Текст книги "Игра Канарейки (СИ)"
Автор книги: Solongoy
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)
– Дорогие гости! – звучным голосом обратился мужчина в фиолетовой курточке. – Я – хозяин сего прекрасного заведения, Юлиан Альфред Панкрац виконт де Леттенхоф… Более известный среди ценителей музыки как Лютик!
Лютик сделал паузу, ожидая, пока аплодисменты утихнут, и продолжил:
– А это очаровательное создание – Присцилла, известная как Уточка Цираночка, наконец вернувшаяся к искусству после продолжительного перерыва!
Канарейка повернулась к сцене.
– Сегодня мы представим нашу первую совместную работу, – улыбаясь, добавила Присцилла. Канарейка помнила её голос и знала, что с ней год назад случилась трагедия. Шрам на шее прикрывал цветастый платок, но голос, конечно, стал несколько ниже.
Лютик начал играть незамысловатую мелодию, Присцилла подхватила, стала наигрывать другой мотив, органично вплетающийся в общую мелодию.
Петь начал Лютик.
Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай,
Когда б за край – иди, прощай и помни обо мне!
Как близко край – а там туман,
Январь хохочет, вечно пьян,
Я заключен, как истукан, в кольце его огней.
Он пел необыкновенно глубоким, переливистым голосом. Раньше Канарейка не помнила за бардом такого. Похоже, Присцилла даром времени не теряла.
Она и подхватила второй куплет:
Забудь о том, о чем не знал, забудь мои слова,
Не мной не сказаны слова, и ты о них забудь,
А там за краем рыщет тьма,
Как никогда, близка зима,
И тень твоя, мою обняв, уходит снова в путь.
Канарейка слушала их, и чисто профессиональный интерес с невероятной быстротой сходил на нет. Она не могла относиться к этому отрешённо. Почему-то слова казались ужасно личными, каждое царапало, калечило сердце. Канарейка впилась ногтями в столешницу. Фиакна удивлённо глянул на неё.
Дальше Лютик и Присцилла пели вместе. Их голоса были прекрасны. Канарейка правда так считала – только что-то прекрасное может заставить чувствовать.
Когда средь угольев утра ты станешь мне чужой,
Когда я стану и тебе чужим, моя душа:
Держись за воздух ледяной,
За воздух острый и стальной,
Он между нами стал стеной, осталось лишь дышать.
Канарейке стало плохо и больно. Было ощущение, будто её сейчас вывернет наизнанку.
Из-за всего. Всего, что ей пришлось пережить. Из-за Ольгерда.
Эльфка прикрыла рот рукой, рвано выдохнула и, шатаясь, встала с лавки. Фиакна тут же поднялся вслед на за ней. Геральт за столом в другом углу корчмы заметил переполох, нащупал на поясе нож.
Канарейка медленно направилась к двери, Эльза зашагала следом. Фиакна хотел догнать этих двоих, но Биттрегельд схватил его за рукав. Фиакна, хмурясь, повернулся к нему. Гном и Хаттори с Элихалем покачали головами.
– Оставь девчонку, – сказал Биттергельд. – Пусть поревёт.
Фиакна обернулся. Через мутное стекло было видно, как на улице под скупым светом фонаря Канарейка рыдала на плече у Эльзы. Та растерянно смотрела перед собой, гладила эльфку по спине, шептала что-то.
Фиакна стряхнул руку гнома с рукава и подошёл к окну, сел на лавку прямо под ним. Эльф был сумрачен и почти что зол – это можно было заметить даже через маску непроницаемой идеальности.
Геральт встретился взглядом с Цири, тоже наблюдавшей произошедшее, растерянно улыбнулся. Ведьмачка покачала головой, приняв это за обычную сцену размолвки.
Лютик и Присцилла продолжали петь.
За краем вечности, беспечности, конечности пурги –
Когда не с нами были сны, когда мы не смыкали глаз;
Мы не проснемся, не вернемся ни друг к другу, ни к другим
С обратной стороны зеркального стекла.
Комментарий к XLIII. Тень
Песня Мельницы – Прощай.
========== XLIV. Друзья ==========
Воистину, великая надобна самоуверенность и великая ослеплённость, дабы кровь, стекающую с эшафота, именовать правосудием.
