Текст книги "Игра Канарейки (СИ)"
Автор книги: Solongoy
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)
– Как зовут? – спросил плечистый мужчина, держа руку на эфесе своей карабелы. Она была острая, пан Мацлович видел это даже несмотря на то, что сабля была спрятана в ножнах.
– Ежи… Ежи Мацлович.
– Мы ничего здесь не тронем, – начала эльфка, подходя вплотную к столу. Пан Мацлович не осмеливался поднять на неё взгляда. – Если ты скажешь, что просим.
– Может быть, даже тебя, – холодно добавил рыжий мужчина.
Пан Мацлович взвесил все «за» и «против». Он хорошо помнил того, о ком спрашивали эти разбойники. Сеимус аэп Тальесин и ему самому не понравился – нильф долго расхаживал по конторе, брызгал слюной, тряс деньгами и угрожал. Говорил, что, возможно, такие или какие-то подобные милсдари объявятся. Предупреждал, что ни в коем случае не стоит говорить, куда он купил билеты.
Чтобы дать себе ещё немножко подумать, пан Мацлович принялся листать учётную книгу.
Эльфка с мужчиной переглянулись, будто расслабились.
– Если он тебе угрожал, я могу оставить с тобой в охрану своих людей, – произнесла эльфка, глядя пану Мацловичу в глаза.
В конце концов, это нильф уже должен быть в Новиграде. А эти двое сейчас прямо здесь, со своим оружием.
– Он взял билет на «Королеву Элиссу». Отплывает с вечерними колоколами.
Эльфка вдруг дёрнулась, чертыхнулась и метнулась к двери. Спутник проводил её взгялдом, бросил пану Мацловичу на стол пару монет и уверенной походкой вышел за дверь.
– «Своих людей»? – усмехнулся Ольгерд. Яркое солнце на мгновение ослепило его, поэтому он наткнулся на ощетинившуюся Канарейку, вытащившую оружие.
Когда зрение снова вернулось к атаману, он нахмурлся и молча вытащил карабелу из ножен.
– Этого приблуду убить. Суку оставить живой. И торопитесь. У нас мало времени! – крикнул рыцарь Ордена Пылающей Розы своим солдатам.
Их было не меньше дюжины.
========== XXXIX. Вода ==========
Для тех, кто остался, смерть никогда не должна быть важнее жизни.
Аваллак’х
Солнце стало медленно клониться обратно к небосводу, когда Канарейка и Ольгерд фон Эверек миновали Портовые ворота самого крупного города Севера. Передвигаться по улицам Новиграда рысью или галопом было глупой и опасной идеей, поэтому атаман и эльфка перевели коней на спешный шаг.
Канарейка ориентировалась в Новиграде ловко и толково, срезала по переулкам и задним дворам, маневрировала среди телег и лениво бредущих кметов.
Атаман ехал за ней, смотрел на её нервную спешку, на то, как она подгоняла коня и дёргала его за уздечку, когда он упрямился и норовил раздавить кого-нибудь. В его голове билась ядовитая и опасная мысль.
С кучкой рыцарей, поджидавших их возле конторы в Оксенфурте, они вдвоём справились почти играючи.
Почти играючи со смертью.
Тяжёлые алебарды и моргенштерны не задели Канарейку ни разу. Атаман не дал им этого сделать. Зато ему самому могли бы раздробить позвоночник, если бы это хоть что-то для него значило. Но бессмертие Ольгерда раз за разом становилось источником неудач рыцарей.
Зато теперь у них был форменный гамбезон Ордена Пылающей Розы. Это могло бы помочь подобраться к нильфу поближе.
Канарейка спешилась, стала торопливо вязать лошадь к забору возле «Золотого осетра».
В порту стоял большой красивый фрегат с расправленными парусами. Его мачты возвышались над Новиградом, а искусно вырезанный ростр в виде женщины с короной на голове лучше всяких надписей говорил о том, что это именно «Королева Элисса», а не какая-нибудь «Рыжая Дженни».
Канарейка оглядела корабль внимательно. Всюду сновали матросы, проверяющие узлы, провожающие редких богатых пассажиров, додраивающие палубу и прячущиеся в тени от орлиных глаз капитана в нелепой треуголке.
