Текст книги "Игра Канарейки (СИ)"
Автор книги: Solongoy
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)
– Я ему всё рассказал, а он допил вино из кубка, молча встал, сел на коня и уехал, – ответил Бертольд.
– Злой, как дракон, – добавил Ломонд.
– Да, я видел, – поддакнул третий «кабан», имени которого Канарейка не помнила.
– Как мальчишка, – нервно бросила эльфка, продолжая втирать давно впитавшуюся мазь в кожу.
Элихаль прыснул в кружку с травяным чаем.
– А ты будешь как девчонка, если последуешь за ним.
Канарейка утробно зарычала.
– А я думаю, что это любовь, а не ребячество, – вдруг вставил Бертольд.
Ломонд громко заржал.
– Любовь любовью, – серьёзно ответил Элихаль, – а Карина не собиралась больше за ним ехать. Сама говорила, это глупая смерть.
– Надо вернуть атамана! – воскликнула Эльза. – Птаха, только ты ведь можешь.
Канарейка опустила глаза, замоталась в плащ, лежавший рядом, на стуле.
– Ну и что, Эльза, ты теперь её погонишь? Она нам вообще-то ничего не должна, – заметил Ломонд. – Я вот что скажу. Если нам нужен атаман, сами достанем. А для ней это не просто брат, отец и начальник…
– Шельма, хватит, я поняла, что ты хочешь сказать.
Ломонд усмехнулся в ладонь, когда Канарейка стала крепить к поясу и портупее оружие.
– Я поеду за ним, – сказала она хмуро.
Элихаль покачал головой, но промолчал.
– Я поеду, – повторила она бодрее.
– Поедешь, – подтвердил кто-то из «кабанов».
– Вот и поеду, – окончательно уговорила себя Канарейка, направляясь к двери. – А вы поедете домой. И будете ждать нас.
Ей было страшно, конечно, чёрт возьми, ей было страшно. Но Ольгерд сделал за неё грязную работу, убил, чтобы ей больше не приходилось этого делать. Она не говорила с ним об этом, не сказала ни слова, а он приехал…
Да и одно только выражение лица Фиакны стоило…
Ерунда всё это.
Она давно хотела найти повод ехать за ним. Давно хотела начерпать столько сил, чтобы собраться, чтобы прийти к ведьмаку и сказать, что она едет с ним. Чтобы узнать, где же это святилище, чтобы хотя бы попробовать сохранить то хрупкое, нежное, что возникло между ними…
Чтобы Ольгерд жил. Вечно, не вечно – неважно. Чтобы дышал, чтобы хватался за эфес своей карабелы, чтобы язвил и смотрел пристально своими холодными зелёными глазами. Чтобы пытался отвадить, а потом порывисто, остервенело целовал.
Чтобы ещё раз сказать ему слова, небрежно пророненные ею тогда на берегу.
Ольгерд проснулся. Он был зол на ведьмака.
– Надеяться на её силы… – сквозь зубы повторил он. – Ёбаный ведьмак!
Атаман ударил кулаком по прогнившему столбу. Тот зашатался, с потолка посыпалась пыль и солома.
Снаружи шелестел дождь. Гроза отступила. У Ольгерда не было никаких сил и желания дальше оставаться здесь. Всё было слишком знакомо. Запахи, предметы, даже звуки. Он распахнул ворота и вывел коня под узды.
Конечно, винить во всём Геральта было глупо. Ольгерд и не винил. Ненависть не застелила ему глаз, он понимал, кто настоящее зло, а кто посыльный, человек, оказавшийся не в том месте не в то время.
Атаман запрыгнул в седло.
Цветы в саду будто только начали увядать. Бутоны их не потеряли насыщенного цвета, но высохли и теперь шуршали на ветру.
Ольгерд заметил на пригорке под большим дубом бугорок на земле. Он не смог остановить себя, спрыгнул с коня и медленно, боязливо подошёл к нему.
Свежая могила.
Ирис.
Чья же ещё.
Ольгред провёл пальцами по мокрой земле, увидел табличку, вбитую у изголовья.
«Ирис фон Эверек. Любящая жена, талантливая художница».
Атаман выдохнул.
Это всё было для неё.
И это всё её убило.
Нет.
Он её убил.
И никакими фальшивыми «прости» тут не расплатиться.
