Текст книги "Игра Канарейки (СИ)"
Автор книги: Solongoy
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)
Канарейка попыталась помочь Геральту, показать, кто такой торговец зеркалами на самом деле, что он знает то, что было известно только мертвецам. Что он может дать человеку бессмертие.
Нет, она хотела показать это не ведьмаку.
Себе.
Какова же была цена для Ольгерда за столь дорогое желание? Что ему случилось пережить? Каково это – жить и знать, что тебе не навредит ничто, что в схватке ведьмак может отрубить тебе голову, а ты – просто потянуться за ней и вернуть на место? Говорить, смеяться. А голова твоя только что болталась за спиной на тонкой ниточке сухожилий.
Канарейке стоило признаться себе, что ей просто страшно. Что она боится Гюнтера О’Дима, торговца зеркалами. Что он может запросить у неё слишком большую цену. Что цену эту она не сможет оплатить.
– Мне нужно ехать, – выдавила Канарейка. Она взяла лютню и книги, отданные ей фон Эвереком, медленно зашагала к воротам.
Наконец рассвело. Тёплый розово-оранжевый свет падал под ноги Канарейке, а холодный утренний воздух бодрил. Босиком она шагала по просёлочной дороге и пыталась отвлечься от мыслей об Ольгерде и Гюнтере. В голову пришла детская песенка, которую Канарейка уже и не помнила, где и когда услышала. Эльфка шла и тихо напевала слова:
Ликом пригож, а речами умилен,
Только в глазах стоит холод могильный.
Он даст тебе успех и достаток,
Щедро одарит и сребром, и златом.
Только не даром так добр он к людям:
Время придёт, по счетам платить будем.
Сокровища в раз тебе будут постылы –
Навек в кандалы тебя заключил он.
На обочине дороги мелькнул Гюнтер О’Дим, Канарейка испуганно метнулась в сторону и чуть не попала под копыта лошади. Кобыла заржала, встала на дыбы, эльфка ловко отскочила в сторону, чуть не выронив лютню.
– Зараза! – выругался ведьмак. Он одним быстрым прыжком спешился, подскочил к Канарейке. Та встала в земли, небрежно отряхнула колени.
– То есть я настолько тебе надоела? – весело спросила эльфка.
– Ты тоже бессмертная что ли, под лошадь бросаешься?
Канарейка нахмурилась, ответила абсолютно серьёзно:
– Надеюсь, что нет.
Геральту пора бы перестать удивляться внезапным переменам в настроении самой опасной эльфки Оксенфурта, но сейчас он не понял её слов. Канарейка заметила это и наигранно рассмеялась:
– Думаю, не самое приятное чувство, когда ведьмак отсекает тебе голову.
Геральту вдруг стало неудобно от того, что у него этой ночью был шанс совершить убийство просто потому, что он был в ярости. Потому что к Ольгерду фон Эвереку он испытывал личную неприязнь.
– Ты собираешься идти до Оксенфурта в таком виде?
– Каком? – на этот раз Канарейка совершенно искренне улыбнулась. – Я всего лишь босая. Когда отказываешься от политических убийств, и не в таком виде приходится выбираться из разных интересных мест.
– Садись на лошадь. – Ведьмак сказал это тоном, не терпящим вопросов и препирательств. Канарейка приладила к седлу лютню, сложила книги в седельную сумку и не без удовольствия запрыгнула в седло.
– А ты как?
– Пешком.
– Нет, – отрезала Канарейка, копируя недавний тон ведьмака. – Садись передо мной, тут места полно.
– Лошадь загоним, – проворчал Геральт.
Канарейка ехидно улыбнулась, протянула:
– Да не волнуйся, чародейка твоя не узнает.
– Она если захочет, и не такое узнает, – пробурчал Геральт, но всё-таки сел на лошадь перед Канарейкой. Плотва будто бы и не заметила, что на ней два седока вместо одного – бедняжке часто приходилось таскать на себе переполненные сумы с едой и доспехами.
– Ненавижу, когда все вокруг в курсе моей личной жизни, – буркнул ведьмак.
– А я очень люблю песню Присциллы, она такая… Светлая, что ли.
Геральт легонько ударил Плотву пятками по бокам, та неспешно затрусила по дороге.
Канарейку стало клонить в сон, она приникла к спине ведьмака. Тот ничего не сказал, значит, против не был. Куртка Геральта пахла сырой землёй и запёкшейся кровью.