Когда эльфка обернулась к атаману, чтобы поторопить его, то не увидела его за спиной и вдруг почувствовала, как ей сделали грубую подсечку, закрыли рот ладонью. Канарейка попыталась ударить напавшего или оторвать руку от своего лица, но почувствовала, что конечности совсем её не слушаются, продолжают безвольно висеть вдоль тела.
Шельма. Это магия.
Нестерпимо стало клонить в сон, глаза закрывались сами. Перед тем как Канарейка провалилась в темноту, в нос ударил запах перца и сладкого табака.
«Королева Элисса» должна была отбыть с минуты на минуту. Звонари уже стояли на своих колокольнях, жевали дешёвый табак и ждали сигнального огня с Центральной площади. Он должен был загореться, а колокола – протяжно прогреметь на весь Новиград, оповещая всех кметов и рабочих о конце трудового дня.
Смотрящий в окно человек нервно постукивал ногой по деревянному полу.
Наконец воздух разорвал звон колоколов. Им принялись вторить скрипучие двери харчевен и борделей.
Сквозь мутные стёкла просторной светлой каюты было видно, как матросы на берегу засуетились, принялись отвязывать швартовы.
Сэимус аэп Тальесин выдохнул, сцепил руки в замок за спиной.
Облегчение и разочарование.
Деньги выброшены на ветер. Этот никчёмный орден сектантов так и не смог поймать Канарейку.
И это очень, очень плохо.
Капелька пота скатилась по высокому лбу нильфгаардца.
Дело было вовсе не в деньгах.
Теперь ему наверняка не сносить головы.
«Королева Элисса» отчалила. Она должна была пройти вверх по течению Понтара, обогнуть Северные Королевства и направиться в Империю. Туда, куда Сэимус планировал вернуться ещё за месяц до всего этого. Там его ждала престарелая жена с изрядным состоянием, незначительный титул при дворе Его Величества, хорошее вино к ужину и, возможно, страшная мучительная смерть.
Сэимус стукнул кулаком по столу.
– Bloede aep arse!*
Железная чарка, стоявшая на столе, подпрыгнула, жалобно звякнув.
В дверь постучали. Сэимус собрался мгновенно, пригладил и так идеально, волосок к волоску, уложенную причёску, оправил сюртук. Прислонился к столу.
– Войдите!
Дверь отворил крупный высокий мужчина в гамбезоне Ордена Пылающей Розы. Его лицо было незнакомо Сэимусу и не выражало никаких эмоций. Вслед за собой он толкнул в каюту связанную Канарейку.
На лице Сэимуса появилась ухмылка.
Птичка всё-таки попалась в клетку.
Мужчина дёрнул за верёвку, которой были связаны руки эльфки, она бессильно осела на пол, до белизны сжимая губы.
– День добрый, – наконец произнёс пришелец. – Сэимус аэп Тальесин, я так понимаю.
Нильфгаардец скрестил руки на груди.
– А ты, хоть и в орденской одёжке, не похож на одного из них.
Мужчина улыбнулся как-то жутко, с готовностью широким жестом сбросил с себя гамбезон. Под ним оказался кунтуш из дорогой ткани с растительным орнаментом и коллар с розовыми драгоценными каменьями. Если бы не обилие уродливых багровых шрамов на руках и голове, Сэимус бы с уверенностью определил в мужчине махрового реданского аристократа.
– Ольгерд фон Эверек, – представился мужчина.
Нильфгаардец ухмыльнулся.
– И откуда ты узнал, что я ищу её, Ольгерд фон Эверек?
– Земля слухами полнится, – протянул атаман, глядя на Канарейку. Та осела на полу со связанными за спиной руками и закрытым с помощью магии ртом. – Слышал, ты потратил бешеные деньги на то, чтобы поймать эту суку.
Эльфка бросила на Ольгерда полный ненависти взгляд.
– И как же ты её поймал?
Атаман небрежно провёл по голове эльфки, медленно пропустил золотистый локон между пальцами. Канарейка вздрогнула. Так очень часто делал Гюнтер О’Дим.
Нильфгаардец захохотал заливисто низким, на удивление красивым голосом. Как-то жутко захохотал.
– Трахал её? – Сэимус стукнул ладонью по столу, утёр рот рукой. – И как она?
Ольгерд наклонил голову, положил руку на эфес карабелы. Нильфгаардец напрягся.
– Самый болезненный удар обычно наносят со спины, – сухо сказал атаман.
– Во время ебли? – хохотнул снова расслабившийся Сэимус аэп Тальесин.
