Текст книги "Игра Канарейки (СИ)"
Автор книги: Solongoy
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)
Текст (как неожиданно) Мельницы, «Господин горных дорог».
========== XXVI. Смерть ==========
Иметь миллион и не иметь миллиона – это вместе два миллиона…
Эстерад Тиссен
Из комнаты чародейки Канарейка вышла в лучшем расположении духа.
Насколько это было возможно сейчас.
Нога наконец не болела, об остальном, как сказала чародейка, можно было не беспокоиться. Наверное, кроме облегчения Канарейка чувствовала даже какую-то скорбь или одиночество, но она ни за что не призналась бы в этом даже самой себе.
Клотильда так старалась, что у эльфки возникло непреодолимое желание заплатить ей всеми деньгами, что имелись при себе. Чародейка вежливо отказалась, назвала цену и не взяла ни кроной больше. Канарейка всё равно незаметно бросила горсть монет на тумбочку, так, на всякий случай, будто подкупая судьбу. К тому же для беглого скоя’таэля и магички не может быть лишних денег. Канарейке хотелось, чтобы у этих двоих всё сложилось хорошо, и уставший от смертей и борьбы эльф пробыл в компании своей dh’oine как можно дольше. Дольше, чем всегда отпускала судьба самой эльфке. Канарейка тепло попрощалась с Клотильдой и вышла за дверь.
В коридоре, прислонившись к стене и сдвинув зелёный колпачок на глаза, её ждал Биттергельд.
– А теперь ты всё мне расскажешь.
Рассказывать ничего не хотелось, но этот носатый пройдоха при желании и душу вытрясет.
– Тебя не было в Новиграде с середины Бирке. Дала знать о себе один раз, когда послала письмо Элихалю. Принесли его какие-то громилы, а в самом письме ты просила отправить тебе с ними два костюма. Во что ты вляпалась, Карина?
Канарейка выдохнула.
– Пойдём в комнату, Бит. Расскажу, что могу.
Гном сидел на перине, спиной прислонившись к стене, внимательно слушал и следил глазами за метающейся по комнате эльфкой.
Она рассказала ему предельно честно, как было, всё, что не касалось Гюнтера О’Дима. Сказала, что контракт взяла сама, с дуру, на свадьбу потащилась потому, что атаман внезапно оказался ей интересен, а на кражу напросилась сама. Не забыла об Ордене Пылающей Розы, о своём спасении и даже о чувствах к Ольгерду.
Канарейка старалась говорить правду Биттергельду, но не хотела впутывать его в историю с Человеком-Зеркало. Каждый, кто о нём узнавал, так или иначе вляпывался во всё, что происходило вокруг него.
– И что тот нильф? – спросил гном после долгого молчания. – Ты вырезала ему глаза?
– Нильф? – спросила Канарейка. Она ждала от Биттергельда несколько иных вопросов после рассказанной ею истории.
– Который открыл за тобой охоту. Если он сумел натравить на тебя целый Орден, просто так он не отъебётся.
– Двадцать калек под фисштехом, а не целый Орден, – отмахнулась эльфка.
– И что, ты не хочешь вернуть ему должок?
Канарейка замерла. Она хотела, чего тут скрывать. Она опустила взгляд на руки, нервно теребящие край рубахи.
– Карина, – голос гнома смягчился. – Если ты знаешь, как его зовут, я могу посмотреть в банковских книгах учёта. Только скажи, как его зовут, и в каком он городе.
– Я не знаю…
Канарейка замерла на несколько секунд, потом вдруг бросилась к вещевому мешку и достала замусоленное письмо. То самое, что она нашла в кармане одного из рыцарей, поджидавших её возле хижины травника.
Как они вообще узнали, что она туда придёт?
Эльфка развернула письмо, плюхнулась на перину рядом с гномом и сунула клочок бумаги ему под нос. Тот взглянул на руны, развёл руками:
– Я вашей эльфской тарабарщины не различаю.
– Это не Старшая Речь. Не совсем. Нильфгаардский диалект.
Биттергельд прыснул.
– Милая, я погряз в простом Общем языке. Свой-то еле помню, в Махакам с такими знаниями бы не сунулся. А ты мне говоришь про язык «чёрных». Срал я на их язык!