Высогота из Корво
Дождь стучал по крыше. Канарейка всё никак не могла уснуть, ворочалась на тахте. Фиакна сидел в углу комнаты и смотрел за окно. Он привык не спать. Особенно тогда, когда объект его работы являлся убийцей. Чёрт знает, что может быть у убийцы в голове.
У неё в голове, как и можно было предположить, были смерти. Призраки, тени, видения. Они возникали перед глазами всякий раз, стоило их закрыть. Умершие орали невозможными, потусторонними голосами, визжали, их ногти скрежетали и хрустели, ломаясь, кости. Бледные лица с тонкими кровавыми полосками на шеях сменяли друг друга. В конце этой вереницы были бескровные лица Эйвара, Элихаля и Биттергельда. Затем появлялся Каетан. Умирающий, шепчущий одними губами, с землистым цветом лица и впавшими глазами. Ольгерд фон Эверек вонзал свою карабелу ему в грудь. А потом смеялся заливисто и демонически голосом Гюнтера О’Дима…
Канарейка проснулась со вскриком.
Фиакна холодно взглянул на неё.
Внизу тут же зажёгся свет, послышались громкие быстрые шаги. Эльза и Эйвар почти мгновенно показались на лестнице. Эльф – с лампадой в руках, «кабаниха» – с мечом.
– Всё в порядке?! – пытаясь стряхнуть остатки сна, спросила Эльза. Она не сводила глаз с Фиакны.
Канарейка накрылась одеялом с головой, отвернулась к стене. Ей не хотелось никого видеть, ни с кем говорить.
– Да, – ответил Фиакна. – Я слежу за этим.
– Как раз потому что ты тут следишь, мы так и подорвались, – фыркнула «кабаниха».
Эйвар, хмурясь, потянул её за рукав обратно вниз.
Через некоторое время они снова улеглись, с первого этажа послышался негромкий храп то ли Эйвара, то ли Эльзы.
Канарейка не могла уснуть, но не ворочалась и почти не дышала.
Только Фиакна знал, что она не спит.
– Какая же ты жалкая, – сказал он. – А жертв ты своих просто просишь умереть?
– Отъебись, – шепнула эльфка.
Фиакна хмыкнул и отвернулся. До рассвета оставалась пара часов.
Геральт помнил, что Канарейка говорила о кузнеце Эйваре Хаттори. Кажется, эльфы были на короткой ноге. Ведьмак уже, конечно, давно привык, что Континент очень мал и тесен, но получалось, Геральт мог видеть Канарейку бесчисленное количество раз ещё до их знакомства – Хаттори был одним из лучших кузнецов в Северных королевствах, и ведьмак ни за что бы не принебрёг его мастерством.
Конечно, Геральт и сейчас пришёл не с пустыми руками, а с материалами и чертежом для нового меча. К тому же, раз Канарейка в городе, велика вероятность застать её у кузнеца. Это было бы неплохо.
Геральт по обыкновению толкнул дверь вперёд, но та почему-то не поддалась сразу. Ведьмак постучал. Ответа не последовало, и голосов изнутри тоже не было слышно. Почему-то чувствуя недоброе, Геральт постучал настойчивее. Из-за двери раздалось мужское грудное «сейчас», скрипнул засов.
На пороге оказался не Эйвар, как можно было понять по голосу, а Канарейка. В простой льняной рубахе и кальсонах, в фартуке, вся в муке.
– Эйвар! – крикнула Канарейка на второй этаж. – К тебе ведьмак пришёл.
– Слышу! – ответил кузнец. – Сейчас спущусь.
Канарейка игриво наклонила голову, пропуская Геральта в дом. Только теперь он заметил Эльзу, месившую тесто и хмурого незнакомого эльфа, сидевшего на лавке в углу, отрешённо наблюдавшего за происходящим.
– Здравствуй… – Геральт проглотил имя Канарейки, взглянул на незнакомого эльфа.
– Давно не виделись, – улыбнулась она.
– Дня четыре? – Ведьмак обрадовался, что она тут. Пусть встреча в святилище ещё не была назначена, Геральту было как-то спокойнее знать, что Канарейка дома. И, судя по всему, никуда не собирается.
– О, ведьмак, – Эльза махнула рукой и снова вернулась к тесту. – А ты чего здесь?
– Встречный вопрос.
«Кабаниха» кивнула на сидящего в углу эльфа.