– В том числе, – отстранённо ответил Ольгерд.
Канарейка впилась ногтями в ладони. Как бы он не заигрался.
Нильфгаардец повернулся к окну. Новиград медленно удалялся, «Королева Элисса» рассекала синие волны Понтара.
– И сколько ты мне за неё заплатишь?
– Ты не похож на того, кто нуждается в деньгах.
– Сейчас все нуждаются в деньгах.
Канарейка дёрнула головой, откидывая волосы с лица, хищным взглядом упёрлась в спину Сэимуса аэп Тальесина.
Тот вздрогнул, словно бы физически ощутил этот взгляд.
– Шесть тысяч тебе хватит, Ольгерд фон Эверек?
– Эта шлюха стоит дороже.
– В гончих написано, что пять. Можешь, конечно, и страже сдать. Но в итоге они вряд ли заплатят, – развёл руками нильф.
– Мы уже отплыли, – холодно заметил Ольгерд. – Обратно я с ней не потащусь.
Сэимус молча открыл ящик стола. В нём лежало несколько мешочков золота. В каждом – примерно по пятьсот новиградских крон. Один из мешочков нильфгаардец вытащил, картинно бросил на стол. Монеты оглушительно звякнули, стукнувшись о деревянную поверхность.
– А моё золото прямо здесь.
– И что ты будешь с ней делать?
Сэимус прыснул.
– А тебе не всё ли равно, фон Эверек? Тоже трахать. Или, может, ушки её очаровательные отрежу, на шею повешу. Не срать ли тебе на эту суку?
Атаман упёр руки в бока, медленно обошёл Канарейку кругом так, чтобы она оказалась у него по левую руку.
– Будет обидно, если такой талант пропадёт.
– К чему это у неё талант? – саркастично спросил нильфгаардец. – Сосать?
Канарейка почувствовала, что верёвка на её руках ослабляется, развязывается сама собой. Эльфка не подала виду, даже не подняла взгляда от пола.
Ольгерд стоял совсем рядом, его карабела висела на поясе на расстоянии вытянутой руки. Оставалось подгадать момент.
– Всё у тебя к одному сводится. Но ты же не для себя целый Орден на уши поднял?
– Отъебался бы ты, Ольгерд фон Эверек. А то тебе головы долго не сносить.
Канарейка почувствовала, что теперь может говорить. Она плотно сжала губы. Нельзя было выдавать себя раньше времени.
– Тогда тебе придётся нас простить. Мы тебя наебали.
Нильфгаардец нахмурился, не допонимая смысла только что сказанной фразы. И растерялся, не успел отреагировать, когда только что связанная обездвиженная эльфка вдруг вскочила, выхватила из ножен карабелу атамана и бросилась на Сэимуса. Спустя мгновение смертельно острое лезвие оружия Ольгерда оказалось возле горла нильфгаардца.
– Кто? – прошипела Канарейка.
Сэимус попытался поднять руки, отвести карабелу, эльфка в ответ надавила лезвием на его горло. На бежевый сюртук капнула кровь.
– Кто?! – повторила эльфка злее, громче.
Атаман медленным размеренным шагом подошёл к ним.
– И чем она тебя взяла? Тоже заплатила? Больше?! Собой дала? А ты, урод, головой подумай, а не хуем!
– Я спросила! – Канарейка тряхнула Сэимуса, ещё надавила на лезвие. Стало нестерпимо больно, нильфгаардец вскрикнул.
– Да не знаю я, кто это!
Атаман схватил Сэимуса под подбородок, приподнял его от земли.
– Говори.
– Я скажу, скажу! – захрипел нильфгаардец.
Ольгерд опустил его, сделал шаг назад.
Сэимус отдышался рвано. Лезвие всё ещё блестело возле его горла.
– Мужик. Торговец. Сказал, что убьёт, душил только взглядом… – Сэимус отдышался. Лоб его взмок, чёрные кудри прилипли к нему. – Хер его знает, кто. Чародей, вампир… Обещал убить, и, знаю, убьёт.
– А Канарейка ему зачем? – жёстко спросил атаман, снова встряхнув Сэимуса.
– Не знаю! – взвыл тот.
Эльфка нахмурилась.
– О’Дим. И даже не хотел скрыть, что это он.
– Убей его, – сказал атаман, кивнув на пленника.