Рядом хрустнула ветка. Ольгерд поднял глаза. Перед ним стоял Ключник.
Чудище замерло на мгновение, будто приглядываясь к Ольгерду, а затем тяжело опустилось на колено перед хозяином.
Столько лет минуло, столько наступило смертей и сменилось лун, а этот демон был всё ещё здесь.
– Когда она умерла?
Чудище открыло рваный зубастый рот, прохрипело в ответ с явным усилием:
– Тридцать. Зим. Тому.
– И почему могила свежая? – Ольгерд был зол. Бессилен и зол.
– Госпожа. Не. Позволяла. Приближаться. Этому.
Ключник был просто слугой. Глупым и сильным демоном, которого призвал когда-то глупый и сильный атаман. Злиться на него было всё равно что злиться на глиняный горшок, неумело обожжённый, а потому давший трещину.
– Кто её похоронил?
Ключник поднялся с колен, опираясь на лопату. На открытых участках тела были видны шрамы, которых Ольгерд не помнил.
– Два, – зарычало чудище. – Два меча. И длинный. Уши. Сильные. Как хозяин.
То есть её похоронили около седьмицы назад. Перед этим изрезав на ленточки самого страшного охранника на Континенте.
– Уходи, – сказал Ольгерд, наклоняясь к могиле человека, которого он любил когда-то больше жизни. – Ты свободен. Изыди.
Ключник изошёл. Покрылся вдруг густым паром, вскрикнул, выдохнул, будто умирающий. Его огромное тяжёлое тело рухнуло наземь, рассыпалось на бесформенные куски мяса. Тут же засмердело гнилью.
Ольгерд проводил демона холодным взглядом.
Солнце стояло в зените. Пели птицы, лениво обмахивались крыльями бабочки. Стоило бы сейчас начать какую-нибудь молитву, только Ольгерд фон Эверек не знал ни одной.
Корчмарь «Золотого дракона» пытался отскоблить ногтём воск со стойки, когда в зал буквально влетел мужчина в некогда дорогом кунтуше, весь вымокший до нитки и злой как демон.
– Моего коня нужно накормить и почистить, – властным тоном заявил с порога этот хмырь. Корчмарю он совсем не понравился, как с первого взгляда ему не нравились нелюди и чародейки. Было в нём что-то, что кричало: жди неприятностей. – А мне нужно перо, чернила, пергамент и кубок лучшего вина. Письмо срочно доставить в Новиград.
Корчмарь хотел сказать, что у него из этого всего есть только перо – и то он выщипал из куриной задницы сегодняшним утром. Но на столе возле посетителя вдруг возник серебряный канделябр, а против такого аргумента было нечего возразить.
Когда всё вынесли, Ольгерд стал писать торопливо, сбиваясь и сажая кляксы. Всего пара десятков слов, несколько предложений… Написать только самое главное, быть честным, но не сентиментальным, не сказать лишнего…
Позади был длинный путь.
Комментарий к XLVII. Путь
мы движемся, движемся, и вот уже совсем скоро :)
========== XLVIII. Долги ==========
У тебя нет монополии на альтруизм, мой друг.
Эмиель Регис Рогеллек Терзиефф-Годфрой
Геральт действительно вернулся к вечеру. Только помимо довольно щедрой платы, собранной старостой за мантикору, у ведьмака при себе был длинный узкий свёрток.
Цири сидела в общей зале, развлекала себя ленивыми беседами с местными поддатыми завсегдатаями и новым кухарём «Хамелеона», молодым мальчишкой лет двадцати, который явно неровно дышал к ведьмачке.
Геральт подошёл тихо как кошка, беззвучно опустил свёрток на стол перед Цири. Все её собеседники мгновенно испарились или усердно принялись делать вид, что заняты своими чрезвычайно важными делами.
– Что это? – спросила девушка.
Ведьмак бросил вещевой мешок на лавку, сел, сложил локти на стол и улыбнулся.
– Это тебе.
Цирилла не смогла сдержать улыбки. Она медленно и аккуратно развернула бумажную упаковку, а затем тряпицу. Подняла на Геральта удивлённый взгляд.
– Ты же как раз в мае и родилась, верно? – ведьмак почесал шею, почти смущённо отвёл взгляд. Сколько лет, а ему всё ещё неловко делать людям подарки.
– Серебро? – с горящими глазами спросила Цири. – По тем чертежам, которые ты нашёл под Каэр Морхеном! И навершие – морда волка!
