Текст книги "Игра Канарейки (СИ)"
Автор книги: Solongoy
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)
Ведьмак иногда замирал перед дверью, несколько секунд вслушивался в тишину. Он ждал в каждой следующей комнате тварь всё опаснее и жутче – какое ещё существо мог призвать атаман «кабанов», чтобы оно осталось охранять единственного когда-то дорогого ему человека?
Наконец они вышли в тёмный коридор. Спальня Ирис фон Эверек по словам кошки и пса должна была находиться за дверью на другом его конце. На стенах в золочёных рамах висели портреты и пейзажи. На углах полотен стояла одна и та же подпись – Ван Рог.
Внимание Канарейки сразу же привлёк один их холстов, висевший в центре коридора, на главном месте. Он был практически копией портрета, увиденного ей на первом этаже – та же поза, те же одежды и даже наклон головы. Вот только вместо благородно белоснежной кожи и бледных усталых глаз в чёрные ситцевые оборки и бархатные юбки был наряжен человеческий скелет. Череп глядел на Канарейку чёрными громадными глазами-провалами.
Что-то зашипело совсем рядом, в нос ударил запах озона и гнили.
– Холера, – выругался Геральт, доставая из-за спины серебряный меч.
Канарейка быстро отскочила назад, схватилась за кинжал. Тут же на месте, где она только что стояла, вспыхнуло облако зелёного едкого тумана и появился жуткий призрак-скелет всё в том же траурном платье. Призрак пронзительно закричал, почти завизжал, ударяя по ушам и вискам.
Геральт замахнулся мечом, с кувырка налетел на фантом с ударом невероятной силы. Только серебряное лезвие прошло сквозь него и вонзилось в один из портретов. Ведьмак негромко выругался, выдернул меч из стены и развернулся. В другом углу коридора, рядом с вжимающейся в стену Канарейкой открылся очень странный зелёный портал, выпускающий духов поменьше и слабее.
Геральт видел такое впервые.
Главный призрак, тот, что в траурном платье, замахнулся жуткой когтистой лапой на эльфку. Та попыталась заслониться кинжалом, и фантом выбил его у Канарейки из рук. Кинжал звякнул, стукнувшись о пол, эльфка вскрикнула в тон ему.
Ведьмаку нужно было действовать быстро. Одной рукой он занёс меч на портал, выпускающий мелких духов, а другой сложил знак Игни. Серебряное лезвие разрубило магическую ткань портала, и он распался. Одновременно с этим струя огня обдала призрак со спины, отвлекая его от Канарейки. Эльфка проскочила у фантома за спиной.
Нужно взять себя в руки. Перестать трусить.
Геральт бился с призраком, исчезающим прямо из-под лезвия меча, перемещающимся в пространстве, пронзительно визжащим и метающимся по комнате.
Нужно помочь ведьмаку.
Канарейка выдохнула медленно, достала второй кинжал. У людей есть несколько уязвимых мест. Шея, лицо, грудь и затылок. Правильный и точный удар в любое из этих мест гарантирует смерть. Что может убить то, что и так мертво? Что невещественно и состоит из энергии и чувств?
Эльфка взглянула на Геральта, всё ещё почти бессмысленно борющегося с призраком. Канарейка метнулась в сторону, к картине, из которой вышел фантом. Пронзила кинжалом холст, сделала на нём косой разрез. Призрак завопил загробным голосом, тут же отвлёкся от ведьмака и бросился на эльфку. Не останавливая крика, он снова замахнулся своей жуткой лапой и выбил у Канарейки уже второй кинжал. Второй рукой фантом намеревался полоснуть её по лицу, но кисть остановил ведьмачий меч.
– Вытаскивай второй, – сквозь зубы процедил Геральт, удерживая неожиданно сильный напор призрака. Канарейке на пришлось повторять дважды. Она быстро выхватила из-за спины ведьмака второй меч, выкованный из метеоритной руды и двимерита, и отскочила в сторону. Геральт отвёл лапу призрака в сторону, откатился в бок.
– Картина! – крикнул ведьмак и с разворота в пируэте снова рубанул призрака.
Канарейка замахнулась неожиданно лёгким и хорошо лежащим в руке ведьмачьим мечом и разрезала полотно вместе с рамой на две части. Одна из них с грохотом рухнула на пол.