Сэимуса аэп Тальесина, мелкого нильфгаардского дворянина, забило крупной дрожью. Он трясся как заяц у эльфки в руках. Хищник и добыча поменялись местами.
И хотелось сделать всего одно резкое движение – разрезать ему горло, прикончить быстро и чисто. За чудовищные два дня в сырых пещерах, где только ленивый ею не воспользовался, за нестерпимую боль в ноге, за унижения и страх.
Рука твёрдо держала карабелу. Для убийцы это был не первый раз. И она могла это сделать, чего уж там, хотела, но что-то её останавливало. От напряжения и силы, с которой она держалась за рукоять, руки одолел тремор.
– Не будешь? – спокойно спросил атаман.
Эфесом эльфка резко ударила нильфгаардца под дых, тот рухнул на пол как мешок с дерьмом и задышал тяжело и отрывисто.
– Идём.
Ольгерд усмехнулся, с готовностью распахнул окна каюты. Внизу обманчиво спокойный Понтар ласкал волнами корпус «Королевы Элиссы».
Хотелось возразить: всё-таки прыгать в Понтар – не самая умная идея, но нильфгаардец вдруг пришёл в себя, на удивление громко позвал на помощь. Двери распахнулись почти сразу, два матроса влетели в каюту, но успели увидеть только спины Ольгерда и Канарейки, прыгающих в воду.
Матросы метнулись к окну и выглянули вниз, растерянно провожая взглядами убийцу и атамана.
Они оба чувствовали себя в воде уверенно, быстро гребли к берегу. До него было каких-то полстае.
А Гюнтер О’Дим, демон с перекрёстка, стоял в доках Новиграда и без труда наблюдал за тем, как в двух морских милях от него эти двое, два его должника и цели, пытаются выйти сухими из воды. Воды, в которою он сам их завёл.
Комментарий к XXXIX. Вода
*Bloede aep arse! – Какое-то жуткое эльфячье ругательство. Что-то про «старую» и «жопу».
========== XL. Обман ==========
Жить надо так, будто нет никакого завтра.
Ольгерд фон Эверек
На краю леса, возле которого Канарейка и Ольгерд вышли на берег, стояла старая рыбацкая лачуга. Её крыша была похожа на одну сплошную дыру, а от пола и вовсе осталась всего пара досок, но у неё всё же было одно неоспоримое преимущество – стены. Свежий вечерний бриз пробирал до костей, и мокрая холодная одежда тоже не способствовала тому, чтобы согреться.
Атаман и эльфка нанесли сухих веток и прутьев, сложили костёр на земле прямо внутри лачуги и стали пытаться добыть огонь. Канарейка чиркала огнивом дрожащими руками, а Ольгерд старался сообразить что-то с помощью магии. Но получался у него только сине-зелёный огонёк, который едва ли причинил бы вред хоть какому-нибудь дереву.
Наконец огниво дало скудную искру, и, приложив к этому порядочно усилий, они всё же добились жаркого пламени.
Отяжелевший от воды кунтуш тут же полетел на доски, вслед за ним – рубаха и сапоги. Атаман остался в одних штанах, сидел опасно близко к огню, ничуть не боясь обжечься. Канарейка задумалась на мгновение, но всё же решив, что не собирается коченеть в мокрой одежде, тоже принялась раздеваться.
Оставшись в одной нижней рубахе, эльфка устроилась спиной к огню и принялась выжимать волосы, глядя в землю. Почувствовала на себе взгляд атамана. Мокрая льняная рубаха определённо не скрывала всего, что стоило бы скрыть.
– И чего ты там не видел?
Ольгерд хмыкнул, убрал с лица налипшие мокрые волосы.
– Да вот мне и самому интересно.
Канарейка развернулась, протянула руки к огню, пытаясь согреться. Её колотило.
Ледяная вода Понтара никогда толком не прогревалась, даже летом, а в этом Блатхе, скудном на тёплые деньки, только седьмицу назад с берегов сошёл лёд.
Атаман привстал, расправил кунтуш, на котором сидел. Кивком головы позвал Канарейку сесть рядом. Она прикусила губу, поднялась неуверенно и примолстилась рядом с Ольгердом. Тот положил ей руку на плечо, притянул ближе к себе так, будто это было обычным делом.
Они сидели так молча, пытаясь согреться. Кожа Ольгерда была горячей. Пальцы Канарейки – холодными.