Да и Канарейка бы – с удовольствием. Но комментарий она проглотила, ещё раз внимательно и натужно перечитала письмо про себя.
– Ну, если кратко… Это письмо от того, кто платит Ордену. Он их подгоняет, говорит, что ночью пятого дня Блатхе я покажусь у хижины низушка-травника в лесах Оксенфурта.
– Откуда он мог это знать?
– Да ниоткуда! – воскликнула Канарейка. – Я согласилась на это утром пятого дня, в комнате были только ведьмак, атаман и медичка!
Биттергельд прищурился, провёл рукой по подбородку, но ничего не сказал. Краткий рассказ эльфки представил ему медичку милой и наивной девушкой, ведьмака – раздражённой жертвой обстоятельств, а Ольгерда фон Эверека – настоящим безумным психом с дьявольским огнём в глазах и неиссякаемой любовью к игре с чужими судьбами. Естественно, все подозрения гнома сразу же пали на него. Только Канарейка, похоже, была как-то ненормально привязана к атаману, и даже выскажи Биттергельд ей свои подозрения, она отказалась бы замечать это бревно в глазу.
– Ещё он пишет взять меня невредимой и срочно доставить в деревушку под стенами Новиграда. Будет ждать там два дня, а потом уедет. Подписано – «С. Т.».
– Он – нильф. То есть зовут его С-как-то там аэп Т-что-то там. Знаешь кого-нибудь с таким именем?
– Не уверена, – протянула Канарейка. – Последний «чёрный», которого я встречала, пытался дать мне заказ, за версту несущий политикой. Я довольно грубо отказалась… Но вот хоть убей, как он представлялся, не помню… Септимус, Теимус…
Биттергельд шумно выдохнул, снял свой колпачок и заправил письмо заказчика в специальный кармашек.
– Не боись, ушастая. Все конторские книги прочешу, найду твоего нильфа. Не мог он проторчать дюжину дней в Новиграде и Оксенфурте и ни разу не взять взаймы или не отправить кому-то деньги.
Эльфка как-то погрустнела. Она не была уверена, что хочет искать этого «С. Т.». Наверняка это просто очередной аристократ, который был бы не прочь обзавестись новым домом, а с награды за поимку убийцы делать это как-то сподручнее.
– Спи, – мягко сказал гном. – Тебя ждёт твой Каетан. Ты же не хотела бы, чтобы он увидел тебя уставшей?
Он обращался с ней как с ребёнком. Но Канарейке отчего-то стало так гадко, что она послушно отползла в свой угол, замоталась плащом. Пролежала так несколько секунд в каком-то глухом оцепенении, потом силой вытолкнула себя из него, приподнялась на локте:
– Гномы ведь не верят в то, что потом все становятся частью природы и смотрят за нами через неё.
– Да, Карина. Гномы не верят в такую чушь. – Биттергельд тоже лёг на перину, выдержал паузу. – Но этот твой Каетан – эльф, а эльфы верят в такое. В это веришь и ты, значит, для вас двоих так оно и есть.
Гном задул свечу. В комнате и с ней-то было очень темно, а теперь нельзя было разглядеть даже собственной руки. За окном повисла облачная душная ночь, где-то далеко зазывал волк.
– Я не знаю, во что я могу верить, – неожиданно даже для самой себя призналась Канарейка. – Наверное, только в свой клинок.
Биттергельду было лет на семьдесят меньше, чем эльфке. Но всё же он привык воспринимать её девочкой, блуждающей по огромному тёмному залу с тусклой свечой в руках. Привык считать её ребёнком. Он привык и смирился с тем, что она зарабатывает смертью. Всё же лучше, чем если бы она торговала собой или нацепила на пояс беличий хвост. Мир, в котором она жила, был беспощаден и жаден до смертей. Но всё же Карина всегда была по-детски мягкой и наглой, немного сумасшедшей из-за своей наивности. И эта жуткая циничная вещь, которую она только что сказала, ударила Биттергельда под дых.
Утро принесло туман и холод. Вода словно стояла в воздухе, всё никак не решаясь наконец ринуться на землю. У лошади изо рта выбивался пар, Канарейка куталась в тонкий плащ, дрожала, украдкой растирала руки. Лужи на тракте покрылись тонким слоем льда.