– Как ты думаешь, – начала говорить эльфка, чтобы не провалиться в сон. Она попыталась сдержать зевок, но получилось плохо. – Просить бессмертия – эгоистично?
Ведьмак хмыкнул.
– Думаю, что намного эгоистичнее просить бессмертия не для себя, а для того, кого ты любишь.
– Ты шельмовски прав, – зевнула Канарейка. – Я живу всего сто сорок с хреном лет, так, даже на маленькое бессмертие не тянет…
Эльфка замолчала. Геральт не видел её лица, но чувствовал, как Канарейка сжимает ткань его куртки. Она помолчала ещё несколько секунд, прокашлялась и сказала уже каким-то не своим голосом:
– Но я уже пережила многих дорогих мне людей… и эльфов.
– Мы с тобой почти ровесники, – проговорил ведьмак. – Но я тебя понимаю.
– Ольгерд одинок, и сам в этом виноват, – мягко сказала Канарейка и расслабилась, полностью легла на спину ведьмака.
Геральт молча ругал себя за то, что опять во что-то влип, а эльфка тихо сопела и беспокойно дёргалась во сне.
Где-то недалеко щебетала и заливалась песней канарейка.
Комментарий к VII. Рассвет
Глава, в которой Ольгерда нет, но все о нём говорят.
И где наконец-то наступил рассвет.
========== VIII. Игра ==========
С любовью всё обстоит как с почечными коликами.
Пока не схватит, даже не представляешь себе, что это
такое. А когда об этом рассказывают – не веришь.
Фрингилья Виго
Приехав в Оксенфурт, Канарейка наотрез отказалась останавливаться дома у какой-то очень хорошей знакомой ведьмака. Но жить на что-то надо было, а от последнего заказа эльфка категорично отказалась: от нильфгаардца за милю несло политикой и прочими мерзостями.
Пришлось взять в долг у Геральта, который сам особо финансами не располагал, но деньги протянул строго и молчаливо, сухо поясняя, что у него уже давно висит несколько заказов, за которые ему заплатят.
Двести из трёхсот флоренов ушли на покупку новых сапог и плаща. Канарейке ещё не хватало, чтобы её стали принимать за сумасшедшую и перестали пускать в трактиры и харчевни. Пока какой-нибудь младший брат не обозлится на наследника-старшего и не решит заказать его голову эльфке, единственным заработком для неё останется пение и игра на лютне.
После пары часов сна верхом в жутко неудобной позе всё тело ломило, а спать хотелось ещё сильнее. Проблемы с деньгами Канарейка решила отодвинуть на потом, а сейчас найти себе комнату.
Завернув в ближайшую корчму с постоялым двором и бросив смутно знакомому корчмарю пару монет, эльфка упала на предложенную ей кровать в чём была. И тут же забылась сном.
Когда Канарейка проснулась, сквозь дырявые ставни на пол падали тёплые закатные лучи. Жутко хотелось есть и умыться, но в комнате не было ни еды, ни даже какого-нибудь ведра с чистой водой. Очевидно, эльфка заплатила кормчарю меньше, чем ей показалось спросонья.
Канарейка встала с кровати, лениво пригладила растрёпанные волосы рукой, взялась за ручку двери, чтобы выйти в коридор, но резко остановилась и вернулась к кровати. Достала из вещевого мешка гребень, тщательно причесалась, пытаясь прядями волос прикрыть более острые, чем нужно, эльфские уши. Канарейка выудила из одного из десятка маленьких кармашков на штанах и куртке косметический уголёк, завёрнутый в клочок пергамента. Эльфка умеренно начернила светлые брови и ресницы, а напоследок нанесла на лицо лёгкий магический крем, предназначенный скорее вселять уверенность в саму Канарейку, чем делать её привлекательнее в глазах других.
Эльфка взяла лютню и горсть флоренов, вышла в коридор. Когда она, уже наученная опытом, закрывала дверь комнаты на ключ, на Канарейку налетело какое-то пьяное тело. Она шикнула, отскочила в сторону и увидела лежащего на полу и что-то причитающего Ломонда.
– О, так ты ещё жив, – доброжелательно улыбнулась эльфка. – И даже голова до сих пор на плечах.