Вдруг в каком-то порыве атаман обнял эльфку, аккуратно, будто она была стеклянной, прижал к своей груди. Выдохнул ей в макушку. Этот порыв странной обжигающей нежности со стороны Ольгерда был странен и даже почти испугал Канарейку.
Так они сидели несколько слишком, просто невозможно приятных тихих минут. Только потрескивал огонь, да вдруг поднявшиеся волны бились о берег.
Ольгерд и сам отвык от этого, он не знал, что до сих пор может испытывать что-то подобное. Будто он всё ещё зелёный мальчишка, впервые притронувшийся к соседской девочке. Можно было бы убедить себя, что это просто жар, что он уже успел подхватить какую-то лихорадку, пока болтался в ледяной воде, но это было бы обманом.
– Я знаю, как можно согреться по-другому, – прошептал Ольгерд.
Этой, по сути мерзкой клишированной фразой, вычитанной из бессмысленных пикантных книжонок, атаман хотел разрушить маленькое чувство, пригревшееся у их ног будто маленький зверёк.
Но почему-то не сработало. Канарейка повернулась к нему лицом, легко и нежно коснулась губами его губ. С трепетом, бьющимся в груди словно птица, боясь спугнуть осторожного зверька, атаман провёл руками по плечам эльфки. Она подняла на него взгляд огромных серых глаз, которые не могли принадлежать такому юному телу – в них было много боли, смертей, мыслей.
Ольгерд сдерживал себя, старался быть осторожным и ласковым. Рыжие отблески огня трепетали на коже, испещрённой шрамами. Розовое небо потемнело, стало быстро чернеть, оно будто пробуждалось от дневного сна, один за другим открывая глаза-звёзды.
Эльфка молчала. Он медленно гладил её, будто не решаясь притронуться, целовал её спину, гладил волосы и мягко касался груди.
– Ты урод, Ольгерд, – выдохнула Канарейка. – Кого ты сейчас жалеешь?!… Меня?.. А перед нильфом горазд хвастаться, как оттрахал меня всюду?! Так давай уже!
Она злилась, брала его на слабо, и он с каким-то сатанинским азартом и удовольствием купился. Понял это он нескоро, уже потом, в который раз прокручивая в голове ту ночь, пытаясь осознать, что же он тогда испытывал.
Он резко перевернул её на спину, сомкнул пальцы на тонкой бледной шее. Она с вызовом посмотрела ему в глаза, оскалилась.
– Ты – психованная сука, – слишком мягко для таких слов сказал Ольгерд.
– Ты тоже, атаман. – Канарейка на мгновение отвела взгляд, а затем обхватила его шею руками и притянула ближе к себе.
– Я люблю тебя. А ты люби меня.
Подмывало едко поправить, подколоть её. Но сделать это хотелось меньше, чем её. Сердце осело в груди тяжёлым булыжником, выжженные чувства напомнили о себе. Он любил её. Любил столько, сколько мог продержаться, чтобы сердце не пошло трещинами.
У них было мало времени. И за это время им нужно было пройти через всё то, чего их лишили обстоятельства и судьба.
Ольгерд был сломлен. Двигался резко и дёргано. Как-то истерически. Канарейка была такой же. Кусалась, царапалась, но не кричала. Он с остервенением черпал удовольствие, которое много лет казалось ему недоступным. С другими так не получалось. Он думал, так не будет уже никогда.
Много лет он был один, много лет бился в агонии посреди пустыря, кричал о помощи до хрипоты в голосе. И никто его не слышал. Но во всякой глупой истории у сломленного воина должна быть Прекрасная дама, которая вдохновит и найдёт правильные слова. Вот только что делать воину, если он не в силах полюбить свою Прекрасную даму больше, чем на час?
У неё тоже был всего лишь час. Он должен был скоро кончиться, и кончиться навсегда. Это было истиной, единственной правдой во всём происходящем, и она ловила каждое ощущение, пыталась запомнить, каково это. Каково, когда Ольгерд фон Эверек прикусывает кожу на ключице, целует уже распухшие губы или проводит языком по позвонкам. Пыталась запомнить, сохранить это. Чувство, когда её любит атаман. Когда она могла почувствовать себя его Прекрасной дамой, пусть и не больше, чем на час.