– Как так получалось, что я раньше не видел тебя у Хаттори? – спросил ведьмак у Канарейки, ещё раз взглянув на эльфа.
– У меня свои секреты, – эльфка протёрла щёку, оставила на ней мучной след.
По скрипящей лестнице спустился Хаттори.
Канарейка вернулась к вареникам.
Геральт протянул кузнецу недавно найденный чертёж меча Школы Волка, исподтишка наблюдая за незнакомцем. Кузнец достал из кармана монокль, вгляделся в полусгнивший пергамент.
В комнате висела напряжённая тишина. Её было не скрыть даже Канарейке, то и дело что-то спрашивающей звонким голосом у Эльзы, напевающей себе под нос и легко порхающей по комнате. «Кабаниха» косилась на эльфку, отвечала ей односложно. Эйвар делал вид, что не замечал происходящего, а незнакомец в углу наоборот внимательно смотрел за каждым движением Канарейки, словно без памяти влюблённый мальчишка или… соглядатай.
– А метеоритной стали у тебя столько есть? – спросил Хаттори.
– Должно хватить. Не хватит, скажи, я найду.
Кузнец кивнул.
– Работа интересная, спасибо. Давно я такого не делал. – Хаттори сложил всё на рабочий стол. Среди оселков, молотков, лоскутков кожи, слитков железа и чертежей лежала начищенная и заточенная карабела Ольгерда. Её ножны отмокали от крови и грязи в тазу рядом.
– Приходи через пару дней. Будет тебе лучший меч.
– Спасибо, Хаттори.
Кузнец кивнул ведьмаку, развернулся и стал подниматься по ступеням. Ведьмак хотел было открыть дверь, заставил себя остановиться и обернуться.
– Карина?
Канарейка улыбнулась ведьмаку на удивление безмятежно.
– Я могу с тобой поговорить?
Эльфка повернулась к соглядатаю, но ничего не спросила. Он молча встал, будто стряхивая с себя остатки оцепенения, за эльфкой и ведьмаком вышел на улицу.
– Вообще-то, я хотел поговорить только с ней, – холодно заметил ведьмак.
Эльф-соглядатай взглянул на Канарейку. Та быстро нашлась.
– Знаешь, Геральт, это мой давно потерянный брат, – соврала она, даже не пытаясь выглядеть убедительной. Фиакна закатил глаза. – Сначала он потерялся, а теперь нашёлся и боится людей. Ни на шаг от меня отойти не может!
– Не сильно-то вы похожи.
– Мы от разных матерей, – Канарейка вкрадчиво посмотрела Геральту прямо в глаза. Это значило что-то вроде «не задавай вопросов».
– И вообще его подбросили тролли, – в тон эльфке закончил ведьмак. – Как скажешь. Мы можем поговорить без твоего «брата»?
Канарейка обернулась к Фиакне. Тот стоял в двух шагах позади неё, скрестив руки и всем видом показывая, что до их разговора ему нет совершенно никакого дела. Но, понятное дело, он ловил каждый звук.
Эльфка покачала головой, хмурясь. Маска её беспробудного счастья треснула. Только теперь Геральт заметил, что улыбки её были натужны, а в глазах мелькали тени.
– Геральт, он уже?.. – спросила Канарейка сдавленным голосом, глядя в сторону.
Фиакна выразительно прокашлялся – он не услышал её слов.
Ведьмак нахмурился, сел за стол, предназначенный для тех, кто знает о Хаттори только благодаря его вареникам. Канарейка опустилась на лавку напротив.
– Нет, – сказал ведьмак. – Я говорил с ним два дня назад.
Слова шли через силу, застревали в горле, как в спешке непрожеванные куски мяса. Душили. Канарейка сидела с абсолютно каменным выражением лица, даже не пытаясь делать вид, что она что-то слышит. Всё-таки заметив, что ведьмак замолчал, она улыбнулась и подпёрла голову рукой.
– Он просил время. И я уехал.
Канарейка рассматривала столешницу.
Фиакна сел за соседний стол, достал самокрутку, закурил.
– Он был зол, когда я сказал ему, что ты знаешь о святилище.
Эльфка невесело хмыкнула.
Город вокруг гудел, звенел, бренчал, стучал, кричал разными голосами. За столом была тишина. Так много стоило сказать, так много из этого говорить было нельзя.