Геральт замахнулся, ударил призрак ещё раз. Он вновь завопил и стал медленно растворяться в воздухе. Канарейка ударила по нему с другой стороны, фантом заметался как раненый зверь и, испустив последний крик, от которого заложило уши, исчез.
– Дерьмо, – выругалась эльфка, пнув ногой воздух. – И ты каждый день с такими хреновинами дерёшься?
– Иногда, – меланхолично ответил Геральт, острием меча разворачивая кучу тряпья, оставшуюся после призрака. – Иногда встречаются хуже. По крайней мере, у нас с тобой ни одного нового шрама.
– Спасибо, Геральт. – Канарейка протянула ведьмаку его меч. – Хороший. Даже не думала, что такие массивные бывают лёгкими.
– Потому что ведьмачий. Видишь, волк? Это знак моей школы. У меня есть ещё один такой же, можешь оставить себе.
Канарейка улыбнулась, наклонила голову.
– Думаю, когда выберемся отсюда, я тебе его верну.
Эльфка подобрала свои кинжалы, закрепила их на портупею, а меч воткнула за пояс.
– Надеюсь, за дверью нас больше не ждёт никаких сюрпризов.
Ведьмак хмыкнул, толкнул створку вперёд и вошёл в комнату. Канарейка последовала за ним, но всё же нервно обернулась на пороге.
Комната была, как и все другие, пыльной и тёмной. Она служила спальней. Богатой, убранной ковирскими шелками и офирским бархатом, с комодами из бука и дуба. В центре комнаты стояла громадная деревянная кровать с искусной резьбой на спинке. Рука неизвестного мастера украсила кровать разными цветами и птицами, каким-то причудливым деревом…
Канарейка намеренно рассматривала резьбу дольше нужного – она уже предполагала, что увидит на самой кровати.
Там была Ирис фон Эверек.
– Она мертва, – отрезал ведьмак.
– Да, и уже довольно давно. – Кошка возникла на комоде возле кровати.
– Вы не говорили, что она умерла.
– А ты и не спрашивал, – отметил пёс.
Канарейка как будто заколдованная застыла на месте, смотрела на складки чёрного траурного платья, на потемневшие кости и два глубоких чёрных провала в черепе – глаза. Они как будто смотрели на эльфку.
– От чего… Она умерла?
– Она очень долго ждала Ольгерда, а он не возвращался. Она страдала и плакала, – сказала кошка.
– А потом у неё разорвалось сердце, – добавил пёс.
– Вы имеете в виду инфаркт? – уточнил ведьмак.
– Нет. Просто разорвалось.
Геральт о чём-то говорил с кошкой и псом, а Канарейка не могла двинуться с места.
Как же так получилось, что она ждала его столько лет? Страдала, мучилась, была окружена этими монстрами, жуткими тварями… Сколько же страха ей пришлось перетерпеть, сколько одиноких жутких ночей, мыслей о том, что их с любимым жизни разрушены его руками.
Канарейка многого не знала. Знала совсем немного. Только то, что Ольгерд загадал желание Стеклянному Человеку – вечно быть со своей возлюбленной, чтобы ничто их не разделило никогда. А Гюнтер О’Дим исказил слова, посмеялся над чувствами и желаниями, но всё же создал вечность. Для каждого – персональную.
Разорвалось сердце.
Разве так бывает?
Так не бывает.
А ещё не бывает вечной жизни.
И говорящих кошек и псов.
Сотканных из кусков тел чудовищ.
Демонов, исполняющих желания.
Ничего из этого не бывает. Даже в этом мире, полном чудовищ и магии.
Канарейка посмотрела на Ирис. Её скелет лежал на кровати на боку, так, будто она просто лежала и ждала. Однажды она выдохнула в последний раз.
Эльфка посмотрела на ведьмака. Он внимательно слушал то, что ему говорили кошка и пёс. Не двигался и не моргал.
И всё-таки она здесь потому что влюбилась в бессмертного атамана, потому что её отправил сюда Стеклянный Человек, потому что она и сама в своё время загадала ему желание. И всё-таки это происходит с ней, и это её жизнь. Она продолжается, идёт дальше.
– Нам нужно похоронить её… Я думаю, она всё ещё его ждёт.