Но зато был целый час – наполненный сначала густой и горячей любовью, вздохами и бездумным быстрым шёпотом, потом дыханием – сбившимся, медленно приходящим в норму, а затем – переплетёнными пальцами, наивными и совершенно целомудренными объятиями в блёклом свете гаснущих углей.
И, наверное, если бы кто-то тогда спросил его, он бы сказал – твёрдо и решительно, как подобает атаману – он любит её. И она бы ответила ему теми же словами. Именно в ту ночь, именно тогда. Будто не должно было наступить никакое завтра.
Верилось в то, что они наконец нашли друг друга и больше никогда не потеряют.
Но это был всего лишь обман.
Канарейка проснулась от голода. Она всё так же лежала на кунтуше атамана, укрытая своим плащом. Пахло перцем и сладким табаком.
Эльфка перевернулась на другой бок, лицом к костру. Рядом с ним сидел на земле Ольгерд – растрёпанный, невыспавшийся и будто бы рассеянно-задумчивый. Совсем не такой, каким он держал себя среди «кабанов». Атаман вольной реданской компании медленно прокручивал над огнём на своей карабеле какую-то жирную ощипанную птицу.
– Доброе утро, – сказал он.
– Это рябчик? Как ты его поймал?
Канарейка закуталась в плащ, подвинулась ближе к огню.
– Подождал, пока подойдёт близко и насадил на саблю. Ничего необычного, – хмыкнул Ольгерд. – Магия.
– У тебя были какие-то сильные чародеи в роду? – с детским интересом спросила Канарейка. Атаман перевернул рябчика прожарившейся стороной вверх.
– Все фон Эвереки немного умели колдовать, хотя ужасно стыдились этого и никогда не учили магии своих детей. Может быть, правда, был когда-то давно могущественный чародей, который всё никак не успокоится у меня в крови.
Эльфка молчала некоторое время, раздумывая над этим. Она сама была далека от магии как ведьмак от степени по литературе в Оксенфуртском университете, и именно поэтому то, что Ольгерд умеет колдовать, даже совсем чуть-чуть, придавало его образу какой-то опасной загадки.
Канарейка любила опасные загадки.
– Полезно на большаке, – протянула она.
Атаман потянулся к вещевому мешку, достал оттуда нож. Надрезал им мясо птицы. Увидел, что оно ещё сыроватое, вернул обратно на огонь.
– Вот сейчас разберусь с этим О’Димом, и поедем с тобой на юг.
– Или на север, – подхватила она.
– Не важно, – отрезал Ольгерд. И сам отчего-то поверил в свою выдумку. – Будем ночевать в корчмах, ты – петь и играть, я, если надо, решать чьи-то проблемы. Нам будут платить за это целые состояния, мы станем богаты как черти.
– И где-нибудь у нас будет дом, – протянула Канарейка. – Только мы с тобой не сможем в нём остаться, потому что психи. Будем стараться уехать как можно дальше от него, но просто будем знать: он у нас есть.
– Иногда будем встречать старых знакомых на тракте, заезжать к твоим чудикам в Новиград или к моим – где они тогда будут.
Они оба грустно улыбнулись этой сказочной неправде, которую только что сочинили. Гигантское «но» мешало всему этому исполниться. И они оба это знали.
Ольгерд снял рябчика с огня, принялся ножом срезать с него самые сочные ломти. Протянул один из них Канарейке. Она села, всё так же завёрнутая в плащ, благодарно кивнула ему.
После сказанных слов не хотелось ничего говорить. Стеклянная иллюзия могла разбиться о правду.
Атаман жалел о том, что не встретил Канарейку лет сорок назад. Жалел её и себя. Но ничего уже было не изменить. Оставалось только не говорить вслух о том, что ей пора уезжать.
Ели молча.
Потом Канарейка встала, принялась одеваться.
Они затушили костёр, собрались и зашагали по берегу Понтара обратно в сторону Новиграда. Солнце обманчиво пекло, но холодный ветер пробирался под одежду, хлестал по лицу.
– Почему ты так рано встал? – спросила Канарейка. Лишь бы что-то спросить. Слышать голос.
– Во снах демону легче меня достать.
Новиград был недалеко, виднелись его башни и высокие стены. В голосе атамана не было страха. Только усталость.
Ольгерд нёс тяжёлое сердце в своей груди. На его плечи тоже будто бы что-то давило, а мир вокруг ощущался острее и резче, чем обычно. Ольгерд чувствовал скорую смерть.