– Я вот подумал, ты уже год на Пути, а серебряным мечом так и не обзавелась, всё с маслами возишься. «Ласточка» – отличный меч, но у ведьмака должно быть два меча, верно?…
Ведьмачка резко перевалилась через стол и обняла Геральта.
– Спасибо!
Ведьмак обнял девушку в ответ.
– С Днём рождения, – тихо проговорил он.
Цири достала меч, встала, ловко взмахнула им, разрубая воздух и перепугав половину посетителей.
– Лёгкий! В руке – как влитой!
– Ну хватит, – всё ещё улыбаясь, сказал ведьмак. – Сейчас Лютику всю публику перепугаешь.
Цирилла опустилась за стол.
– Ну, как мантикора?
– Новых шрамов нет, староста заплатил с неохотой. Всё как всегда, – с улыбкой выдохнул Геральт. – А ты чем занималась?
Цири только открыла рот, чтобы рассказать об утренней гостье, но тут в зал шумно ворвался мальчишка, сбив пару коробок, стоявших у входа. Он, перемазанный в саже, весь взъерошенный и в пыли, воскликнул звонким детским голосом:
– Милсдарь Геральт из Ривии здесь обретается?!
– Обретается, – отозвался ведьмак.
Мальчишка подбежал к столу, достал из-за пазухи уже порядком смятое письмо, замер вдруг.
– А как вы можете доказать?
Геральт взглянул на мальчика. Тот замялся, пролепетал:
– Просто господин… Строго-настрого сказал: быстро и лично милсдарю Геральту из Ривии…
– Это он, малыш, – сказала Цири. Мальчишка встретился с ней взглядом, густо покраснел и протянул письмо ведьмаку.
– Как ты, малыш, откуда едешь? – спросила ведьмачка, пока Геральт разворачивал и вчитывался в письмо.
– Из корчмы «Золотой дракон», я там за курами смотрю. Это в десяти верстах от Оксенфурта. В это время года вечером ехать, чтобы солнце было по левую руку.
– А ты хорошо ориентируешься. Может, хочешь поесть? У тебя была долгая дорога.
Мальчик смущённо замотал головой, собрался уже развернуться, как его железным голосом окликнул ведьмак:
– Говоришь, из «Золотого дракона»?
Ведьмак отложил письмо, встал.
– Да, милсдарь Геральт.
– Значит, он будет там к полуночи, – буркнул ведьмак. Набросил на плечо вещевой мешок, кивнул Цири:
– Прости. Срочное дело. Надеюсь, буду к утру и без этого, – Геральт указал на живописный шрам на виске, – автографа.
– Мне тебя ждать? – серьёзно спросила Цири.
Ведьмак нахмурился.
– Нет, не жди. Лучше езжай вперёд. Господа рыцари уже заждались и начали нервничать.
Цири сдавленно улыбнулась:
– Скорее уж, их княжна начала нервничать.
Геральт поправил перевязь, ещё раз кивнул:
– А результат один.
За ведьмаком закрылась дверь, и только теперь Цири увидела, что он оставил на столе письмо.
В тот момент Фиакна всерьёз начал переживать за свою жизнь. В голове уже стал продумывать план того, как он исчезнет из Новиграда, прячась от ищеек Тесака. Ребят, которых сам ему вырастил.
Канарейка уже слишком долго смотрела на эльфа в упор, странно было, что Тесак сам ещё ничего не заподозрил.
– Ты ответишь мне или нет? – краснолюд уже начинал нервничать, хватался огромными ладонями за палаш, висящий за спиной.
– Это моя ошибка, – наконец улыбнулась Канарейка.
Не из благородства – из расчёта. Ей всегда будет проще спрятаться от Тесака, к тому же, с её стороны такая ошибка будет лишь досадным происшествием, а не предательством. Косвенно убила всё-таки она: «кабаны» подсуетились, чтобы Ольгерд узнал об этом досадном переплёте. И по какой-то причине атаман решил расправиться с нильфом сам…
В любом случае, об этом знает только она и если правда откроется, обстоятельства сложатся так, что это будет почти настоящее предательство со стороны эльфа.
Тесак очень не любил предателей. Иногда их находили под мостами или в стоках.
А эльф в благодарность мог бы и помочь Канарейке…
По крайней мере, эльфка пыталась убедить себя в этом.