Канарейка действительно привыкла и, может, даже полюбила ведьмака, пока они вместе выполняли желания атамана.
Могла ли она подумать о чём-то подобном тогда, дождливым вечером, когда она встретилась в «Семи котах» со своим старым знакомым?..
– Нильфа, нанявшего Орден, вынудил на это О’Дим.
– Зачем?
– Я пытаюсь понять… – Канарейка замолчала, рефлекторно протёрла лоб рукой. – И всё никак не могу.
– А от твоего «брата», – Геральт кивнул в сторону Фиакны. Тот выпустил изо рта облачко дыма, повернулся к ведьмаку. – Ты ждёшь от него неприятностей?
Канарейка грустно улыбнулась.
– Спасибо, Геральт. Я справлюсь.
У неё не было сил говорить ещё о чём-то, это было очевидно даже Геральту. На мгновение ему вспомнилось, как он чувствовал себя, когда думал, что Цири мертва. Что мертвы Трисс и Йен.
– Если что, у тебя есть друзья. Они обыкновенно любят ввязываться в истории, спеша на помощь другу. Считай меня одним из них. – Ведьмак поднялся из-за стола, невольно вторя словам, которые ему когда-то сказал Регис. – Прощай, Карина. Думаю, мы ещё увидимся.
Канарейка улыбнулась.
– Обязательно увидимся, Геральт из Ривии.
Эльфка долго смотрела вслед ведьмаку, пока его спина с двумя мечами – одним для людей и вторым для чудовищ – не потерялась в толпе.
Дальше день тянулся чудовищно долго. Канарейке было нечем себя занять, она делала вареники, слонялась по городу, кидала камешки в воду с мостков в доках. Эльфка вышла в город без плаща, не скрывая лицо – она не делала так уже слишком давно, и от мысли, что её кто-то может узнать, горячилась кровь. В её голове даже пронеслась мысль – неплохо бы, чтобы её теперь схватили стражники.
Канарейка думала, что впервые в жизни была готова поплатиться за всё, что совершила. Но если бы она была до конца честна с собой, то смогла бы понять – она просто боялась убивать ещё раз. И дело было совсем не в том, что она боялась взять на душу ещё один грех. В каком-то диком неестественном страхе. Эгоистичном. Личном. Руки и глаза тех, кого она убила и так слишком часто являлись к ней во снах. Скрежет ногтей и немой крик, спрятанный в глубинах десятков глаз. Немой ужас, тремор, холодный пот, в котором Канарейка просыпалась среди ночи на мокрой подушке.
Она боялась убить ещё раз потому, что как-то очень резко и внезапно осознала собственную смертность. Сколько бы у неё не было доводов и печалей против большой продолжительности жизни старших народов, срок, в который ей позволялось оставаться ребёнком, а потом другой – ещё более продолжительный, в который она была бездумной машиной для убийств, и понимание того, что впереди ещё века полтора – если не больше, расхолаживал.
Но ведь её жизнь – и жизнь Элихаля, жизнь Хаттори и Биттрегельда – мог в любую секунду закончить одним резким движением кто угодно.
И даже бессмертие Ольгерда, так поначалу её заворожившее и расстроившее, имело конец. И на него нашёлся свой палач.
Над Новиградом сгустились тучи, вдалеке загремел гром. Понтар мгновенно потемнел, и темнота его глубин была похожа на глаза Гюнтера О’Дима. Только у глаз торговца зеркалами, в отличие от Понтара, не было дна.
Планировал ли он всё это? Может ли хоть кто-то так далеко планировать?
Не слишком ли много трудов было положено на то, чтобы просто разжиться ещё одной душой?
– Если ты планируешь сдохнуть от лихорадки, то давай без меня. – Молчаливый наблюдатель, к которому Канарейка уже успела привыкнуть, вдруг подал голос.
Начался ливень. Понтар будто перевернули, и он теперь весь целиком обрушился с неба.
Эльфка поднялась с мостка.
– И пора бы уже собираться. Закат скоро.
Закат был скоро, а ещё ни один стражник даже не встрепенулся при виде Канарейки. Нарочно она не стала бы искать способа «соскочить» – всё-таки на кону стояли жизни её близких. Но эльфка всё ещё не была уверена в себе, в собственных руках. Смогут и они ещё раз убить после того, что она пережила?
