повернулась к своему советнику.

– Веззир, дорогой мой! – воскликнула она, отметив его присутствие. – Прошу вас, присаживайтесь.

Верховный эзотерик поблагодарил ее и сел в мягкое кресло лицом к кушетке.

– Не в вашем обычае посещать наши апартаменты так поздно, друг мой, – забеспокоилась императрица. – Мы надеемся, что все в порядке.

Его охватила счастливая дрожь – как и всякий раз, когда на него падал взгляд императрицы.

– Я располагаю важной информацией, Ваше Величество, – объявил эзотерик.

– Правда? Должно быть, это чрезвычайно захватывающие новости, раз вы принесли их нам в такой час ночи!

– Я приношу свои искренние извинения, если нарушил ваш распорядок дня, Ваше Величество. Но речь идет о... весьма специальной миссии, которую вы мне поручили.

– Смеем ли мы надеяться на хорошие новости? – спросила Сарензия.

– На превосходные, Ваше Величество.

– Неужели Иосефир наконец-то добился конкретного результата?

– Нет, Ваше Величество, – пробормотал Веззир, пытаясь скрыть свое разочарование. – Примарх Иосефир не добился ничего достойного упоминания.

– Неужели? Как удивительно! Иосефир так умело все улаживает... И он такой умный!

Верховный Эзотерик стиснул руки на подлокотниках своего кресла. Иосефир был неистребимым чирьем в его заднице; Сарензия поставила Иосефира в первые годы своего правления, и она ни за что не хотела его сменять, несмотря на множество гораздо более молодых и эффективных кандидатур, которые предлагал ей Веззир. Иосефир, конечно, был предан Империи, но к тому же ужасно зануден, подвергая сомнению любую имперскую директиву, доходившую до Селумбра.

Он поэтапно ввел новый налог на восстановление Островов, но так, чтобы не придушить беднейших из селумбрийцев, и компенсировал это тем, что брал больше с самых богатых людей и предприятий. Он использовал треть бюджета, отведенного Академии на исследования и разработки, для ремонта и очистки части городской канализации, оправдав расходы «полевым проектом» для учащихся-технологов пятого и шестого курсов. Он сохранил в учебной программе эзотериков раздел магического целительства, несмотря на советы двора полностью упразднить эту дисциплину, заменив ее более дешевой современной хирургией. Он даже отложил несколько безотлагательных проектов, назвав их «не приоритетными для Селумбра».

И никогда и ни в чем Сарензия его не упрекала. Вооруженный поддержкой императрицы, Иосефир всегда умудрялся обходить приказы. У Веззира, чьи планы перекраивались из-за чуткого отношения старого примарха к народу, это вызывало невероятную изжогу .

«Народ», – внутренне сплюнул Веззир. Народ годится только для того, чтобы служить, подчиняться приказам и делать то, что ему говорят! А Иосефир был глупцом, слабаком, который отказывался принимать трудные, но необходимые меры!

– Итак, если это был не милый Иосефир, то кто же совершил это чудо? – спросила Сарензия.

– Я, Ваше Величество.

– Вы?

Ее брови домиком и сомневающийся взгляд несколько оскорбили Веззира. Да, он! Конечно, он! Разве не он всегда все делал для нее? Разве не он исполнял все ее желания, даже те, которые она вообще не высказывала?

– Да, Ваше Величество, – твердо ответил он. – Мои информаторы сообщили мне, что сегодня ночью все будет завершено как в Селумбре, так и в Веремизе. Завтра утром мы одержим победу.

Сарензия на кушетке медленно села, ее глаза расширились.

– Вы уверены?

– Да, – подтвердил Верховный Эзотерик. – Завтра Империя избавится от всех своих предателей.

Сарензия блаженно улыбнулась, и Веззир понял, что сделал правильный выбор, придя и рассказав ей о своем успехе наедине. Так он ни с кем не делился этой улыбкой: она принадлежала ему и только ему.

– Безгранично благодарна, друг мой, – кивнула Сарензия. – Теперь ничто не помешает вашим... нашим планам.

Веззир кивнул и поднялся на ноги, наслаждаясь лучезарной улыбкой своей государыни.