– Мать-перемать! – ворчал Биттергельд. – Холодрыга, как у утопца в гузне!
– Скоро середина Блатхе, странно, что так холодно.
Долго они ехали молча. Лошадь Эльзы неуверенно наступала на тонкий лёд, словно боясь поскользнуться. Корка замёрзшей воды не выдерживала веса кобылы и двух седоков, лёд хрустел и рассыпался.
Вскоре пошёл словно неуверенный неторопливый дождь.
Биттергельд выругался, Канарейка ударила лошадь пятками, и та ускорилась. Впереди уже виднелись столбики дыма, стоящие над хибарами Вересковки.
Канарейка слышала, что год с чем-то назад по деревне прошёл Дикий Гон. Вересковка была разрушена, заснежена, а жители бесследно исчезли. В округе о месте пошла дурная слава, и долго никто не решался прийти в эту некогда богатую и цветущую деревушку.
Но теперь жизнь, очевидно, возвращалась в Вересковку. Беженцы последней войны осели здесь, когда Темерия стала частью Империи и бежать больше было некуда. Кроме того, Нильфгаард сам позаботился о том, чтобы пострадавшие поселения отстраивались и возрождались – от бедной холодной невозделанной земли Севера не было никакого проку.
На въезде в деревню топтался на месте и размахивал от безделья своей палицей толстый мужик в доспехах с синими лилиями. Завидев Канарейку и Биттергельда, он тут же вытянулся, напустил на себя строгий вид и скорчил серьёзную мину, будто он охранял двери в главную сокровищницу Империи, не меньше.
– Куда ехаем-с, милсдарыня? – спросил мужик, когда лошадь остановилась возле него. Нахмурился, заметив, что оба всадника – нелюди.
– От дождя укрыться, милсдарь, – мягко ответила Канарейка, придерживая капюшон.
– У нас нет корчмы, – отрезал мужик. – Чтобы шпикам нильфов нечего было здесь рыскать.
– Мы что, похожи на шпиков «чёрных»?! – воскликнул Биттергельд.
Мужик замялся, причмокнул губами и нахмурился.
Несмотря на то, что Империя Нильфгаард фактически одарила милостью Темерию, оставив её целостной и практически свободной, привыкшие защищаться жители Севера не оставили подозрительности и враждебности к имперцам. Реданцы в этом смысле были как-то спокойнее – все что угодно было лучше, чем полоумный Радовид.
– И правда, не похожи, – выдохнул наконец мужик.
– А есть дом, в котором можно остановиться? – спросила эльфка.
– Ехайте. Там сарай большой зелёный. Можно выпить и попроситься на ночь. Только без выкрутасов.
– Спасибо, милсдарь.
Вересковка не выглядела затерянной и запустевшей: она была тяжело больна, но не мертва. На крышах многих домов были наброшены соломенные стога, а дыры в стенах заколочены досками. Совсем безнадёжные строения, чинить которые не было смысла, потихоньку разбирали на брёвна, пристраивали к их стенам нелепые маленькие халупы. Женщин было мало, в основном – мужчины, видимо, дезертиры.
Канарейка не узнавала Вересковку. Она запомнила её совсем другой тогда, когда эльфка была здесь в последний раз. Здесь пахло не опилками и краской, а хмелем и свободой. У неё здесь был дом, семья, был Каетан…
В большой сарай жители Вересковки натащили столов и лавок и стали собираться там, чтобы перекинуться костями или сыграть партию в гвинт.
Биттергельд, непривычный к езде верхом, с удовольствием плюхнулся на лавку. Канарейка положила рядом с ним вещевой мешок.
– Сразу поедешь, ушастая?
Канарейка кивнула. Она бы с удовольствием погрелась и просохла, выпила бы горячего вина или мёда, но чувствовала, что ехать надо сейчас.
– Где он?
– На западе, в паре миль в лесу опушка.
Канарейка собралась идти, но гном ухватил её за полу плаща. Эльфка обернулась, Биттрегельд поднял на неё взгляд.
– Карина, если ты не вернёшься к началу заката, я поеду за тобой.
Канарейка натянуто улыбнулась.