Канарейка протянула почти невменяемому «кабану» руку. Он ухватился за неё, потянул на себя и чуть не уронил на пол и саму эльфку.
– Милая милсдарыня… – промямлил Ломонд, наконец приняв вертикальное положение. – Твоей милостию токмо голову и ношу…
– Не моей, а ведьмачьей.
– К ногам твоим падаю! – взвыл Ломонд и правда рухнул в ноги Канарейке.
– Заканчивай и вставай, – почти смущённо сказала эльфка. Ломонд попытался послушаться и тут же снова встать, но без помощи у него не получалось, и он остался сидеть на полу.
– А что, «кабаны» здесь?
Ломонд закивал как болванчик:
– Я теперь отрабатываю. А в Оксенфурте больше негде компанией на ночь остановиться. Корчмарь что-то там должен атаману, так что мы не платим… – «Кабан» громко икнул, прикрыл рот и загоготал. – Милсдарыня Канарейка, а вам говорили, что ты убийственно красива?
Эльфка иронично приподняла одну бровь.
– Нет, такого, пожалуй, никто не говорил.
– А зря! – услышала Канарейка, уже спускаясь по лестнице.
В большом зале корчмы было людно и шумно. Среди погорельцев-«кабанов» едва ли можно было насчитать пятерых оксенфуртцев. Канарейку тут же заметила Эльза. Она приветливо, будто они были давними подружками, махнула эльфке рукой. Вокруг «кабанихи» за столом собралась большая шумная компания. Еды на столе не было – только выпивка и несколько тонких ломтей сала.
Канарейка подошла к тумбе, за которой корчмарь с преувеличенным усердием натирал тряпкой деревянную миску.
– Сколько я утром заплатила? – спросила эльфка. Корчмарь посмотрел на незадачливую посетительницу маленькими маслянистыми глазками, теряющимися под толстыми густыми бровями. Он раскрыл было рот, приготовившись обмануть её, сказать, что утром она бросила ему сущие копейки, которых даже не хватит на то, чтобы снять комнату на день. Корчмарь притормозил, задержал взгляд на девушке, её острых ушах и лютне в руках.
– Тридцать флоренов, милсдарыня Канарейка. – Корчмарь как-то даже перепугался, спешно затараторил: – Но, если вы с вольной компанией сударя фон Эверека, можете жить бесплатно сколько хотите, завтрак вам будем подавать и ужин. За мой счёт.
Канарейка поморщилась.
– Как тебя зовут?
– Бьорн, милсдарыня.
Эльфка выдохнула, облокотилась на тумбу.
– Ты со Скеллиге, Бьорн?
Корчмарь нервно кивнул. Канарейка легонько улыбнулась, полезла за чем-то в карман. Бьорн стал судорожно вспоминать какую-нибудь молитву хотя бы одному из множества богов.
– Воины Скеллиге не унижаются перед слабыми эльфками, Бьорн. – Канарейка ухмыляясь высыпала на тумбу горсть монет. – За себя я заплачу.
Корчмарь криво улыбнулся, метнулся в кухню и почти сразу же вернулся, держа в руках миску вяленого мяса и варёной картошки. Канарейка приняла еду, благодарно кивнула и направилась к единственному в зале свободному столу. Стоял он в углу, был практически пуст – только посередине возвышались пузатый кувшин с красным вином и деревянная чашка.
Эльфка положила лютню на скамейку рядом с собой, села лицом к стене, чтобы не ловить во время еды множество взглядов «кабанов», косящихся на неё с осторожным удивлением.
Канарейка медленно и лениво жевала, маленькими глотками пыталась пить невероятно кислое вино. В голове её суетились, мешались мысли о том, что вообще-то нужно уезжать. Вернуть ведьмаку долг и гнать отсюда поскорее, от «кабанов» и Ольгерда фон Эверека в частности, пока она окончательно не влипла в невозможно длинную, вечную историю, к которой её силой приплетает Гюнтер О’Дим. Торговец зеркалами видел в этом или выгоду для себя, или какую-то невероятную забаву. А чтобы понять, что, в мозаике не хватало какого-то кусочка, важного и очень большого. Канарейка не могла понять, но точно знала – что-то не сходилось.
– У тебя входит в привычку пить моё вино? – спросил Ольгерд фон Эверек, присаживаясь на скамью напротив.
– Мерзкая кислятина, – весело бросила эльфка и поставила недопитую кружку перед атаманом.