Внезапно его сердце сковало ледяной дрожью, а в голове пронеслась ужасающая мысль. Что, если он ошибся? Что, если что-то пойдет не так? Он видел не раз, как случайность и неудачи сводили на нет тщательно подготовленные действия... Не зашел ли он слишком далеко? Сможет ли он пережить превращение лучезарной улыбки в гримасу разочарования? Возможно, ему все же стоило подождать до следующего дня, чтобы объявить о своем успехе...

Еще один взгляд на восхищенное выражение лица Сарензии развеял его сомнения.

Все было приведено в движение. Больше ничто не могло пойти не так.

Глава 22

У Сируса сохранилось достаточно присутствия духа, чтобы подобрать сумку с украденной добычей, которую он оставил у двери примарха. Спотыкаясь, подростки спустились по лестнице центрального здания, пересекли внутренний двор и добрались до хозяйственных коридоров Академии. Квинт, приютившийся в объятиях Гризы, казалось, литрами терял кровь, перепачкавшую одежду девочки. Сирус продолжал бормотать исцеляющие заклинания, чтобы затворить раны и остановить кровотечение. Но он не осмеливался слишком сильно черпать неустойчивую магию своего фамильяра, опасаясь ухудшить его состояние. К несчастью, это значительно ослабляло его заклинания: с каждым сотрясением от шагов Гризы раны вновь открывались и кровоточили.

Охваченный тоской Сирус чувствовал, как дает все больше и больше перебоев сердце рыжего кота.

– Не покидай меня, Квинт, – шептал волшебник охрипшим от волнения голосом. – Оставайся со мной... еще чуть-чуть, пока Вестор Вакс не поставит тебя на ноги...

Кот не подавал признаков, что слышит его, и они ускорили шаг. Наконец подростки достигли служебной двери, через которую входили, и покинули Академию.

Снаружи все было тихо. Полная луна окрасила ночь призрачным серебристым сиянием, открывая взору пустые проспекты вокруг. Вестора Вакса и Густава нигде не было видно. «Это неправильно», – размышляла Гриза. «Это не по плану.»

Им следовало находиться там. Их арестовали? Что-то заставило их бежать?

Подростки обшарили окрестности в поисках некроманта и автомата. Может быть, они укрылись под крыльцом, в тупике или в укромной подвороте, чтобы не попасться на глаза патрулю?

Прошла почти минута, а вокруг ничто даже не пошевелилось. Сколько они ни щурились и ни свистели втихомолку, ничего не помогало: их сообщники действительно покинули это место.

Они не могли оставаться здесь, сдавшись на милость первого попавшегося патруля Медной стражи. Не обменявшись ни словом, они стремглав пересекли обеспеченный район, не останавливаясь, не раздумывая, как можно быстрее направляясь к Сетям, к Логову, к Вестору Ваксу и Сяоми, к меньшим магам, колдунам и костоправам, которые, возможно, смогут склеить воедино плоть истерзанного кота.

От чувства вины у Гризы перехватывало горло. Квинт оказался в таком состоянии елинственно потому, что она решила, будто примарх Иосефир сможет им помочь. А почему? Потому, что он был другом ее отца, а значит, не мог быть плохим. Ее захлестнула волна отчаяния: как она могла быть так наивна?

Когда Сирус предположил, что Иосефир пособлял их четверым похитителям, она рассмеялась ему в лицо. И стоило ему отвернуться, как она поспешила солгать ему, предать его доверие, броситься в львиное логово, лишь бы доказать, что была права!

И ошибалась.

Она безусловно ошибалась.

Ей всегда говорили, что она умна, интуитивна, талантлива, смышленее среднего человека, и она поверила в это, поверила во все эти благоглупости и пустые комплименты, слепо поверила в то, что раз она такая толковая, то обязательно окажется права!

«И вот результат», – думала она, глядя на окровавленную морду кота, прильнувшего к ее руке.

– Останься с нами, Квинт, – пробормотала она, целуя влажный от крови мех. – Мне жаль, так жаль... Мы найдем целителя, который быстро вылечит тебя, вот увидишь... Еще немного усилий, и я обещаю, что все будет хорошо...

Если по ее вине фамильяр погибнет, она себе этого никогда не простит. А Сирус... Она предпочитала даже не думать об этом.