Комментарий к XXXII. Дом
в этот раз правда долговато, но зато следующая будет прям скоро-скоро с:
========== XXXIII. Вечность ==========
У времени нет ни начала, ни конца. Время – вроде змея Уробороса,
схватившего зубами собственный хвост. В каждом мгновении скрывается
вечность. А вечность складывается из мгновений, которые создают её.
Нимуэ
Бугорок на рыхлой влажной земле – вот что в конце концов останется. Да и бугорок этот можно посчитать большой удачей: если он есть, значит, тело нашли, и нашли практически целым. Никто его не сожрал, не утащил в бездонную бездну, не разорвал на куски. Ну, или куски эти потом всё-таки смогли собрать.
Канарейка привыкла думать о смерти как о чём-то прикладном. Всегда заставляла себя забывать, что люди, которых ей заказывают, тоже отцы и сыновья, тоже имеют семьи и друзей, тоже думают и любят. Эльфка держала в голове только причину – из-за этого ублюдка сгорело краснолюдское гетто. А этот своровал пять телег зерна, предназначенного на пропитание разрушенной войной деревне. Иногда таких мерзавцев, конечно, заказывали ублюдки ещё хуже, но рано или поздно находился человек, готовый охотно заплатить наёмной убийце и за них.
Канарейка, по правде говоря, ещё не встречала таких смертей. Как бы ни больно было об этом думать, но даже Каетан умер за «предательство» – как бы ни назвали это скоя’таэли – за другие смерти, и умер он с мечом в руках. Не на кровати, ожидая возвращения родного человека.
Ирис фон Эверек была художницей. Канарейка не разбиралась в этом от слова совсем, поэтому имя Ван Рога, видимо, бывшее псевдонимом жены атамана, оставленное на большинстве картин, висевших в доме, ни о чём ей не говорило. Хотя даже она могла признать, что написаны они с душой. Талантливо.
Под раскидистым огромным деревом на пригорке, где, судя по оставленному здесь мольберту, Ирис проводила много времени, теперь была её могила.
Ведьмак стоял рядом с Канарейкой, опустив голову, смотрел в землю под ногами. Нужно было сказать какие-то слова, вот только что говорить о том, кого даже никогда не видел?
– Ирис фон Эверек была… Любящей женой. Преданной… Хорошей художницей.
– Мы не знали её лично, но я очень хотела бы её узнать… Печально, когда смерть приходит к тем, кто сам был добр и честен… – Голос Канарейки прозвучал сдавленно, в носу защипало.
Ну нет, только не сейчас.
Ани. Хохотунья, со своей длинной чёрной косой, дурацкой кошкой, которая жила неестественно долго, с её вечными попытками навязаться Канарейке в матери. Ведь у неё почти получилось. Девочка полюбила её, потому что Каетан любил её своей тихой и нежной любовью.
А когда старый эльф умер… Когда его убили, Ани была в Новиграде, ничего не знала, вернулась только через седмицу. Вернулась в пустой дом, залитый кровью и пропитанный смертью. Карина оставила ей записку – указала, где она похоронила Каетана. Обещала вернуться, когда отомстит за него.
Отомстить у неё не получилось – Тэмк’хаэна вместе с его отрядом развесил на деревьях отряд темерского сопротивления. Вскоре «Синие полоски» наткнулись и на саму Карину, приняли её за «белку» и погнали из леса. Погоня длилась несколько дней – чуткие как ищейки «полосатые» всё время находили её след, не давали продыху. Они потеряли её только на границе Брокилона и дальше не сунулись – дриады в те времена агрессивно относились к любому чужаку, а границы леса у них были какие-то свои, отличающиеся от начертанных на картах жителей округи и Северных владык. Карина и сама не хотела задерживаться в Брокилоне, поэтому обошла его кругом, вышла к Ленточке и помчалась в Вересковку. К Ани она приехала вся в мыле и крови, рухнула без чувств от усталости прямо на пороге.
Сама женщина всего лишь за месяц будто бы выцвела и потеряла себя. Узнав о смерти любимого, в порыве она срезала себе косу. Карину Ани встретила как родную дочь, и они долго плакали, обнявшись…
Потом они пытались жить как раньше. Но ведь было ясно, так уже никогда не будет. Вечера в доме стали пустыми и вязко-тоскливыми, Карина и Ани почти не говорили, между ними порвалась какая-то важная нить.