– Сиди здесь, Бит. Стереги вещи и пей. Ничего не случится.
Эльфка развернулась и вышла на улицу.
Конечно, с ней ничего не случится. Только она может застрять там надолго.
Дождь усиливался. Капли стучали по листьям, струями стекали с крон и пригорков. Лес был хорошо знаком Канарейке, она помнила буквально каждое дерево – как оно ещё было маленьким кустиком и как быстро росло, став теперь гигантом, подпирающим небо. Большим настолько, что эльфка не могла его обхватить.
Сбоку по лесу петлял ручей, бился о камни и шумел так, будто он был немногим уже Понтара. Весь лес громыхал от дождя, его обитатели спрятались от него же. Безжизненный и оглушающе громкий.
На Канарейку будто разом свалилось всё, что с ней произошло. Хотелось рассказать всё, до последнего слова и мига, как в детстве, совсем давно, прижаться к родной прямой спине, спине воина и убийцы, который сделал Канарейку собой.
Канарейка свернула с тропы, пробралась через заросли дикой малины и мелких дубов, вышла на поляну. Деревья склоняли к ней свои кроны, образовывая живую крышу, через которую не пробивался ни дождь, ни солнечный свет. Каетан часто ходил сюда, говорил, что это место напоминало ему Брокилон.
Эльфка села на землю возле большого плоского камня, будто растущего из земли. На его отполированной временем поверхности было выцарапано одно-единственное слово – athair*.
Лес вокруг гремел и раскачивался от порывистого ветра, только эта поляна словно находилась в каком-то параллельном мире или под магическим куполом.
Канарейка опустила капюшон, прошептала, наклонившись к камню:
– Caedmil, Kaethan.
Он часто ходил сюда, обретал здесь покой и смирение, а Канарейка и не могла пожелать ему большего. Поэтому, когда его убили, эльфка оставила тело эльфа здесь, чтобы он соединился с этим лесом, с этой поляной. Чтобы она всегда знала, где его искать.
Комментарий к XXVI. Смерть
Athair. –Отец.
Caedmil, Kaethan. – Здраствуй, Каетан.
Астарожна, хэдканоны и тлен
========== XXVII. Vita ==========
Очередная глава о далёком прошлом, плод моего воспалённого воображения.
Да простит меня Мелитэле за мою ломаную Старшую речь.
Что-то кончается, что-то начинается.
Кто-то очень мудрый
Каетан считал, что ему пришлось слишком рано учить её держать нож и лук.
Ей было одиннадцать, когда озлобленный на участившиеся нападения «белок» кмет прямо на улице схватил Карину за шкирку и принялся колотить. Девочка перепугалась, не стала метаться и сопротивляться, повисла у него в руках, не издавая ни звука. Мужчина стал бить её в живот, бросил на землю, в исступлении орал, схватил лопату и ударил девочку древком по рёбрам. Несколько мужчин собралось вокруг. Они ругались и размахивали руками, но никто даже не подумал остановить разошедшегося кмета.
В какой-то момент, когда слёзы уже кончились, а на теле, кажется, не осталось живого места, появился Каетан, которому о происходящем рассказал соседский мальчишка, друживший с Кариной. Эльф молча выхватил у кмета лопату, бросил её в сторону и поднял девочку с земли. Карина еле стояла на ногах.
К этому времени Каетан успел привыкнуть к девчонке. Она сильно помогала ему в быту – за столько лет он так и не научился толком жить с одной рукой. Да и скрашивала его жизнь эта маленькая серьёзная для ребёнка пройдоха. Её бросили совсем малышкой, а этого, по мнению Каетана, не заслужил никто.
Он жалел её? Возможно. Это были все чувства, которые он к ней испытывал? Совсем нет. Каетан с огромной радостью вмазал бы этом мужику по роже или вовсе проткнул его своим старым эльфским гвихиром. Но тогда люди ополчились бы против него, убежище скоя’таэлей было бы потеряно, и как результат самого Каетана убили бы «белки». За предательство.
Поэтому эльф сделал всё молча, с каменным бесстрастным лицом, даже не поднял взгляда на кмета. Забрал девочку и понёс её домой.