По мере того, как широкие проспекты и роскошные особняки исчезали, сменяясь лачугами и темными переулками, технологиню охватило странное, смутное чувство. Она ощущала какую-то аномалию, недостаток чего-то в пейзаже, пустоту, и не смогла бы ткнуть пальцем, чего именно. Но ей было не до размышлений: все, что имело значение, – это спасение Квинта.

Когда они с Сирусом наконец добрались до окраины Сетей, их ожидал крупный сюрприз. Дойдя до начала улицы, обозначавшей границу нищенского района, они обнаружили, что проехать ею невозможно: поперек дороги встало несколько бронированных автоколясок.

Сети в испуге проснулись: изо всех окон лилось оранжевое свечение свечей и масляных ламп. Голубой рассеянный свет от немногочисленных арканиумных уличных фонарей был перекрыт сиянием внушительных механических фар, установленных на крышах других автоколясок, которые мощными белыми лучами водили вдоль изъеденных проказой строений района, заставляя все недостатки исчезнуть в их слепящем свете.

Гризе припомнилось ощущение пустоты, которое она испытала, когда они пересекали Селумбр, и она вдруг поняла, чего не хватало в этом пейзаже: Медной стражи. За все время, пока они мчались по улицам города, они ни разу не свернули, потому что не повстречались ни с одним стражником.

Причина оказалась проста: они все были там.

Мятежный квартал патрулировался целым полком дозорных, бок о бок людьми и автоматами. Некоторые из них, похоже, занимались тем, что не позволяли людям выйти на улицу, в то время как другие группы выламывали двери домов и врывались внутрь, чтобы через несколько мгновений вытолкать оттуда перед собой нескольких закованных в наручники людей, которые кричали и сопротивлялись.

Чуть дальше две шеренги офицеров образовали кордон безопасности вокруг входа в катакомбы, из которых тянулись непрерывной вереницей воры, нищие, вольные автоматы и ревокаторы. Как только они выходили из канализации, их запястья и лодыжки сковывали тяжелыми цепями, и уводили их, двигающихся мелкими нелепыми шагами, теряющих на каждом шагу равновесие, к тюремным автоколяскам.

В цепочке заключенных Гриза с замиранием сердца узнала Либера. Молодой огненноволосый красавец старался держаться храбро и даже стал напевать первый куплет революционной песни. Констебль тут же заставил его замолчать, ударив в живот. Либер согнулся вдвое, задыхаясь, и сплюнул немного крови. Механистке пришлось прикусить губу, чтобы не вскрикнуть.

Мгновением позже из канализации появилась Сяоми в окружении группы меньших магов. Их конвоировала к автоколяске целая когорта Государственных эзотериков в фиолетовых мундирах, специально откомандированных из имперской армии для очистки Сетей от адептов Темных искусств. Кожу большинства пленников покрывали черные полосы – результат заклинаний, которые пришлось пустить в ход против них имперским магам. Сяоми брела оборванная и растрепанная, а ее левый глаз украшал внушительный фиолетовый синяк. Она, похоже, не могла толком идти сама: ее безжалостно волокли за собой двое эзотериков, шедших по бокам от нее. Голова ее слегка болталась  на ходу, а изо рта потихоньку текла слюна, как будто с размаху оглоушили заклинанием дезориентации.

Гриза почувствовала, как рядом с ней напрягся Сирус.

Внезапно один из автоматов Стража развернулся в их сторону. Сердце у Гризы так и подпрыгнуло, она схватила Сируса за руку, повернулась и побежала в переулки. За их спинами раздавались тревожные крики, а по булыжникам застучали шаги преследующих их стражников.

Несмотря на ужас, леденящий живот, механистка вспомнила то, что успела узнать об этом районе, и тащила Сируса за собой, пока не добралась до массивных зарослей ежевики, заполонивших бóльшую часть глухого переулка.

– Сюда! – выдохнула она, подталкивая волшебника вперед. – Быстрее!

Сирус и Гриза осторожно скользнули за колючие лианы, скрывавшие узкое отверстие в стене. Они оказались в небольшом грязном дворике с утоптанной землей и остатками битой плитки, окаймленном высоким забором, который изъел колючий плющ, с ржавыми воротами, едва различимыми под зарослями.