– Всегда валандаешься по корчмам? – Ольгерд пригубил вино, придвинулся к стене и закинул ноги на скамью.
– Ну, нам, убийцам, не пристало иметь что-то своё – всегда должна быть возможность исчезнуть, – озорно сказала Канарейка, размахивая ложкой в воздухе.
– А то придётся лезть за вещами в огонь?
– Да… – Эльфка подняла глаза на атамана. – Спасибо, Ольгерд. За лютню.
Мужчина поднял на Канарейку взгляд, пристально смотрел на неё несколько секунд и хмыкнул чему-то своему.
Ещё минут десять эльфка медленно и молча ела, а Ольгерд степенно тянул кислое вино.
Атаман смотрел на свою компанию, шумную и отчего-то весёлую, хоть теперь и не было ясно, где и на что они будут жить. Глупцы пили до исступления, но не чтобы забыться, а чтобы развлечься. Фон Эверек не мог понять этого, не мог присоединиться к общему веселью. Поэтому он всё чаще сидел один в своём кабинете с дорогим вином и книгами. Так было и сейчас, пока к его столу не явились непрошенные гости.
– Если ты ждёшь извинений за пощёчину, то их не будет, – хохотнула эльфка.
Атаман покачал головой, будто не слышал Канарейку, а отвечал собственным мыслям.
– У тебя остались мои книги.
– Они наверху, – кивнула эльфка. – Неужели «Алхимия» – единственная корчма в Оксенфурте, где могут расквартировать «кабанов»?
– Она единственная бесплатная, – спокойно признался атаман. – Корчмарь как-то влез в неприятности с одним нильфом. Оказалось, у нильфа есть деньги и имя. Мои ребята и выручили этого Бьорна. В счёт будущих заслуг.
Эльфке не хотелось знать, как «кабаны» выручили корчмаря. Она понимала, но думать об этом было неприятно.
– Совпадения, – с улыбкой развела руками эльфка, объясняя здесь своё присутствие. Только почему-то она не была в этом уверена.
Канарейка резко перехватила чашку из рук Ольгерда, залпом допила остатки вина. Снова долила из графина и поставила перед атаманом. Спирт в дешёвом вине чувствовался сильнее, горло жгло. Пока запал не пропал, эльфка выпалила:
– Ольгерд, а у тебя есть женщина?
Атаман замер на мгновение, затем медленно убрал ноги со скамьи, сел лицом к Канарейке и облокотился на стол. Он смотрел на неё прямо, почти с вызовом, а эльфка из упрямства не отводила взгляд, хотя ей было жутко неудобно.
– Я думал, тебя интересует ведьмак.
– Меня интересует не ведьмак, а есть ли у тебя женщина, Ольгерд фон Эверек, – с хитрой улыбкой промурлыкала Канарейка. – Это всё, что я у тебя спросила.
В глазах атамана сверкнул огонёк, хотя лицо оставалось бесстрастным.
– А что, – протянул он, медленно откидываясь назад и складывая руки на груди, – у тебя есть предложения?
– Ты увиливаешь от ответа.
Ольгерд взглянул на опустевший кувшин, встал из-за стола и направился к корчмарю.
Канарейка села на скамейке боком, чтобы посмотреть вслед атаману. Тот подошёл к Бьорну и что-то коротко сказал ему. Корчмарь торопливо кивнул, достал из тумбы два графина и кружку, но не протянул их атаману, а услужливо сам понёс к столу, за которым сидела эльфка. Бьорн поставил посуду перед Канарейкой, сконфуженно улыбнулся и засеменил обратно к своей тумбе.
Ольгерда такое обращение только раздражало. Напоминало о днях, когда слуги в родовом поместье фон Эвереков постоянно порывались одеть его или лишний раз накормить. Когда Ирис была рядом, он был счастлив, а мысль об их персональной вечности ещё лишь зарождалась в его голове. И уже тогда Ольгерд тяготился излишним вниманием прислуги, побаивающейся вспыльчивого хозяина.
Годы кочевой жизни по баракам, лесам и полупустым усадьбам с вольной реданской компанией окончательно отучили атамана от слуг, мягких постелей и горячей еды. Теперь редкие выпады трясущихся перед ним корчмарей и мелкой знати только злили его, но «кабанам» это безумно нравилось, поэтому Ольгерд молчал.