Дом Бартлея вар Ардала был в Золотом городе. Дозоры, стоявшие на каждом углу, либо дремали, либо играли в гвинт на ящиках и бочках.
Фиакна и Канарейка даже не пытались прятаться в тенях или под капюшонами – тогда бы они вызвали больше подозрений. Эльфы спокойно шагали по улице, вели дурную бессмысленную беседу о налогах, которые никогда не платили, и дороговизне ночлега, который всегда могли найти бесплатно. Стражники не обращали внимания на болтающихся неподалёку эльфов – богачи из Золотого города, особенно нильфгаардцы, любили нанимать слугами нелюдей. Платить им можно было меньше, обращаться – хуже.
Наконец эльфы свернули в тёмный переулок, заваленный мешками и ящиками. С крыши одного из домов свисала лестница.
– Дальше – по крышам. Только тихо.
Канарейка взглянула на хлипкую даже на вид лестницу, рефлекторно сжала эфес карабелы. И тут же поймала себя на этом.
Это его жест.
Крыши определённо не были любимым местом для прогулок боящейся высоты Канарейки. В последний раз она лезла выше чем на пару метров от земли под внушением ведьмака. Он был убедителен, его Знак – безотказен.
Эльфка нервно подумала о семье, по «просьбе» Фиакны собравшейся на эту ночь дома у Элихаля, в Застенье. С ними была Эльза, которая заверила Канарейку, что защитит их, но кто знал, какие силы действительно стояли за Фиакной.
Канарейка схватилась за деревянную перекладину лестницы. Та скрипнула.
– Скажи, – зашептала эльфка, пытаясь отвлечь себя от хруста, с которым каждая ступень принимала её вес. – Ты правда работаешь на Тесака?
– А ты на кого работаешь? – спросил Фиакна с насмешкой.
– Я – наёмник.
– Тогда тебе не понять прелести работы с хозяином. Что бы ты ни сделал, на всём останется его имя.
– И что? – Канарейка выкарабкалась на крышу, ловя ртом воздух. Главное – не смотреть вниз.
Судя по скрипу, теперь наверх полез Фиакна.
– Я – только инструмент. Который убивает, нанимает, решает проблемы. Разве может похвастаться молоток тем, что он забивает гвозди? Нет. Забивает рука, в которой этот молоток. А вот всех своих жертв убила ты сама.
– Так ты просто боишься ответственности? – с вызовом бросила Канарейка.
Голова Фиакны появилась над крышей, он схватился за черепицу, подтянулся. Взглянул Канарейке в глаза:
– А ты не боишься?
Эльфка не ответила ему, встала. После дождя крыша была скользкой, не стоило отвлекаться.
Не хотелось об этом думать.
– Так чьи же призраки тогда беспокоят тебя по ночам?
– Заткнись, – прорычала Канарейка.
Этот чёрт говорил правду. Искажал её, придавал ей какие-то свои смыслы, но в целом говорил правду. И как бы Канарейка не воротила от этого нос, она знала это.
Фиакна хмыкнул. Опасная убийца на поверку оказалась глупой девчонкой.
– Ты продолжаешь меня разочаровывать, – сказал Фиакна, рукой указывая нужную крышу.
– Засунь своё разочарование себе в задницу и прокрути его там пару раз. У нас есть дело, давай выполним его поскорее, – почти прорычала эльфка.
Канарейку разозлили его слова. Кто он такой, чтобы говорить ей это?!
Они перепрыгивали с крыши на крышу, пригибались, слыша грохот доспехов, вглядывались в огни. Не говорили ни слова. Им казалось, что они уже всё поняли друг про друга.
В паре домов от нужного Фианка жестом остановил Канарейку, выглянул из-за высокого фронтона прилегающего здания.
– Этот Бартлей знает, что до него можно добраться по крышам. Возле его окна всегда на посту стоит лучник. Как правило – не из солдат, самый дорогой и самый лучший.
– А разведка у вас что надо.
Фиакна повернулся к эльфке.
– Я – разведка.
– И что будем делать с этим лучником?
Эльф ещё раз выглянул, всмотрелся в темноту.
– Я его не вижу.
– Может, он спрятался?
– Иди, – вдруг коротко приказал Фиакна.
– Что? – Канарейка нахмурилась. – Ты же сам сказал, что там лучник!
– Вот сходи и проверь.
Эльфка оставалась на месте, хмуро глядя на Фиакну.