Карине очень быстро это стало невмоготу. Ани гасла на глазах, за несколько месяцев постарела на десяток лет. Средства стали поджимать – обычно хватало того, что получал от местных Каетан. В конце концов эльфка сорвалась с места, уехала в город «на заработки». На самом деле – отдохнуть, отвлечься и постараться забыть.
А потом Карина ввязалась в совершенно дурную и опасную авантюру, из которой выпуталась только через год, уже убийцей, уже Канарейкой, холодной и жестокой.
Тогда-то ей пришло письмо. На бледном потрёпанном кусочке пергамента было написано, что Ани больше нет.
Канарейка не стала смахивать слёзы. Ей не перед кем было стыдиться – ведьмак тактично делал вид, что ничего не заметил. Он и всё равно никогда бы не спросил сам. Кошка и пёс вообще не брались в расчёт.
Ани похоронили деревенские кметы, выделили ей место на общем кладбище. Канарейка так толком и не оплакала её. Эльфка с головой окунулась в мир смерти и денег, забылась там, почти пропала. Попала туда, до куда никогда не хотел допустить её Каетан. Барахталась там несколько лет, медленно и методично убивала себя и быстро, с сатанинским восторгом – окружающих. А потом вдруг что-то щёлкнуло в голове, что-то изменилось, и Канарейка как один небезызвестный вам господин сама вытащила себя за волосы из этого болота.
Убийства стали просто способом заработка на хлеб.
Геральт опустил на могилу альбом с рисунками, найденный им на первом этаже.
– Думаю, при жизни этот альбом был тебе дорог.
– Полагаю, ваши человеческие обряды на этом окончены? – почти нетерпеливо спросила кошка.
– Полагаю, – нахмурился ведьмак.
– Ты будешь её призывать? – спросила Канарейка.
Геральт кивнул. С тех пор, как они обнаружили скелет Ирис фон Эверек, эльфка была будто бы не в себе: мало говорила и почти не участвовала в происходящем вокруг.
– Я хочу говорить с тобой, – негромко сказал ведьмак, обращаясь к могиле. Потом произнёс совсем тихо ещё какие-то слова, видимо, заклинание. Мгновенно похолодало, над могилой вспыхнуло облако чёрного дыма, из него вышел скелет Ирис фон Эверек – такой же, какой лежал на кровати в спальне, какой несколько минут назад ведьмак закопал под землёй.
Чёрными глазами-провалами Ирис посмотрела на Геральта и Канарейку, совсем не заметив кошку и пса, подплыла к мольберту. Протянула тонкую жуткую руку к полотну, и оно пошло кругами, будто поверхность воды. Ирис обернулась, едва заметно кивнула головой и, дотронувшись до холста, исчезла. На картине, изображающем имение фон Эвереков в лучшие годы, появилась фигура женщины в чёрном платье.
– Она хочет, чтобы мы пошли за ней? – спросила Канарейка.
Геральт дотронулся до холста. По нему снова пошли круги.
Канарейка нахмурилась, ведьмак понимающе кивнул. Ему тоже не сильно хотелось связываться с непонятной магической херью.
– Так вы идёте? – спросил пёс.
Геральт подставил эльфке локоть.
– Возьмись. А то ещё разнесёт нас, потом проблем будет.
Канарейка схватилась за локоть ведьмака, и они шагнули в картину.
Мир вокруг был ярким и нечётким, будто затянутым маревом. В саду перед имением фон Эвереков буйно пестрели бутоны ярких цветов. С неба светило ослепляющее солнце, ветер робко дотрагивался до волос и щёк, но не было никаких запахов. Геральт даже достал и приоткрыл баночку с «Ласточкой», но вместо обычного резкого, почти ядовитого запаха не почувствовал ничего. Звуки вокруг тоже были какими-то странными, они шли буквально отовсюду – пчела сидела на цветке в шаге по правую руку, и ведьмак видел это, но, если закрыть глаза, понять, откуда доносилось жужжание, было совершенно невозможно.
Геральт почувствовал себя дезориентированным и совершенно беспомощным без привычных обострённых чувств.