Когда атаман вернулся за стол, Канарейка подскочила будто от неожиданности, сложила на столешницу руки, будто что-то прикрывая. Фон Эверек налил в принесённую кружку мёд и поставил перед эльфкой. Она улыбнулась неловко, кивнула и сделала небольшой глоток.
– У меня была жена, – вдруг совершенно спокойно, даже холодно сказал Ольгерд.
Канарейка непроизвольно нахмурилась. «Была».
– Она умерла? – не выдержала эльфка. И тут же осеклась. – Извини. Так нельзя.
– Да.
– Сколько лет ты бессмертен?
– Вечность.
Атаман сам себе не мог объяснить, какого чёрта он отвечает на вопросы наглой эльфки. Почему он не может просто послать её или выгнать из-за стола? Зачем она хочет это узнать?
Она не была как все «кабаны» и «кабанихи» проста и прямолинейна. Она видела больше них, сама отнимала жизни, но не получала от этого удовольствия – она зарабатывала этим. Канарейка пила не чтобы веселиться в исступлении, а чтобы забыть последний крик жертвы или искажённое гримасой ужаса лицо. Она была сложнее, чем люди, в обществе которых Ольгерд провёл последние лет десять. Она определённо вела какую-то игру и не спешила выкладывать карты на стол.
– Это плата за вечную жизнь, – серьёзно сказала Канарейка. И добавила почти шёпотом. – Или просто за очень долгую…
Атамана накрыла волна ярости. Как она смеет говорить о его бессмертии, о том, о чём она не имеет никакого понятия?! Это – плата за его собственную чудовищную ошибку. И только.
За годы бессмертия у Ольгерда притупилось, если не полностью исчезло чувство самосохранения. Что бы с ним не происходило: затаптывали ли его кони или протыкали его насквозь мечом, атаман чувствовал только невыносимую боль, но всегда оставался жив. Со временем боль тоже притупилась. Или фон Эверек просто перестал обращать на неё внимание? То же самое можно было сказать и о боли в сердце – о воспоминаниях об Ирис. Он только помнил, что с ней было хорошо, что он любил её, что сам виноват во всём случившемся. Но никто никогда не пытался залезть в его душу, не выспрашивал о прошлом. Эльфка же делала это с таким видом, будто всё прекрасно понимала, будто могла помочь.
– Каменное сердце – плата за вечную жизнь, девчонка.
Канарейка не была уверена, что поняла Ольгерда до конца. Но она видела, как он напряжён, как сжимает ладонь в кулак, и по руке бегает мелкая дрожь. Безумно хотелось спросить что-то ещё, но сейчас определённо не стоило. Ему было больно. Но он не думал о том, что ей самой почти сто пятьдесят лет. Эльфы мало меняются лет с тридцати и примерно до двухсот пятидесяти лет. Только к трёмстам начинают стареть. Видят, как сменяется четыре-пять поколений людей.
– Геральт поведёт твоего брата на свадьбу.
Ольгерд холодно молчал несколько минут, Канарейка пила сладкую медовуху, всё ещё полулёжа на столе.
– Он тебе рассказал? – наконец спросил атаман. Ольгерд был снова бесстрастен и отстранён, будто между ними только что не произошёл разговор, разворотивший все его воспоминания.
– Да, – соврала эльфка. Она умела контролировать себя, атаман даже не заподозрил её во лжи. Да и зачем бы ей врать при ответе на этот вопрос?
– Интересно, как он вытащил Витольда из могилы, – хмыкнул атаман.
– Неужели ты не хочешь встретиться со своим родным братом?
– Мне не стоит его видеть. – Ольгерд отпил вина из чашки. – Мы в ссоре. Он мёртв.
– Так почему бы не пойти туда инкогнито? Переодеться, нацепить какую-нибудь дурную шапку? – Канарейка развеселилась, ей очень хотелось размашисто жестикулировать, но по какой-то причине она всё не отрывала руки от стола. – Я сама хочу сходить, но одной идти на пьянку маленькой хрупкой девушке опасно, – хитро протянула она.
– Точно, – Ольгерд включился в игру. – Особенно, если она убийца, заказы к которой стекаются со всего Севера.
– Не знаю никаких убийц. Я – певица. Вот моя лютня.
– Ты задолжала мне песню, певица. Сыграй что-нибудь громкое, чтобы ребятам понравилось.