– Ты же помнишь, – вкрадчиво начал он. – Мои ребята сейчас держат на прицелах твою «семью».
Канарейка продолжала упорно смотреть на эльфа. Фиакне сейчас оставалось только вытерпеть этот взгляд.
Он ещё никогда не мухлевал так по-крупному.
Естественно, Тесак, подозревая среди своих ребят «крота», не дал Фиакне ни одного человека. И никто не держал на прицеле семью Канарейки.
Но эльфке неоткуда было это знать.
Она сглотнула.
– Хорошо.
Канарейка медленно вышла из-за фронтона, скрывавшего от них окно Бартлея. Она огляделась. Никого не было видно. Но это не означало, что лучник не мог спрятаться где-нибудь на чердаке или за трубой.
Эльфка осторожно ступила на мокрую черепицу, чутко отзываясь на каждый звук и скрип. Она держала руку на эфесе карабелы. Не факт, что она успеет отразить стрелу, если что, но попытаться стоило.
Фиакна прятался за фронтоном, боясь выглянуть, весь обратился в слух. Его нервировало, когда данные разведки расходились с действительностью.
Вдруг послышался грохот падающего тела, Канарейка сдавленно выругалась по-эльфски.
Фиакна помедлил мгновение, но потом всё же выскочил из-за угла – если Канарейка сдохнет теперь, он сам не сможет закончить дело.
Эльфка растянулась на скате, пытаясь встать. Попалось какое-то жутко скользкое место, но в темноте было не разглядеть, что это. Может, просто вода собралась на неровно выложенной черепице.
Канарейка наконец встала, быстро и тихо зашагала к окну. Когда он была на полпути, Фиакна вышел из укрытия и постарался догнать её.
– Куда делся лучник?.. – буркнул он.
– А мне так больше нравится, – сказала Канарейка, толкая вперёд ставню приоткрытого окна и хватаясь за карабелу.
Эльфка тихо опустилась на пол в комнате. Фиакна забрался за ней, нервно косясь на дверь.
Бартлей вар Ардал спал. Лежал в кровати на животе, раскинув руки рядом с подушкой.
Канарейка смотрела на него и тряслась почти всем телом.
– Что, кодекс запрещает убивать спящих? – едко спросил Фиакна, подпирая собой дверь. И вторым ухом слушая, нет ли за ней шагов.
Эльфка взглянула на карабелу, которая тряслась у неё в руках, пуская блики от бледного света лампадки. На свои руки, которые почему-то были все… в крови.
Канарейка поднесла руку к глазам, пытаясь понять, не кажется ли ей это. Взглянула на колени, на которые упала там, на крыше, поскользнувшись. Штаны тоже были в крови.
Фиакна молча хмурился, глядя на неё.
– Это с крыши, – прошептала она.
– Давай скорее, и надо смываться. Мне это не нравится.
Канарейка посмотрела на пол. На тёмном дереве можно было различить бордовые капли. Эльфка наклонилась к Бартлею, прислушалась.
Фиакна изменился в лице, когда убийца вдруг взяла запястье нильфгаардца, чтобы проверить пульс.
Канарейка помотала головой, убрала карабелу в ножны и перевернула мужчину. На его шее запеклась тонкая полоска крови, невидящие мутные глаза уставились в потолок.
Эльфка повернулась к Фиакне, выдохнула от неуместного облегчения:
– Он мёртв.
========== XLV. Рана ==========
Если что-то может пойти не так, оно обязательно так и сделает.
Принцип, выведенный и доказанный студентами кафедры Оксенфуртского университета за год до начала третьей войны с Нильфгаардом*
Он бежал чёрными закоулками, быстрее к Оксенфуртским воротам. Из раны всё сочилась кровь, капая на брусчатку, кружилась голова. Рана нестерпимо, до тошноты, жгла и саднила, он всё ещё не грохнулся в обморок только потому, что не мог просто так сдохнуть здесь.
Он остановился, переводя дух. Кровь напитывала одежду. Мало к какому врачу можно было явиться с подобной раной, уж тем более ему.
На башне зазвонил тревожный колокол. Из ближайшего борделя тут же вылетел отряд стражников, пьяно бранясь и чуть ли не на бегу застёгивая штаны.