Он отстегнул от пояса и протянул Канарейке свою карабелу. Эльфка взглянула на него удивлённо.
– Мне она больше не нужна, – сказал он. – А ты хорошо к ней приноровилась, когда угрожала нильфу. Да и помню, ты при нашей первой встрече сказала, что она тебе понравилась.
– А тебе… – Канарейка проглотила подступающий к горлу ком. – А тебе почему она не нужна?
Ольгерд не ответил ничего, отдал великолепную карабелу «Ирис» Канарейке и зашагал быстрее, обгоняя эльфку.
Какое-то время она плелась позади, с силой сжимая в руках богато украшенные ножны.
Нужно было просто и внятно сказать «прощай». Без всяких загадочных формул и экивоков. Он хотел, чтобы она жила. Чтобы хоть что-то пошло вопреки плану Гюнтера О’Дима.
Атаман почувствовал в руке холодную рукоять. Канарейка вложила ему в ладонь свой кинжал. Гнутый клинок из метеоритной стали с искусно выгравированной буквой «К».
– Нужно, чтобы тебе было чем защищаться, – серьёзно сказала эльфка.
– Я бессмертный, – напомнил атаман.
– В том-то и дело, – ответила Канарейка, упираясь глазами в горизонт.
========== XLI. Птицы ==========
Битву закончит смерть, всё остальное лишь перерыв в битве.
Цирилла Фиона Элен Рианнон
Бертольд и Эльза старались не встречаться взглядами. Они сидели за одним столом в компании других «кабанов», сегодня необычно тихих и трезвых.
На воздух в зале можно было вешать топор.
Все ждали возвращения атамана. Эльза рассказала Ломонду и Адель о его просьбе, и Ломонд, не умеющий держать язык за зубами, растрезвонил об этом всей вольной реданской компании.
Вчера на рассвете Ольгерд фон Эверек вместе с Канарейкой отправились в путь. Атаман не стал посвящать никого в свои планы, никаких указаний, кроме «ждать и не высовываться», от него не последовало. Днём проснулся ведьмак – как всегда хмурый и неразговорчивый, написал кому-то письмо и уехал. «Кабаны» думали, что он уже и не вернётся, но Геральт воротился под вечер весь в крови и какой-то омерзительной слизи. Поел, долго и со вкусом умывался, потом вернулся в комнату, отведённую ему атаманом. Явно чего-то ждал. Почти ни с кем не говорил.
Теперь же, семнадцатого дня Блатхе, выдавшегося пасмурным и мертвенно-тихим, ведьмак сидел на лавке у стены и методично полировал серебряный меч.
«Кабаны» уныло пьянствовали и ели без охоты, сверлили взглядами свои кружки и миски.
– Может, он не вернётся? – осторожно и почти неслышно спросил Ломонд. На него уставилось больше двух дюжин пар глаз. Одна из них – с вертикальными зрачками.
– Ну, – протянул «кабан». – Сбежит с прекрасной девой, и я его пойму, если он сбежит с Канарейкой… Она вполне прекрасная… дева.
Ломонд замолчал под натиском взглядов.
– Он так с нами не поступит, – спокойно возразила Адель. – Променять нас на какую-то эльфку?
– Ну не просто же так он меня просил! – воскликнула Эльза.
Началась словесная перепалка, вылившаяся в итоге в закономерный, но бессмысленный обмен матюгами и проклятиями.
Геральт уже видел в лезвии меча своё отражение, но продолжал с бессильным остервенением возить по нему тряпкой, пропитанной специальным раствором.
Мог ли действительно Ольгерд фон Эверек сбежать? Попробовать спастись от О’Дима хоть каким-то способом, а не продолжать упрямо шагать к эшафоту? Смогла ли уговорить его на это Канарейка?
Ведьмаку очень сильно не нравился Ольгерд фон Эверек. Желания, которые атаман загадывал с холодным расчётом, вяло цепляясь за жизнь, были почти невыполнимыми. И в это маленькое «почти» Геральту приходилось уже трижды с натугой протискиваться, искать решение, спасая собственную шкуру. Кабала от демона – не то, что он хотел получить на старости лет.