– Откуда ты знаешь об этом месте? – ошеломленно пробормотал Сирус.

– Мне его Либер показывал. Он сказал, что это одно из лучших убежищ в Сетях, но теперь им мало кто пользуется. Слишком опасно.

Действительно, в центре двора возвышалось внушающее опасения каменное строение, высокое и сужающееся, с остроконечной крышей. Это была старая часовая башня Сетей, за которой власти Селумбра давно забросили следить.

Внушительные механические часы давно исчезли, их медные и бронзовые детали разграбили несколько поколений мародеров, а здание, на котором они когда-то высились, казалось, вот-вот развалится. Несколько участков стены уже рухнули, обнажив необычный остов из ржавых балок. Во дворе громоздились груды кирпичных осколков. Либер был прав: это опасное место, способное обвалиться в любой момент.

Однако сегодняшнюю ночь оно должно было выстоять.

Гриза и Сирус толкнули разбухшую от сырости дверь и вошли в древнее здание.

Гриза сразу же заметила в углу комнаты кипу выцветших газет. Она осторожно положила туда бессознательного фамильяра. Сирус наложил еще несколько исцеляющих заклинаний, надеясь, что на этот раз неподвижность кота не позволит ранам открыться вновь.

– Я... я больше ничего не могу сделать, – пробормотал он, задыхаясь. – Я... я не знаю, что... мне...

Юный волшебник выглядел совершенно потерянным. Гриза еще не видела его таким растерянным, и у нее сжалось сердце. Она попыталась заставить его думать о чем-нибудь другом, чтобы хоть ненадолго отвлечься от волнения за своего фамильяра.

– Я не видела Паучихи в цепочке заключенных, выводимых из канализации, – сказала она. – А ты?

Сирус хлопнул ресницами и сглотнул, приходя в какое-то подобие осмысленности.

– Я тоже, – пробормотал он. – Надеюсь... надеюсь, она сбежала.

– С вершины часов должен открываться хороший обзор окрестностей, – предложила Гриза. – Если отодвинуть доски, закрывающие место, где раньше стояли часы, можно увидеть Виселичную площадь, улицу Черной Бухты и Туманный переулок, а заодно пустырь в Кардинальском тупике.

– Четыре входа в канализацию, – согласился Сирус. – Хорошая мысль. Идем.

Подростки осторожно поднялись по шатким ступенькам заброшенной башни и повозились с почерневшими деревянными досками, закрывавшими огромное круглое отверстие, в котором некогда находился циферблат часов.

Виселичную площадь и Туманный переулок почти полностью скрывала дымная завеса. Они лишь различали несколько размытых силуэтов, не в силах определить, были ли это патрули стражников, или воры, совершающие побег, или новая вереница заключенных, которых вели к бронеавтоколяскам. С другой стороны, хорошо просматривался тупик Черной Бухты. В дальнем конце его стоял заброшенный дом, через подвал которого они впервые попали в логово Паучихи.

Сердце у Гризы упало: тупик кишел стражниками, дверь в заброшенный дом была выбита, и еще одна шеренга хмурых заключенных двигалась навстречу своим камерам.

– О нет! – прошептал Сирус. – Смотри!

Механистка перевела взгляд на заросший колючками пустырь прямо под старой часовой башней и почувствовала, как замерло в ее груди дыхание. Из катакомб только что вышла Паучиха на прицеле у целой роты стражников. Лицо грузной воровки распухло, а несколько трубок в полумаске были вырваны, и по широким плечам разливалась фиолетово-серебристая жидкость. Но самым отвратительным было не это: людьми, которые только что вывели ее из логова, были не кто иные, как...

– Агенты Тайной полиции! – выдохнула Гриза. – Они пришли освобождать Брена Баликста!

– По-моему, все гораздо хуже, – проворчал Сирус. – У меня такое впечатление, что они поздравляют друг друга, как будто... как будто им что-то удалось.

Механистка подняла брови. В самом деле, Бас одобрительно положил руку Брену Баликсту на плечо, а Акцент и Вата широко улыбались. На лице бывшего заключенного, между тем, читалось не облегчение пленника, кого только что освободили, а высокомерное самодовольство человека, который только что блестяще справился с заданием.