Канарейка засмеялась, ловко схватила свою лютню со скамьи, подкинула её в воздухе и запрыгнула на стол. Из-под её пальцев полилась бойкая быстрая мелодия, «кабаны» одобряюще засвистели и застучали кружками по столам.
Ольгерд фон Эверек откинулся на стену, отставил в сторону кружку с вином, смотрел на певицу.
На столешнице с той стороны, где сидела Канарейка, были нацарапаны какие-то слова. Послание эльфке от торговца зеркалами медленно исчезало. Никто, кроме Канарейки, так и не успел его прочитать.
Комментарий к VIII. Игра
Здесь место для хвалебной оды моей бете.
И ещё для ваших предположений: какого рода договорённость Канарейка имеет с Гюнтером О’Димом? Интересно, насколько прозрачны мои намёки :D
========== IX. Секрет ==========
Известное перестаёт быть кошмаром. То, с чем
умеешь бороться, уже не так страшно.
Весемир
– Ты ещё должен мне за помощь с жабой.
Это был последний и самый справедливый аргумент Канарейки. Атаман действительно остался должен эльфке, а с деньгами у «кабанов» сейчас было туго.
– Понятия не имею, зачем это тебе.
Впрочем, Ольгерд позволил себя уговорить. Поход на свадьбу совершенно незнакомых ему людей инкогнито только для того, чтобы хотя бы издалека увидеть собственного давно уже мёртвого брата, казался атаману если не отличной затеей, то хотя бы способной развеять тоску.
А вот Канарейка приходила в восторг от этой идеи. Она попросила двух «кабанов», особенно пристально смотрящих ей в рот, «ради дела» очень быстро съездить в Новиград с письмом к Элихалю. С ним эльфка была знакома уже очень давно, он не раз выручал её, когда ей срочно нужно было скрыться. «Кабаны», среди которых начали ползать слушки о роде отношений атамана и Канарейки, восприняли это как прямой приказ от Ольгерда, тут же оседлали коней и галопом умчались к эльфу-чудаку.
Гонцов можно было ожидать на следующий день, и за это время Геральт ни разу не появлялся в «Алхимии». Ольгерд же то часами сидел за столом, наблюдая за весельем своей компании, то внезапно куда-то пропал, а затем вернулся в ночи, отрешённый, с ледяными глазами. Канарейка видела его, ей жутко хотелось подойти и сказать какую-то глупость, развеять тьму, сгустившуюся вокруг атамана. Но почему-то мгновенно исчезали все слова, в горле застревал ком и эльфка могла только дальше растягивать строки песни, которую «кабаны» слышали уже в тысячный раз.
Канарейка шла вдоль порта. Солёный ветер норовил ударить её по лицу, эльфка придерживала рукой большой капюшон недавно приобретённого плаща.
Она начинала беспокоиться. Канарейка уже три дня находилась в Оксенфурте, но к ней ни разу не подошёл даже какой-нибудь грязный докер с грошовым заказом на своего тирана-начальника. Ни разу.
Каждый раз, когда эльфка останавливалась в городе, она прикрепляла к доске объявлений на рынке маленькое жёлтое пёрышко. Те, кто был заинтересован, знали – убийца в городе и готова брать заказы. Городская стража словно пробуждалась ото сна, удваивались патрули, аристократы перед сном плотно закрывали створки окон. Заказчики начинали искать по тавернам певицу-эльфку, закулисная жизнь Оксенфурта приходила в движение. После следующего убийства ситуация мгновенно менялась, незамеченная и неузнанная Канарейка исчезала из города.
Сейчас ничего из этого не происходило. Патрули стражников остались в прежнем количестве, не меняли свои обычные давно уже выученные эльфкой маршруты, и никто за три дня, которые она ежедневно пела в «Алхимии», не подошёл к ней с заказом.
Канарейка свернула с набережной, вышла на торговую площадь. День был в разгаре, вдоль прилавков неторопливо прогуливались дворяне, бегали мальчишки-носильщики, кричали и размахивали руками рябые торговки и тощие купцы, осматривающие товар через заляпанные стёкла пенсне. Среди толпы цветастого народа фигура в плаще была незаметна.
Эльфка подошла к доске объявлений, возле которой тёрся полупьяный уже с утра зевака. Перо было на месте. Рядом, гремя доспехами, лениво вышагивал стражник. Он притормозил возле Канарейки, смачно зевнул.