Он вжался в стену. Стража пробежала мимо, гремя доспехами, его не заметили. Он был уже достаточно далеко от Храмового острова и Золотого города.
Чтобы не привлекать к своей и так довольно сильно выделяющейся персоне слишком много внимания, он завернул в длинный узкий тупичок и обломал торчащее из груди древко стрелы. Изо рта вырвался крик, он прикрыл его ладонью. Сам он вытащить стрелу до конца не мог (уже пытался), это только приносило демоническую боль – словно наконечник раскалялся внутри него, разворачивал металлические перья. А так хоть не будет за милю видно, что он чудом держится на ногах.
Как же. Чудом.
Возле ворот никого не было – даже дозорные с постов понеслись к этому колоколу, пробудившему весь Новиград. Одно за другим стали загораться окна, особенно любопытные кметы распахнули ставни, пытаясь разглядеть, что же происходит на Храмовом острове. Дети выскакивали на улицу, но их быстро втаскивали за шиворот обратно.
Ему пришлось залезть на забор, чтобы забраться на коня. Оказавшись в седле, он тут же пришпорил жеребца, и тот испуганно приспустил в сторону большака. Кровь капала на седло, на спину гнедого, но он знал, куда ехать. Оставалось надеяться, что он не потеряет сознание и рухнет с коня в придорожную канаву.
На Храмовом острове был охвачен огнём дом Бартлея вар Ардала.
После несостоявшегося убийства Канарейке резко расхотелось, чтобы её поймали стражники.
Она вместе с Фиакной бежала по каналам, то и дело встречая какого-нибудь торговца фисштехом или наёмника из мелкой банды. Эльфа, похоже, все знали, поэтому их никто не останавливал, не задавал вопросов и даже подсказывали дорогу к пристани.
Во что бы то ни стало нужно было попасть в Застенье.
Всё пошло не так, чёрт возьми, всё с самого начала шло не так. Когда вообще что-то шло так, как надо?!
Канарейка ругалась себе под нос, продолжая бежать по гнилым каналам, наполненным затхлым воздухом.
Наконец впереди послышались бьющиеся о берег Понтара волны.
– Он мёртв, – повторила Канарейка, всё ещё стоя над трупом командира новиградской стражи. – Похоже, нас опередили.
– Узнать бы, кто это… – Фиакна огляделся, отошёл от двери и наклонился, чтобы взглянуть на капли крови на паркете.
Дверь в комнату Бартлея вар Ардала распахнулась, и на пороге замер щербатый слуга с масляной лампой в одной руке и ночным горошком – в другой. Слуга в первую очередь увидел Канарейку, склонившуюся над трупом его хозяина и его пустые мутные глаза. Эльфка замерла, раскрыв рот.
Ночной горшок, слава Мелитэле, уже опорожнённый, выпал из рук слуги на пол, звонко ударился и подкатился к ногам Фиакны.
– Ка… ка… ка… – стал заикаться слуга, тыча в сторону Канарейки пальцем.
Эльфка медленно потянула руку к эфесу карабелы.
Слуга вдруг рухнул на пол, бросив масляную лампу в сторону, завопил:
– Пощадити!
– Заткнись! – выросший возле слуги Фиакна ударил его под дых. Мальчишка, задыхаясь, рухнул на пол. Снизу послышались шаги и голоса.
– Блядь! – бросил эльф. – Уходим!
Тут загорелась занавеска – глупый слуга бросил лампу прямо под неё.
Пока все находившиеся в комнате пребывали в странном оцепенении, огонь перекинулся с занавесок на стул и превратился в настоящий пожар.
Слуга очнулся от запаха гари, стал пятиться к лестнице.
Канарейка выскочила в окно вслед за Фиакной. Они бежали по крыше, слыша крики и грохот доспехов. Внизу по улице уже тоже кто-то мчался за ними. Загремел колокол.
Канарейка соскользнула с крыши в кучу сена. Приземление оказалось твёрже, чем она рассчитывала. Но некогда было считать синяки – погоня приближалась.
Где-то за поворотом должен был быть вход в стоки. Она точно помнила.
Шани раскладывала по сундукам последние вещи. В основном она забирала с собой книги, инструменты и справочники – её собственного скарба набрался всего один небольшой сундучок.
Посыльный должен был забрать вещи только утром, а медицинский отряд, к которому она была прикомандирована, вообще выдвигался только в полдень.