Кмет сломал ей ребро и оставил вместо боков два страшных, почти чёрных пятна. Перелом и синяки заживали долго, но всё же прошли под внимательным и немного даже навязчивым присмотром эльфа-травника. А вот страх и ненависть к людям остались с ней ещё на много долгих лет. Когда к травнику приходили посетители, она спускалась в подвал под каким-нибудь важным предлогом, и не поднималась, пока чужаки не уходили.
Со временем это стало проходить, её друг – соседский мальчишка долго и настырно искал с ней встречи. Один раз Каетан открыл ему дверь и даже пустил внутрь. Тогда Карине не осталось ничего, кроме как наконец посмотреть страху в глаза. Она заговорила с мальчиком, и тот так страшно обрадовался, что стал приходить чаще, оставался в доме эльфов и помогал подруге со сбором трав для Каетана.
Они были ровесниками, но человеческий ребёнок рос быстро, головой не поспевая за собственным телом. Эльфы взрослели медленнее. И пусть её друг стал рослым молодым человеком, а самой Карине исполнилось семнадцать, она всё ещё выглядела как ребёнок. Ей некуда было торопиться, в её распоряжении триста лет – для человека настоящая вечность. Зато друг торопился так, словно не планировал жить больше двадцати. С их общего шестнадцатилетия в сторону Карины посыпался ворох сальных шуток и комментариев, которые она усердно пропускала мимо ушей. Она выглядела как ребёнок, и, пусть и понимала всё, чувствовала себя ребёнком, что абсолютно естественно для эльфа её возраста.
На семнадцатом году её жизни случилось то, что Канарейка до сих пор помнила во всех деталях, хотя и старалась забыть.
Друг её, хоть уже и ставший добропорядочным вызимским кметом, страдающим ксенофобией и расизмом, а нет-нет, но заходил к давней подруге. Как выяснилось вскоре, со вполне определённой целью. Он решил, что знакомая с детства Карина доступна, не откажет ему, да и вообще, почему бы и нет – им обоим по семнадцать.
Один раз она ему отказала.
Но был и второй.
В тот день Каетан ушёл в город, продавать вызимскому травнику зелья и настойки. Карина брела домой с корзиной трав, фруктов и гусиных яиц. Навстречу из-за дома вывернул юноша, чудовищно ей обрадовался и позвал на реку – снимать сети.
– Я не могу, – ответила Карина. Тягуче, будто говорила на Старшей речи. Она всё никак не могла избавиться от этого странного произношения. – Каетан ушёл в город, сказал мне сразу возвращаться.
Друг напросился идти с ней, перехватил корзинку и первым вошёл в дом. Карина даже не успела ничего возразить. Когда за ними захлопнулась дверь, по спине эльфки пробежал холодок. Друг посмотрел на неё плотоядным взглядом. Его будто подменили. Он сел за стол, сложил голову на руки и наблюдал за перемещениями Карины по комнате.
Когда она раскладывала травы по ящикам, вдруг почувствовала его руки у себя на пояснице, тело, прижимающееся к ней сзади. Карина судорожно попыталась сообразить, что происходит, стала искать взглядом нож или любой другой острый предмет, но на столе стояла только чарка. Девочка схватила её, замахнулась, чтобы бросить назад, но «друг» перехватил её руку и заломил за спину, грубо уложил её на столешницу животом. Карина теперь еле доставала ногами до пола. Она попыталась пнуть его, но он подошёл вплотную, задрал юбку эльфки и стал шариться своими грубыми противными ей руками. Она закричала. Но кто бы пришёл ей помочь?
– Ты же уже взрослая, Карина, – сопел «друг», явно пытаясь одной рукой стянуть с себя штаны. – Твой папаша вернётся нескоро, мы успеем развлечься.
Своей грязной лапой он забрался под нижнюю рубашку, принялся лапать её между ног. Было больно и унизительно. Слёзы стояли в глазах, превращая стол и стену перед ней в одно тёмное пятно. Очевидно, наигравшись, «друг» резко задрал подол платья эльфки, откинул его ей на голову.
У Карины не было сил сопротивляться. Она безвольно лежала на столе, думая о том, чтобы это всё поскорее закончилось, он ушёл, и она могла наконец зареветь. В голос, громко, растирая слёзы по щекам.