Внутри Канарейки что-то заколотилось. За три дня невозможно было не заметить перо. Невозможно было заметить его сейчас. Стражник мог хотя бы выругаться или бросить что-нибудь о «чёртовой убийце», но он промолчал. Взглянул ещё раз на эльфку, но не увидел в тени капюшона лица, плюнул себе под ноги и загремел доспехами, удаляясь.
Работы не было никакой. Из денег – только какая-то мелочь, которую накидали за пение в корчме. Канарейке нужно было отдать долг ведьмаку, но и унижаться перед Ольгердом не хотелось. Она не будет просить.
Эльфка резко развернулась и зашагала к «Алхимии», чуть ли не расталкивая локтями людей.
На втором этаже «Алхимии» было тихо: никто не просиживал штаны в комнатах днём, когда внизу и на улицах можно было повеселиться вдоволь. Канарейка устало откинула капюшон и вставила большой ржавый ключ в замочную скважину.
– Шельма, – тихо выругалась эльфка когда поняла, что ключ не собирается поворачиваться в нужную сторону. Она с досадой хлопнула по двери ладонью и увидела, как между створкой и косяком появился небольшой зазор.
Дверь была открыта.
Канарейка выдохнула, пытаясь себя успокоить, потянулась к кинжалу на поясе. Легонько толкнула дверь вперёд.
В комнате было темно. Покрывало, которое эльфка использовала как занавеску, не пропускало в комнату солнечный свет. Но Канарейка точно знала, что в комнате она не одна. Незваный гость мог оказаться кем угодно, и темнота в комнате могла быть его преимуществом. Канарейка быстро метнулась к окну, рванула покрывало. Из-за резкого света на пару секунд эльфка ослепла. Как только зрение начало возвращаться к ней, Канарейка заметила сбоку у стены какое-то движение, резко дёрнулась и бросила кинжал так, чтобы он только задел посетителя, а не убил его сразу.
Кинжал вошёл в деревянную стену почти по самую рукоять. Канарейка нервно вытащила из голенища сапога второй такой же.
– Ну-ну, разве так встречают гостей? – Голос послышался уже из-за спины эльфки. Она не успела заметить, как говорящий оказался позади неё. Канарейка отскочила назад, выставила кинжал перед собой.
– Как ты сюда попал?
Глупый вопрос.
Сердце всё ещё бешено колотилось, а руки не тряслись только потому, что эльфка не хотела выдавать страха.
Гюнтер О’Дим соединил кончики пальцев в привычном жесте, плотоядно улыбнулся.
– Я вошёл через дверь.
– Ключ был у меня.
Гюнтер подошёл к окну, открыл ставни и, оперевшись на подоконник, взглянул на Канарейку.
– Я вежливо попросил у корчмаря.
Эльфка нехотя убрала кинжал обратно за голенище сапога. Она сняла плащ, повесила его на спинку кровати и стала вытаскивать из сумки купленные на рынке фрукты, кусок мыла и хлопковую рубашку. Гюнтер стоял у окна и молчал.
– Ну и?! – грубо спросила Канарейка. – Зачем ты пришёл? Нацарапал бы на стене или столе, или ещё где-нибудь!
– Не стоит так со мной говорить, Карина.
Эльфка нахмурилась, сложила руки на груди.
– Со столом, и правда, тогда нехорошо получилось. – Чёрные глаза торговца зеркалами бесстрастно смотрели на Канарейку. – В конце концов, Ольгерд мог бы и заметить. А нам этого не нужно.
– Почему?
Гюнтер повернулся лицом к окну, выглянул на улицу.
– Хороший сегодня день. Только к вечеру соберётся дождь, будет идти до утра.
Эльфка ждала, что сейчас Гюнтер наконец скажет, что ему от неё нужно. Наконец прояснит до конца детали их «соглашения». Канарейка дотронулась до места, где под глухо застёгнутой курткой была ключица, которая как обычно в присутствии О’Дима начинала болеть.
Торговец зеркалами повернулся к ней с почти сочувствующим выражением лица.
– Болит?
– Нет, – прошипела Канарейка.
– Если фон Эверек узнает о том, что ты как-то связана со мной, он совершенно перестанет тебе доверять. Геральта я уже попросил молчать, надеюсь, и ты будешь достаточно разумна.