– Ты думаешь, что... что они планировали, что Кэс захватит одного из них?

– Они устроили для нее ловушку, – согласился Сирус. – Баликст позволил себя захватить.

– Зачем бы ему это делать? – пробормотала Гриза, сбитая с толку.

Сирус приложил палец к губам и указал на разворачивающуюся перед ними сцену. Брен Баликст громко и весело разговаривал со своими товарищами: прислушавшись, они, возможно, уловили бы несколько слов.

Гриза внимательно прислушалась. Она уловила не все, но высокий худой агент, похоже, хвастался, что сбежал из камеры, в которую его бросила Паучиха, меньше чем за десять минут. По всей видимости, он провел все время своего предполагаемого плена, исследуя катакомбы, обезвреживая ловушки и передавая кодом информацию своим спутникам через канализационные люки, затем возвращаясь и запираясь, лишь только кто-то приходил убедиться, что он все еще под замком. Трое его спутников готовили штурм, руководя масштабной операцией по захвату.

Брен Баликст громко разговаривал и расхаживал туда-сюда, явно гордясь собою сверх всякой меры, что приводило Гризу в ярость.

– Ах ты, мерзкий ублюдок! – прорычала она.

– Они еще опаснее, чем мы думали, – пробормотал Сирус. – Они не остановятся ни перед чем, даже перед тем, чтобы попасть в плен и терпеть от врагов мучения, если это послужит их целям!

– Но мы снова от них сбежали, – яростно ответила Гриза. – В третий раз подряд.

– Это верно, – признал волшебник. – Наверное, надеялись поймать нас попутно. В такой массе заключенных и с пособничеством их агентов в Медной страже никто бы не заметил, если бы они посадили нас в отдельную автоколяску и ускользнули...

– Надеюсь, они взбесятся от ярости, когда поймут, что нас среди пленных нет, – проворчала Гриза. – А они... Что... Что все это значит?! – внезапно ахнула она. – Ой нет, какие идиоты, они же не собрались...

На пустыре только что появились Вестор Вакс и Густав. Волосы некроманта растрепались, черная мантия была разорвана, но кровь, заливавшая лицо, похоже, принадлежала не ему.

Что касается огромного автомата, то он, судя по его металлическим кулакам, покрытым багровыми пятнами, твердо сопротивлялся аресту. А при виде пулевых отверстий в его руках и хромоте, с которой он двигался вперед, становилось понятно, что полиция приложила для этого ареста немалые усилия.

Колдун и автомат решительно направились к Паучихе, намереваясь освободить ее. Двое стражников открыли по ним огонь, но Вестор Вакс бросился за Густава, и пули рикошетом отскочили от усиленного нагрудника автомата. Одна даже попала в бедро полицейскому, который с криком упал на землю. Три автомата Стражи встали между ними и их целью, но Густав отмахнулся от них, словно от тряпичных кукол.

Вмешавшимся в дело стражникам-людям повезло не больше: одним заклинанием Вестор Вакс отправил их в полет, словно они ничего не весили. Другое боевое устройство, вероятно, более новой модели, сопротивлялось Густаву добрых десять секунд, прежде чем рухнуло наземь, отброшенное кулаком механического гиганта. Другие попытались обойти невероятный дуэт, но им это не удалось: Вестор Вакс призвал мощное заклинание, от которого под ногами стражников разверзлись зевы черного пламени, и им пришлось отпрыгнуть назад, чтобы не сгореть заживо.

Казалось, ничто не могло остановить наступление мага и автомата. На мгновение Гризе поверилось, что они сумеют освободить Паучиху.

Но тут она заметила черноватые полосы на шее и плечах золотого автомата и блестящие шестеренки, горстями сыпавшиеся из огромной дыры в боку, отчего тот хромал. Какие-то из атак стражников оказались успешными, поняла она, и сердце ее сжалось. Что касается Вестора Вакса, то теперь она могла различить крупные бисеринки пота, стекающие по его осунувшемуся лицу. Его зеленый змей, Эсус, жалко висел у него на плече, слишком слабый, чтобы даже поднять голову. Колдун израсходовал почти все свои запасы магии.