«Друг» сзади резко дёрнулся, очевидно, опуская штаны. Он с силой подался вперёд, и Карину пронзила острая боль. Она не знала, что это так больно.
Вдруг его будто резко что-то рвануло назад, эльфка, улучив момент, скатилась со стола на пол. Закружилась голова, сквозь слёзы Карина увидела, как «друг» оседает на глинобитный пол со свёрнутой шеей и лезвием гвихира Каетана, торчащим из живота. Сам эльф стоял позади него с такой яростью на лице, которой девочка ни разу не видела.
У его ног лежали травы, высыпавшиеся из лежащей на боку корзинки.
Карина не привыкла показывать слабость. Но тогда она не могла с собой ничего поделать. Она зарыдала в голос, надрывая горло, сидя на полу и путаясь в подолах собственных юбок. Каетан молча сел рядом с ней и обнял. В первый и, кажется, последний раз. Прижал девочку к своей груди сильной рукой. Может быть, ей показалось, но его плечи тоже подрагивали.
Нужно было срочно уезжать. О парнишке спохватились на следующий день, заплатили ведьмаку. Тот побродил по округе, после чего сам, похоже, расстроившись, авторитетно заявил, что кроме утопцев, здесь никого нет. Ночью на улицы стали выходить патрули. Когда в пропаже мальчишки, часто якшавшегося с нелюдями, обвинят нелюдей, было только вопросом времени. Если бы в деревню сейчас приехали «белки», начались бы беспорядки. Случилось именно то, чего Каетан так боялся. Помимо агрессивных кметов теперь за ним будут охотиться «белки». Он убил человека, нарушил естественный ход вещей, положение дел в деревушке. Убежище теперь было небезопасным. Они быстро собрались, забрав самое необходимое, уехали ночью, скакали буквально куда глаза глядят, пока не обнаружили глухую забытую всеми деревушку недалеко от границы с Реданией. Называлась она Вересковка. Здесь эльфы и остались.
Карине Каетан толком ничего не объяснил. Потому ли, что он не хотел впутывать её в это, или считал, что она не поймёт, но после случившегося девочка была готова следовать за своим опекуном куда угодно.
Теперь они вообще стали значительно ближе. Бывший скоя’таэль словно растаял, чаще стал говорить с ней, пытаясь унять её стыд по поводу собственной расы и не дать ему превратиться в отвратительную гордость Aen Seidhe, которую из себя он выживал годами. Учил её обращаться с оружием, людскому языку и его диалектам, которые он слышал в молодости, ползая по кустам, Старшей Речи. Карина злилась, была похожа на ощетинившегося ежа, не подпускала к себе никого, стала диковатой. Каетан помнил себя таким же, собственная раса долгое время тяготила и его, но он чувствовал, что молодая эльфка переживает это много болезненней.
Однажды он принёс откуда-то лютню, сел рядом с девочкой и негромко сказал:
– Карина, чтобы не быть эльфом, тебе придётся стать кем-то ещё.
Канарейка открыла глаза. Она не помнила, когда успела задремать, прислонившись к тонкому деревцу. Дождь всё ещё колотил по листьям, ветер гнул деревья. На поляне казалось, что это всё происходит где-то далеко и совсем не с ней. Будто она всё ещё спит.
Сбоку, в кустах, Канарейка заметила какое-то движение. Она резко развернулась, схватилась за рукоять кинжала. Попыталась встать, но не смогла – ноги затекли, она завалилась на бок. Куст шевельнулся, из него на поляну царственно и неторопливо ступил олень. Увидев эльфку, он остановился, наклонил голову, словно её перевешивали большие ветвистые рога.
Канарейка медленно села, замерла. Олень вышел, не отрывая от эльфки чёрных глаз-бусинок, осторожно пересёк тонкими ногами поляну. Остановился возле пришелицы вплотную, лёг рядом с ней, склонил голову Канарейке на колени. Почему-то она этому не удивилась, мягко положила руку оленю на голову. Дотронулась до рогов. Они были больше похожи на крепкие ветви, усеянные нераскрывшимися почками. Вдруг почки и правда начали распускаться, раскрылись яркими зелёными листьями и нежными белыми бутонами. Канарейка прикоснулась к одному из цветков.