Но почему-то не спалось.
Она уже дважды ложилась в постель и оба раза, поворочавшись какое-то время, вставала, вновь принимаясь проверять, не забыла ли чего.
В дверь нетерпеливо забарабанили.
Шани отвлеклась от «Аномалий анатомии», написанных одним из преподавателей кафедры медицины Оксенфуртского университета, и покосилась на дверь. По факту, её практика здесь была закончена, с фасада здания сбили табличку, а на дверь она написала записку с объяснениями. Но если человек за дверью нуждался в экстренной медицинской помощи, она, как врач, не могла ему отказать.
Через мозаику мутного цветного стекла было видно, что фигура, стучавшая в дверь, пошатывается, опирается на стену и крючится.
Шани молниеносно сбросила стопки книг с кушетки, чтобы её освободить, и бросилась к двери.
– Доброй ночи, – произнёс он слипающимися губами.
Блядь, почему же так больно?!
– Это ты… – Шани не смогла скрыть удивления в голосе, но почти сразу сосредоточилась, заметив на его груди обширно кровоточащую рану.
– Ты не могла бы мне помочь?.. У меня тут стрела в груди… – он сказал это ослабленный и измождённый, вытер обратной стороной ладони капельку крови, вытекшую из уголка рта.
– Садись на кушетку. Сам раздеться сможешь? – Медичка торопливо раскрыла один из сундуков, достала оттуда инструменты, стала искать, чем бы их продезинфицировать.
Он хмыкнул, сел на кушетку. Скинул с себя окровавленное тряпьё, в которое превратился его камзол. А вот рубашку пришлось почти что отдирать – пока он ехал из Новиграда до Оксенфурта, кровь успела запечься.
Шани нашла бутылку водки, сложила инструменты в железную миску и залила их. Зажгла все лампады, светильники и свечи, которые были в комнате, придвинула всё поближе к пациенту. Дала ему бутылку.
– Полей мне на руки.
Он молча, с какими-то уже невидящими глазами наклонил бутылку.
– Прямо полевой госпиталь.
– Приходилось бывать? – спросила Шани, рассматривая рану.
– Не все эти шрамы получены в пьяных драках, – уклончиво и в то же время с присущим ему достоинством ответил он.
Шани подняла на него взгляд.
– Ты же Ольгерд, верно?
Атаман кивнул, нахмурившись.
– Зачем ты отломил стрелу? Как ты мне предлагаешь её теперь вытаскивать? – Медичка вздохнула. – Придётся делать надрез.
– Я ехал сюда из Новиграда с этой ёбаной стрелой в груди, и мне срать как, просто вытащи её! – под конец фразы Ольгерд заметил за собой, что повысил голос, сделал приличный глоток из бутылки, которую всё ещё держал в руках.
– Из Новиграда? – удивилась медичка, не придав значения его тону. За годы работы в тряпичных шатрах в полумиле от ожесточённой схватки она и не такого наслушалась от солдат. – Ты столько крови потерял…
Медичка взглянула на Ольгерда как-то странно.
А он смотрел на багровую кровь, капающую на пол.
Шани встала, принялась искать в сундуке шкатулку со скальпелями и какое-то обезболивающее.
Ольгерд закашлялся.
– Чёрт, – тихо выругалась медичка. Её движения стали торопливыми, она быстро вернулась к кушетке. Не хватало, чтобы он тут умер от её нерасторопности.
– У меня из обезболивающего только водка, – сказала она, складывая скальпель в миску к остальным инструментам. – Нет, – вдруг резко сказала она. Сосуды расширятся, ты потеряешь ещё больше крови.
– Режь, – надавил Ольгерд. – Ничего со мной не будет.
Атаман сделал ещё один большой глоток из бутылки, поморщился, лёг и закрыл глаза.
Не отпускала мысль о том, что эта стрела могла быть в груди Канарейки. Тогда бы всё не ограничилось херовым самочувствием и болью, как в его случае.
Ольгерд вспомнил исказившееся от ужаса лицо того лучника, когда после того, как стрела наполовину вошла атаману в грудь, он продолжил спокойно шагать к нему по скользкой крыше. Ольгерду даже не пришлось ничего делать: татуированный детина с эльфским луком стал пятиться от него, затем вдруг поскользнулся и полетел с крыши на каменную брусчатку.
Ольгред дёрнулся.