Канарейка даже не хотела знать, как Гюнтер «попросил» ведьмака. Судя по тому, как выглядела метка на его лице, она чудовищно болела. Это был свежий ожог. И он никак не затягивался.
– Да, пташка? – Гюнтер появился перед эльфкой почти вплотную, медленно убрал с её лица прядь золотистых волос. Другой рукой прикоснулся к ключице Канарейки. Боль становилась невыносимой.
Ощутимо похолодало. Канарейка поджала губы, собрала в себе остатки решимости и нагло посмотрела в глаза О’Диму. Она знала его уже несколько месяцев, временами он мог быть совсем как обычный человек: пить в корчме мерзкое пиво, бросать на стол кости, путешествовать верхом, уставать, есть и даже спать. Но он мог быть и абсолютным демоном, страшить Канарейку одним лишь присутствием, взглядом, словом.
– Буду, – хрипло ответила эльфка и услышала, как за её спиной скрипнула несмазанная дверь. Она обернулась. На пороге стоял Ольгерд фон Эверек, в руках он держал набитую чем-то дорожную сумку. Боль мгновенно отступила.
– Ты с кем-то говорила. – Не вопрос, утверждение. Атаман сделал уверенный шаг в комнату и остановил взгляд на кинжале, всё ещё торчавшем из стены. Канарейка бегло осмотрела комнату. Естественно, Гюнтера нигде не было.
– Я пела, – всё ещё слабым голосом сказала эльфка. Она опустилась на стул, провела рукой по лицу и оставила ладонь прикрывать рот.
– Всё в порядке? – спросил Ольгерд, опуская сумку на кровать.
– Нет. Да. – Канарейка выдохнула.
Атаман подошёл к кинжалу, воткнутому в стену, и дёрнул за рукоять. Кинжал подался вперёд не с первого раза, Ольгерду пришлось приложить усилие. Наконец вытащив его, атаман повертел оружие в руках, проверил пальцем лезвие. На пол упала капля крови.
– Неплохой, – заключил Ольгерд и положил кинжал на комод.
– Им можно разрезать шёлковый платок в полёте, – проговорила Канарейка, всё ещё приходя в себя. Она перевела взгляд на принесённую атаманом сумку.
– Принесли ребята, которые ездили в Новиград. Громко ругались, полные впечатлений, сразу же пошли заливать их краснолюдским спиртом. Клялись никогда больше не доверять эльфам. – Ольгерд закрыл дверь, медленно прошёл по комнате и подпёр собой стену у окна, невольно повторяя позу недавно стоявшего там О’Дима.
Канарейка улыбнулась.
– Наверное, Элихаль опять встретил их в платье. Это его любимая шутка.
Поймав вопросительный взгляд Ольгерда, эльфка пояснила:
– Эльф обожает претворяться тем, кем он не является. Бароном, купцом, женщиной, ведьмаком, человеком, в конце концов. И в отличие от всех остальных, даже нас с тобой, он делает это гениально. Твои парни наверняка приняли его за обворожительную даму. – Канарейка остановилась и наконец рассмеялась. – Ну, до тех пор, пока он не раскрыл рот.
Эльфка встала со стула, начала вытряхивать содержимое сумки на кровать. Вместе с вещами выпал маленький клочок бумаги.
– Милая Канарейка! Судя по твоему описанию, вы вдвоём за кметов не сойдёте ни в коем случае, – читала Канарейка. – Поэтому атаман твой станет купцом средней руки, имеющим достаточно дурновкусную шляпу, чтобы она указывала на то, что «рука» всё-таки средняя. Ещё он будет иметь красавицу-спутницу. Твои очаровательные ушки прикроем, личико подмажем, но покажем остальные твои прелести. – Эльфка нахмурилась, до неё донёсся короткий смешок Ольгерда. – Куда будешь прятать свои ножики в таком костюме – ума не приложу. Да ты вроде и не убивать идёшь, ведь так? Кстати, посланники твои меня чрезвычайно повеселили. Надеюсь, что не увижу тебя в скором времени (совсем не потому что тягощусь твоим обществом – ведь обычно мы видимся, когда ты, моя дорогая, по уши в дерьме). Денег не возьму, даже если ты кинешь мне их в окно. Желаю повеселиться. Элихаль.