Они остались в Вересковке. Дом их стоял на отшибе, вдалеке от остальных, жался к кромке леса.
Каетан продолжил заниматься травничеством – до этого в деревне не было никого, кто умел лечить недуги и травмы, и кметам приходилось обращаться к Друидскому кругу, остановившемуся неподалёку в лесах. Друиды помогали неохотно, с каждым разом всё больше прятались, уходили глубже в чащу леса.
К эльфам, как и в остальной Темерии, здесь относились с осторожностью и плохо скрываемой неприязнью.
Карина вела дом или пропадала в лесу – лазала по деревьям, стреляла дичь и собирала травы.
В 1160-м случился мятеж Фальки. Его последствия прогремели по всем Северным Королевствам, погнали из городов волну беженцев. Среди тех, кто добрался до Вересковки на скрипящей телеге бородатого купца, была Ани, девушка двадцати лет с длинной чёрной косой и драной плешивой кошкой. Её дом в Роггевеене спалили дотла, несколько дней ей пришлось провести на сырой, залитой кровью улице. Она подхватила какую-то болезнь – страшно кашляла, раздирая горло. Так она и попала к Каетану.
Поначалу он отнёсся к ней как любой другой больной: лениво и равнодушно осмотрел, отвернулся к ведру, черпанул рукой воды и промокнул лицо.
– Я травник, не врач. Толком и не могу сказать, что это за болезнь. На твоём месте обратился бы к чародеям.
Ани нервно теребила кончик своей косы.
– У меня нет на это денег.
Её кошка, которую девушка зачем-то притащила с собой, запрыгнула на стол и лапой скинула на пол связку трав.
Каетан пожал плечами, открыл шкафчик и стал перебирать лежащие на полке коробочки со сборами.
– Помочь? – спросила Ани.
Эльф холодно взглянул на неё, ничего не ответил. Достал наконец нужную коробочку, поставил на стол перед девушкой.
– Заваривай вместо чая на ночь. Кашель не пройдёт, но глотку рвать перестанет.
– Можно спросить?
Старый эльф блеснул глазами, подошёл к двери и показательно отворил её.
– Где ты потерял вторую руку?
– Забирай кошку и иди отсюда.
– Извини. – Ани поднялась со стула, взяла кошку на руки. – Это было неправильно.
– Иди уже, beanna*, – выдохнул Каетан.
– Я-то пойду, hen, – Ани игриво наклонила голову, прислонившись к дверному косяку. Эльф даже немого удивился её внезапному знанию Старшей речи.
К вечеру вернулась Карина, они разожгли огонь в небольшом очаге с треснувшим дымоходом, поставили греться похлёбку. Эльфка сидела на лавке и маялась с лютней, пыталась наиграть простенькую мелодию, которую слышала утром от пастуха. Каетан читал что-то, впрочем, без особого интереса, больше наслаждаясь спокойствием и мыслью о том, что он наконец сбежал. Спасся и смог спасти девочку.
В дверь постучали. Так поздно никто не ходит к травнику.
Эльфы быстро переглянулись, Карина схватила со стола нож, воткнула его за пояс охотничьих штанов, спряталась за камином. Каетан вытащил из-под складок одежд гвихир, медленно и беззвучно подошёл к двери, отворил её. В дом вбежала кошка, громко мяукнула и спряталась в углу. За ней в дом зашла Ани, улыбнулась Каетану.
– Ты мне толком не объяснил, как заваривать эту твою траву, милсдарь травник.
Карина вышла из-за очага, взглянула на девушку, хмуро спросила Каетана:
– Qued seo а esseath?
– Karina, si aeved sinn, mire.
– Что вы, слова не понимаю на вашем тарабарском! – Ани заперла дверь и села на лавку. Эльфы остались рассеяно стоять, сжимая в руках оружие.
А дальше как-то так получилось, что Каетан неохотно и будто небрежно, но помог непутёвой dh’oine с её чаем и даже налил ей в миску похлёбки. Карина смотрела на девушку из угла диким зверем, на всякий случай не расставалась с ножом. А старый эльф даже как-то растрогался, потеплел к этой Ани и вёл с ней ленивый разговор о политике, работе и урожае – то есть, ни о чём.