Канарейка сразу приняла за правило то, что в картине нужно полагаться только на зрение. А им она сейчас видела застывших перед ними с ведьмаком Ирис и Ольгерда. Оба протянули друг другу руки, но в них не хватало чего-то.
– Наверное, нужно восстановить воспоминание? – спросил ведьмак. – Что они могли держать в руках?
Канарейка сделала неуверенный шаг к Ольгерду. Атаман был совсем другой. Его голову и руки не рассекали полосы уродливых глубоких шрамов, лицо было мягче, моложе. Ощущалась какая-то неуместная, невозможная для Ольгерда лёгкость, будто с его плеч сняли груз в пару десятков центаров. Губы его трогала лёгкая полуулыбка, а зелёные глаза лучились теплом и любовью. Он смотрел на Ирис – свою возлюбленную жену. Канарейка не смогла удержаться и протянула к нему руку, дотронулась до щеки. Мягкая, не успевшая обветриться кожа лица, между бровями ещё не залегла жестокая складка, а носогубной – будто бы и нет совсем. Это был не тот Ольгерд, не атаман, которого знала Канарейка. Это был фон Эверек, древний и невозможный, при этом нелепый, но принадлежавший только Ирис и тем временам, когда они были вместе.
– Он был совсем другим, – сказала эльфка. Ведьмак тем временем подбирал с земли вокруг фонтана всякую ерунду – фату, кубок, букет цветов.
– Думаешь? По-моему, только бороды нет, – бросил Геральт. Наверное, он попытался пошутить, но Канарейка только подняла голову и кивнула как болванчик.
– Они держали в руках бокалы, – проговорила наконец эльфка.
Ведьмак молча вставил найденный им кубок в руку атамана. Замершая картинка с четой фон Эвереков вдруг ожила, железные литые бокалы звякнули. Ольгерд опрокинул свой, второй рукой упершись в бок.
Величественный, живой и абсолютно другой. Чужой.
Он взял свою жену под локоть, довольно громко и решительно заявил о своей бесконечной любви к ней, повёл в сторону имения. Разговор вдруг зашёл о том, что Ирис боится пауков, но Ольгерд уверил её, что поймал их всех и выбросил в сад.
После этих слов ведьмак заметно напрягся, послышался звук освобождаемого из ножен меча. Канарейка тоже схватилась за оружие, быстро оглянулась.
Воспоминание мгновенно превратилось в кошмар. Перед тем как на ступенях возникла стая громадных пауков, плутающих в чёрном дыму, эльфка на мгновение успела заметить всё ту же чёрную фигуру человека. Она мигнула, повернула голову на Канарейку и исчезла. Пауки набросились на них с ведьмаком. Началась быстрая и суматошная схватка – несмотря на то, что пауки были лишь видениями, они не рассеивались от одного удара меча.
Ирис и Ольгерд зашли в дом. Канарейка видела, как они испарились, переступив порог.
Вдвоём ведьмак и эльфка расправились с кошмарами за пару минут. Канарейка сунула меч за пояс и быстро зашагала к двери, где недавно скрылись фон Эвереки. Резко распахнула дверь и тут же оказалась в столовой на первом этаже. За спиной негромко выдохнул ведьмак.
Пока Геральт изучал столовую, пытаясь понять, что же здесь нужно сделать для того, чтобы время тронулось дальше, Канарейка почти бесцельно бродила вокруг.
Ольгерд, Ирис и пожилая женщина в дорогом платье и её возраста мужчина в простом костюмчике из тонкого атласа. Эльфка взглянула на картину, висевшую на стене. Она изображала как раз этот обед.
Тем временем в Новиграде, в маленькой конторе, пафосно именуемой отделением банка Вивальди, гном Биттергельд Баумгартен, служащий рядовым клерком, напал на след таинственного «Т. С.». Он быстро выписал что-то на клочок пергамента, валявшийся тут же, схватил свой зелёный колпачок и выбежал из конторы.
========== XXXIV. Кошмар ==========
Имей в виду, ведьмак, ты связался с опасным человеком.