– Там стояла масляная лампа, я опрокинула её, и загорелась занавеска. Нас застал служка, поэтому тушить не было времени. Мы сбежали как пришли, по крыше.
– А стражник? – нахмурился Тесак. – Его нашли возле стены, размозжённым в лепёшку.
– Попытался напасть, поскользнулся, рухнул вниз, – легко соврала эльфка, даже не догадываясь, как близки были её слова к правде.
– Так чья же там была кровь?
Карл Варезе чувствовал, что его обманывают. Но не понимал, где. Не понимал, зачем.
– Я ранена, – серьёзно ответила Канарейка. – Показывать вам не буду, не вашего ума это дело.
– А если я прикажу показать? – Тесак был непреклонен.
Фиакна на протяжении всего разговора стоял в углу, глядел в пол и дышал по давно заученной схеме: два коротких выдоха, медленный вдох. Так он сохранял спокойствие. Так не подавал виду, что Канарейка врёт напропалую чтобы выгородить его, а он этим безгранично удивлён.
– Это довольно… лично. Впрочем, если потом женишься на мне – запросто, нагло улыбнулась эльфка.
Тесак отступил.
– Мне очень не нравится эта история, – сказал краснолюд. – Я чую, когда меня наёбывают. И ты, птичка, занимаешься именно этим. – Тесак взглянул на Фиакну. Тот выглядел прямо таки образцом спокойствия, только не засыпал на месте. – Но работа сделана, Бартлея нет, и тебе, видимо, полагается плата.
– Три тысячи.
Тесак раскатисто засмеялся.
– Может, тебя ещё в жопу поцеловать?!
– На твоё усмотрение, Тесак. Я бы предпочла только деньги.
– Две, – сухо сказал краснолюд. – Оренами.
– Кронами, – Канарейка упёрлась в него холодными серыми глазами. – Не продешевишь.
Тесак шумно выдохнул и кивнул Фиакне.
Канарейка вышла от Тесака уже на закате. Солнце заливало улицы красно-рыжим светом, карман приятно грели две тысячи нальфгаардскими кронами.
Эльф нагнал её, когда она свернула с главной площади и зашагала по грязной узкой улочке в направлении кузницы Хаттори.
– И что ты теперь от меня хочешь? – спросил Фиакна.
– Привык сам влезать в долги, а, Фиакна? – весело спросила Канарейка.
– Привык по ним расплачиваться, – сухо ответил эльф. – Ты ответишь мне, что ты хочешь?
– Нет, – игриво бросила Канарейка. – Я тебе не доверяю, с чего бы мне что-то у тебя просить?
Фиакна был озадачен. Не подал виду, как обычно, выдавил на лицо напускное безразличие. Продолжал идти за Канарейкой. Она молчала.
– Не отстанешь? – спросила она, когда остановилась у обочины, пропуская повозку.
– Я могу приглядеть за твоими чудиками, – дрожащим голосом предложил Фиакна. Какого хрена, он не знал. Но по какой-то причине чувствовал, что находится перед Канарейкой в неоплатном долгу.
Эльфка хмыкнула, зашагала дальше.
– Я на твоём месте поскорее смылся бы из города после того, как наебал Тесака.
Канарейка обернулась:
– Так что же ты не смоешься?
Фиакна сглотнул. Он не мог. Если он сбежит теперь, Тесак его из-под земли достанет.
– Пока тебя не будет, я могу присмотреть за твоими друзьями, – повторил эльф.
Канарейка и Фиакна наконец подошли к дому Хаттори. На крыльце возле кузни сидела утренняя знакомая эльфки.
– Цири? – удивлённо спросила Канарейка. – Зачем ты пришла?
– Час назад Геральту пришло письмо, – без прелюдий начала ведьмачка. – Он мгновенно собрался и уехал. Я решила, что ты захочешь его увидеть.
Цири протянула Канарейке клочок бумаги. Эльфка с трудом разобрала мелкие дрожащие буквы.
«Ведьмаку Геральту из Ривии, срочно и важно.
Геральт, пока во мне есть силы, назначаю встречу в Святилище Лильвани как можно скорее. Думаю, у тебя тоже есть дела, так что время покончить с этим. Я выдвигаюсь уже сейчас. Буду признателен, если ты не заставишь меня ждать свою смерть ещё дольше.