И вскоре Ани стала приходить к ним каждый вечер, всегда – с кошкой, садилась за стол, пила отвар, болтала ногами и трепала свою роскошную косу. У девушки были большие миндалевидные карие глаза, не по-человечески острые скулы. Каетан стал подозревать в ней эльфскую кровь. Может быть, он просто пытался успокоить себя этим, но было ли это на самом деле так важно?
Утопцы её подери, ей же было всего двадцать! Уже даже Карине, которую он считал ребёнком, было на десяток больше. А ему самому перевалило за двести семьдесят. Это даже не вечность в понимании человека, это несколько вечностей.
Но эльфу с ней было просто. Её не надо было воспитывать, ей было плевать на форму его ушей и отсутствие руки, на прошлое и шрамы на теле и сердце. Она не трогала их, не задавала никаких вопросов, и однажды то, что она приходит по вечерам, готовит ужин, говорит невпопад, пытается сблизиться с дикой Кариной и гладит свою глупую плешивую кошку, стало нормальным.
Карина совсем не хотела об этом думать, но судя по всему общение Каетана и Ани не ограничивалось вечерними посиделками за столом. Эльфка очень резко относилась к этому. Как же – Каетан, которого ей впору было считать отцом, который вырастил её и дважды спасал от мерзких dh’oine, сам притащил одну из них в дом. А теперь будто случайно приобнимал её, ставя на стол чашку с отваром, нежно касался губами кончиков её пальцев, прощаясь, и даже терпел её дурную кошку.
Ещё через год, когда всё стало совсем очевидно, Каетану всё-таки пришлось рассказать обо всём Карине. Он сделал это как обычно, в своей строго-отрешённой манере, закрывая глаза на то, как эльфка бесится от этого, сжимает кулаки и отводит взгляд.
– Карина. – Каетан взял девушку за руку, заглянул прямо в глаза. – Это не просто dh’oine, пойми меня. Она мне важна.
– Она сдохнет через сорок лет, – буркнула эльфка.
Каетан ухмыльнулся.
– Как и я.
Карина нахмурилась.
– Я был стар уже когда тебя привели ко мне. Очень стар. Сейчас мне двести семьдесят восемь, если я не сбился со счёта. Никто не вечен.
– Я знаю.
– Тогда забудь о форме её ушей. Помни только то, что она значит для меня.
Карина попробовала. Ей было ужасно тяжело. Не то, чтобы она испытывала к Ани какую-то личную неприязнь, но та напоминала ей о холодном ужасе первых десяти лет жизни. О матери, пригвождённой к стволу дерева, о кмете, избившем её в деревне под Вызимой, о «друге», который изнасиловал её. Это всё было так вязко, липко и мерзко, но мгновенно отступало, стоило Карине увидеть, как Каетан смотрит на Ани. Карина смогла полюбить Ани, потому что любила Каетана.
Кажется, теперь они зажили счастливо. Должны были. Но иногда старого эльфа выбивало из неторопливого течения жизни, он оглядывался вокруг, словно загнанный в ловушку зверь, понимающий, что хищник давно ведёт за ним охоту.
Каетан продолжал учить Карину обращаться с оружием. Они никогда не говорили этого вслух, но знали – чтобы она могла сама за себя постоять, когда эльфа не станет.
В 1180 году, когда Ани уже начинала стареть, а Карина только перестала по эльфским меркам считаться ребёнком, случилось неминуемое. В Вересковку пришёл скоя’таэльский отряд. Они не грабили, не насиловали и почти никак себя не проявляли. Если не знать, как останавливаются и разбивают лагеря «белки», было невозможно узнать об их присутствии в окрестных лесах.
Каетан знал.
Ани под каким-то предлогом эльф отправил в Новиград, хотел с ней выгнать и Карину, но та, похоже, о чём-то догадываясь, твёрдо отказалась и дала понять, что не оставит его. Ани бы тоже не уехала, но она вообще не знала о той старой истории, и легенда о покупке нового сундука сработала.
Из напряжения, повисшего в воздухе, было впору ковать оружие. Каетан знал, что они придут сегодня. Чувствовал. Чувствовала это и Карина, мерила шагами комнату, жевала губы.