Самый большой страх Ирис
Ирис сидела на кровати, поджав под себя ноги. На женщине была надета длинная шёлковая рубаха, волосы расплетены, украшения лежали на тумбочке рядом. Ирис фон Эверек поднялась в спальню и готовилась ко сну уже довольно давно, нарочито медленно переодевалась и смывала косметику. Уже было поздно и нужно было спать, но Ольгерд всё никак не возвращался. Опять засиделся в своём кабинете, заперся там и не пускает никого внутрь.
За последние пару месяцев он стал совсем другим, хотя изо всех сил и пытался скрыть это от жены. Ирис волновалась и тоже прятала это. Так жизнь и продолжалась.
Дверь распахнулась, в комнату вошёл Ольгерд. Взглянул на жену, направился к тазу с водой.
– Уже поздно. Ложись спать.
Он стал умывать руки по локоть в успевшей остыть воде. Влага в тазу мгновенно порозовела.
– Ольгерд, это кровь?! – Ирис вскочила на кровати, пытаясь заглянуть мужу на плечо.
– Чернила, – холодно ответил фон Эверек. – Писал письма, опрокинул чернильницу. Спи.
– Пойдём, я допишу твой портрет. Всё равно не спится.
– Завтра. Я очень устал. – Ольгерд промокнул руками лицо, потянулся за полотенцем. Ирис перехватила его руку, нежно потянула в сторону мастерской, находившейся за боковой дверью.
Ольгерд занял своё место рядом с высоким столиком, на котором лежали фрукты, положил руку на эфес карабелы, замер.
Ирис выглянула из-за мольберта:
– Улыбнись. Так, как когда я согласилась выйти за тебя замуж.
Ольгерд растянул уголки рта в вымученной улыбке. У него определённо не получилось. Ирис выглянула из-за мольберта ещё раз, уже с пятном краски на щеке, нахмурилась.
– Подумай о чём-то хорошем, пожалуйста.
Фон Эверек свёл брови, нахмурившись, когда его жена исчезла за холстом, замер, словно глядя внутрь себя. Он стал похож на восковую фигуру. Канарейка впилась ногтями в ладони.
– Теперь наш выход, – сказал Геральт, заметив, что Ирис тоже застыла.
Ведьмак сгрёб в охапку несколько фруктов и миску, стоявшую на столе в стороне, принялся располагать их на высоком столике рядом с атаманом так, как они были набросаны на картине. Это заняло у Геральта порядочно времени и бранных слов.
Канарейка уловила едва заметный наклон головы Ольгерда, когда время пошло снова, тихий шорох движущейся по холсту кисти. Так продолжалось несколько минут – тихо и спокойно, ведьмак молча подпирал стену, скрестив руки, и ждал развития событий.
Вдруг атаман взглянул прямо на эльфку: не сквозь и не мимо, а прямо на неё. Вот только так не могло быть. Это всё, весь этот мир – воспоминания Ирис фон Эверек, её кошмары и грёзы. Ольгерд кивнул, будто приветствуя, перевёл взгляд и отошёл к окну.
– Ольгерд, вернись на место. Я ещё не дописала. – Ирис была в творческом запале, обращалась к своему мужу необычно строго – как будто он был непоседливым ребёнком, вертящимся на месте, который не мог усидеть и четверти часа.
В душе атаман метался, поэтому и не мог стоять спокойно, долго заниматься одним делом. В противном случае его быстро хватал в ледяные тиски страх, одолевали тремор и нехватка воздуха. Он уже совершил свою главную ошибку, и она не давала Ольгерду ни минуты покоя. Неизвестно было, можно ли это ещё как-то исправить её, но стоять и позировать для портрета фон Эверек точно не мог – время Ирис теперь на его глазах утекало. Он был бессмертен, и его часы остановились, а её, кажется, наоборот пошли в два раза быстрее. Для Ольгерда теперь не было времени. Для Ирис оно было только в том, чтобы ловить того, прежнего фон Эверека, которого она полюбила когда-то. Она хотела запечатлеть своего мужа тем юным, смешным и неуклюжим в разговорах человеком, вспыльчивым и любящим.
Без сумрачного потухшего взгляда.
Время убегало, она всё больше забывала его такого.
Самый страшный кошмар Ирис – забыть Ольгерда таким.