Эльза и Бертольд встретились взглядами. «Кабаниха» на этот раз не стала стыдливо отворачиваться и опускать глаза, а упорно продолжила смотреть на Бертольда. Тот мгновенно покрылся красными пятнами, встал и торопливо направился к выходу. Как только он схватился за ручку, дверь резко распахнулась на него, лишь чудом не прибив к стенке. В залу быстрыми большими шагами зашёл Ольгерд фон Эверек. Он небрежно махнул Бертольду, чтобы тот следовал за ним, пересёк помещение и скрылся в своей комнате.
«Кабаны» переглянулись.
– А где Пташка? – спросил кто-то, озвучив общий вопрос, бившийся у всех в головах.
– Не нравится мне это…
Эльза молча встала, ударив ладонями по столу. Рокот мгновенно утих.
– Я с тобой, – сказала она, глядя на Бертольда.
Ольгерд умыл лицо, оперся руками по обе стороны от таза, позволяя воде капать с носа и губ. Он устал. Чёрт возьми, как же он устал.
Дверь позади тихонько скрипнула, в комнату, судя по шагам, вошли двое.
– Атаман…
– Бертольд, сейчас соберу тебе сумку, которую нужно отвести в Новиград в кузницу эльфа Хаттори и передать Канарейке.
Бертольд кивнул, но Ольгерд не увидел этого – он всё ещё стоял к «кабанам» спиной, глядя на лютню с витиеватыми эльфскими узорами.
– Атаман, можно я? – спросила Эльза, сама не до конца понимая, что её дёрнуло.
Ольгерд развернулся лицом к ним, взглянул на «кабаниху».
– Можно. Ты что-нибудь надумала?
Эльза поджала губы. Этого разговора она хотела бы избежать.
– Атаман, я не смогу.
Ольгерд хмыкнул.
– Чего не сможешь? Сидеть в комнате, цедить вино и иногда отправлять ребят на выгул?
Эльза выстояла под взглядом холодных внимательных зелёных глаз.
– Без тебя, атаман, мы не будем «кабанами».
Лицо Ольгерда оставалось бесстрастным, а у Эльзы загорелись уши. В её понимании эти слова были сродни признанию в любви.
– Не имеет смысла об этом говорить. Изменить что-то не в моих силах. Если ты согласишься, я перед уходом оставлю атаманшей тебя. Моё решение все примут. В обратном случае вы просто передерётесь за власть, поубиваете друг друга и расколетесь. И не будет больше вольной реданской компании.
– Эльза сможет, – вырвалось у Бертольда. «Кабаниха» шикнула на него, но было уже поздно.
– Тогда всё решено, – подытожил атаман и скрылся в задней каморке.
– Ну и что ты городишь? – шёпотом воскликнула Эльза.
– Мне не понравилось будущее, если ты откажешься.
– Я хотела заставить его остаться!
Бертольд покачал головой:
– Да нихрена не сработало бы.
– И правда, не сработало бы. У меня же каменное сердце, – сказал атаман, выходя с вещевым мешком Канарейки в руках. Он аккуратно сложил внутрь лютню, передал мешок Эльзе.
– Ольгерд, – в комнате вдруг появился ведьмак.
– Геральт, – холодно кивнул атаман ему в ответ и жестом указал «кабанам» выйти.
Те переглянулись выразительно и поспешно ретировались.
– Кажется, твой договор с демоном должен был уже завершиться.
– Он ждёт тебя в Святилище Лильвани.
Ведьмак смотрел на Ольгерда. Тот явно пытался унять что-то сильное, поднявшее в нём после этих слов. Атаман прошёлся по комнате, вернулся к тазу с водой и ещё раз умыл лицо. Попытался схватиться за эфес своей карабелы, обычно служивший ему крепким якорем действительности и спокойствия, но оружия на привычном месте не оказалось. Вместо него висел канарейкин кинжал – безусловно красивый и хорошо выкованный, но слишком короткий и лёгкий. Таким от смерти не защититься.
– И он приказал тебе, чтобы ты как верный пёс ждал, когда же я туда направлюсь?
– Он сказал, что ты всё равно там появишься, – серьёзно сказал ведьмак.
Конечно, Геральту не сильно нравилось играть роль почтового голубя между Гюнтером О’Димом и Ольгердом фон Эвереком. Ему вообще мало что нравилось в этой истории, только выбора ему не предоставили. Никому его не предоставили.
– И я должен собрать вещички и поехать навстречу смерти? – Атаман скрестил руки на груди, подчёркнуто расслабленно расселся на лавке.