Фон Эверек вдруг сорвался с места, буквально вылетел из комнаты. Геральт бросился вслед за ним, пока дверь не успела захлопнуться. Канарейка поспешила за ними, но замерла у порога, обернулась. Ирис осела на пол, из её глаз брызнули слёзы.
Ольгерд сидел в центре начерченной на полу пентаграммы, склонив голову. Ведьмак расставлял свечи на вершинах звезды, когда в комнату вошла Канарейка.
– Не нравится мне это, – протянула она, хмурясь.
Геральт кивнул.
– Мне вообще мало что нравится в этом нарисованном мире.
Он поставил последнюю свечу, и время снова пошло. Плавно, неторопливо запустилось, как отчаливает корабль в порту. Ольгерд медленно упал на локти в немом крике. Несколько секунд он смотрел в пол, а потом вернулся в сидячее положение и стал громко читать заклинание.
Сплетение мелодичных слов Старшей речи, имеющее силу само по себе, как всё, что наделено смыслом и обращается к природе напрямую, звучало звонко и будто бы хором. Слова заклинания отскакивали от стен и возвращались в уши снова и снова всё более и более гулким эхом.
– Верни всё как было, демон! – заорал Ольгерд, и резкие угловатые слова Общего разбили это стеклянное звучание.
Внезапно склянки и книги, стоявшие на столе за спиной у Канарейки, вспыхнули, будто лопнул огненный пузырь, и пламенем занялась вся комната.
Ольгерд как большая кошка метнулся к окну, а ведьмак схватил Канарейку, до этого словно окаменевшую, за локоть и потащил куда-то.
Кажется, они прыгнули в картину. Картину, на которой застыла снежная пурга. И пурга ожила. Сильный поток ветра, снега и льда хлестнул эльфку по лицу, и она наконец очнулась.
– Впереди! – крикнул Геральт. И его было еле слышно, хотя находился он в шаге от Канарейки. – Скорее! Иначе замёрзнем!
Ведьмак сложил знак Квен и направил его на эльфку, а затем на себя. Стало немного теплее, Канарейка ощутила себя будто внутри мыльного пузыря.
– Это охранный щит, – коротко сказал ведьмак и зашагал к проглядывающему сквозь пургу имению, по пояс утопая в снегу. Канарейка старалась идти по его следам.
Сил не было совсем.
Шаг, ещё один…
Облачко пара от остывающего дыхания вырвалось изо рта. Вьюга завывала и била в лицо. Канарейка перестала чувствовать кончики пальцев.
Наконец они добрались до стен имения. Холод и быстро иссякающие силы вводили в панику, и эльфка с ведьмаком принялись нервно оглядываться в поисках хоть какой-то двери. Ведьмак прищурился и заметил под сводом лестницы хлипкую деревянную дверь, ведущую, очевидно, в подвал.
Геральту пришлось приложить достаточно усилий для того, чтобы затворить дверь, которую тянула на себя с улицы пурга. А Канарейка тем временем осмотрелась в подвале.
У скудно освещённого дорогим светильником стола стоял, скрестив руки, Ольгерд фон Эверек. Его кожу теперь рассекали глубокие, ещё свежие шрамы, оставшиеся с ним до сих пор. Рядом на бочке лежал окровавленный нож.
– Видимо, в ту зиму у него и появились шрамы на руках, – сказал ведьмак, наконец справившийся с дверью.
Глаза Ольгерда горели отблесками свечей. Он походил на дикого зверя, посаженного на цепь. Дикого, жестокого, доведённого до исступления запахом крови и плоти, стоявшим в воздухе. Только он будто бы сдерживал это, скрещивая руки на груди, громоздил себе клетку из остатков любви к Ирис, из слов и обещаний. Но какие слова сдержат зверя?
На лежащем на полу брачном договоре дрожал тёплый свет. Канарейка едва заметила его под ногами.
Геральт отошёл в сторону, к стеллажу с пыльными бочками вина. Здесь, в кучке рассыпанного табака была оставлена коротенькая курительная трубка.
– А тогда Ольгерд и начал курить, – сказал ведьмак негромко, обращаясь непонятно к кому.
Канарейка подняла с пола брачный договор и только теперь заметила седого, но моложавого мужчину, выставившего руки вперёд, будто растянувшего свиток. Эльфка положила брачный контракт в его руки. Геральт дал Ольгерду чашку.
Ещё до того, как время пошло, Канарейка уловила тяжёлое давящее настроение,, натянутую до скрипа нить между мужчинами.
– Я расторгаю брачный договор, – старик, видимо, отец Ирис, разорвал пергамент и бросил его туда, откуда эльфка недавно его подобрала.
Ольгерд оскалился как зверь, с силой бросил кружку на пол. Она жалобно звякнула, отскочив, ударилась о бочку с вином.
– Ты чудовище, Ольгерд фон Эверек! Я не зря хотел оградить свою дочь от замужества!
Канарейка поняла, что отец Ирис сказал это очень и очень зря. Что-то дьявольское исказило лицо Ольгерда, он метнулся к старику и сомкнул свои пальцы у него на шее. Тот захрипел, попытался разомкнуть его руки.
Канарейка дёрнулась, крикнула. Конечно же, её мог услышать только ведьмак. Он свёл брови на переносице, верхняя губа поднялась вверх, обнажив короткие человеческие клыки. Бессильная злоба.
По лестнице сбежала Ирис – как раз успела увидеть тело оседающего на пол отца.
Эльфка не смогла сдержаться, выхватила ножик и бросила его в сторону атамана. Лезвие сверкнуло в огне свечей, ударилось о стену позади Ольгерда, пройдя сквозь него как через туман.
Ну да, а на что она надеялась?
Ирис, уже потухшая, увядшая, как цветок в первые осенние заморозки, бросилась к отцу. Ольгерд быстро поднялся вверх по лестнице, скрылся на первом этаже.
Ирис – уже в трауре, и неясно по кому – мужу или отцу, медленно вошла в столовую. Её сопровождали Ключник, кошка и пёс. На их присутствие Ирис старалась не реагировать, удерживала на лице маску отстранённой холодности, даже не смотрела на своих спутников.
Ольгерда нигде нет.
Стол накрыт на одного.
Видимо, он уже оставил её.
Воздух душил.
Реальность это или просто кошмар Ирис, было уже не разобрать. Для реальности это было очень темно и густо, жутко и холодно. Для кошмара – слишком правдиво.
Ирис села за стол, но не ела, смотрела маслянистыми глазами на тлеющие в очаге угольки.
Кошка подняла взгляд на ведьмака.
– Нас призвали сюда, чтобы мы составили госпоже Ирис фон Эверек компанию, – сказала она.
– Но какая из нас компания? Госпожа Ирис знала, что мы – не простые звери, – добавил пёс.
– А Ключника она боялась, не позволяла ему подходить близко.
– Никто не приходил к ней, все словно забыли.
Канарейка выдохнула, едва слышно прошептала:
– Он не забыл…
– … твой любящий муж, Ольгерд, – дочитал Геральт, проверил оборотную сторону листа пергамента. Пусто.
Это было его последнее письмо.
Канарейка и ведьмак стояли в той комнате, где они в первый раз увидели портрет Ирис. Только на этот раз на холсте был не жуткий скелет в траурном платье, а сама женщина, уставшая и блёклая.
– На самом деле он не отправил это письмо. – Канарейка дотронулась до пыльного искусственного цветка, воткнутого в дорогую хрустальную вазу. – Я видела его, Ольгерд хранит его. Так и не отправил…
– Ушёл и забрал его? Откуда тогда оно в памяти Ирис?
– Магия? – тихо спросила Канарейка. – Кровь? Любовь? Предназначение? В мире полно сил, которые могли бы с этим справиться. Но письмо это я держала в руках несколько дней назад.
Геральт промолчал.
Тишина длилась несколько мгновений, пока огонь в камине не затрещал оглушительно, не вырвался из очага. Пол задрожал, будто ожил, сдвинулся. Комната осветиласьтёплым светом, стала в разы больше, а мебель куда-то исчезла.
Канарейка схватилась за меч. Геральт потянулся за спину.
Они стояли в центре круга. Круг этот образовывали жуткие человекоподобные твари с изуродованными деформированными телами и холщовыми мешками на головах. Одна из тварей захохотала заливисто, демонически, каким-то знакомым голосом, сорвала мешок с головы.
Это был самый последний, самый большой страх Ирис фон Эверек.
Канарейка смотрела на него и готова была разделить этот страх с ней.