Я правда ждал слишком долго.
Не говори Канарейке (зачеркнуто, заштриховано поверху так, что почти не разобрать).
О.»
– Фиакна! – бросила Канарейка эльфу, решившему уже, что никому нет до него дела. Тот остановился, обернулся. – Я принимаю твоё предложение. В счёт долга. Я уезжаю прямо сейчас.
Фиакна слегка растерянно кивнул головой и исчез в ближайшей тени.
А эльфка подскочила к Цири, вдруг крепко её обняла.
– Спасибо. – Из глаз полились слёзы, сажа с волос тут же окрасила лицо и стала стекать чёрными каплями на одежду. – Как тебя отблагодарить?!
Цири мягко отстранила её, улыбаясь.
– Верни Геральта живым. Не дай ему влипнуть в чужую историю. Демон с Перекрёстка – опасный противник.
Под ногами ведьмака захрустела каменная крошка.
– Геральт, вот и ты.
Ольгерд фон Эверек не обернулся. Продолжил сидеть лицом к обрыву, глядеть на зажигающиеся звёзды.
– Спасибо, что приехал так быстро. – Атаман поднялся с земли, отряхнул полы кунтуша. – Пора кончать с этим.
В его голосе не было тоски или страха. Ольгерд считал, что ему уже нечего бояться. Что самое страшное уже давно случилось с ним.
Силы покинули его. Он наконец взглянул своему прошлому в глаза, а оно ударило его под дых.
Было гадко. И больше никак.
– Впервые согласен с тобой, – сказал ведьмак. Голос его почему-то был хриплым.
– Канарейка в Новиграде? – У Ольгерда не было сил реагировать на подначки ведьмака.
– Думаю, что у неё сейчас свои дела.
– Она точно в Новиграде?! – резко повысил голос атаман. – Клянёшься?!
– Я не нанимался ей в няньки, – железным голосом ответил Геральт.
Ветер шумел деревьями. Поверх листвы были видны огни Оксенфурта. Вдалеке впереди из чёрной тучи падал на землю столб воды.
Ольгерд опустился на каменные выступы, которые, очевидно, много лет назад были ступенями. Ведьмак сел рядом.
– И где Гюнтер? – уже спокойнее спросил ведьмак.
– Он не заставит себя долго ждать.
Дождь лился стеной, сбивая Канарейку с пути, смывая сажу и гламарию.
Она заплутала, случайно увела коня с тропы, которая шла в сторону Святилища Лильвани, на юг от Оксенфурта, и теперь, вся промокшая насквозь, уже не могла понять, текут ли по её щекам слёзы или просто дождевая вода.
Конь резко затормозил, затанцевал, глядя под ноги, и только теперь из-за водной завесы Канарейка разглядела, что выехала к вязкому болоту.
Она должна была успеть!
Не могла позволить Геральту «влипнуть в чужую историю», она же обещала!
Не могла позволить Гюнтеру забрать душу Ольгерда, ведь это было неправильно.
Не могла позволить Ольгерду умереть, как же она теперь без него…
Канарейка положила руку на эфес карабелы. Это правда вселяло какую-то уверенность, надрывная паника, почти полностью захватившая её, медленно отступала.
Канарейка закрыла глаза, медленно выдохнула.
Она во что бы то ни стало должна была успеть. И никакой непогоде её не остановить.
Гюнтер О’Дим действительно не заставил себя долго ждать.
Когда луна уже поднялась на небо белёсым диском, а звёзды рассыпались и лениво светили, Гюнтер О’Дим спустился по небосводу как по ступеням, широко раскинув руки.
Ведьмак и атаман одновременно, будто по сигналу, поднялись со ступеней.
Ольгерд тихо зарычал от такой показухи.
– Вот мы и встретились, Ольгерд, – Господин Зеркало поднял уголки рта, демонстрируя зубы. Это скорее было похоже на оскал, чем на улыбку. И О’Дим сделал это не случайно.
Он ничего не делал просто так.
– Геральт, – Гюнтер адресовал такую же улыбку ведьмаку.
– Давай скорее с этим заканчивать, – проговорил Ольгерд сквозь зубы.
– Теперь уже – скорее? – спросил Господин Зеркало, глядя на атамана своими чёрными пустыми глазами. – Последние несколько десятков лет ты никуда не торопился, Ольгерд. Позволь и мне сейчас такую роскошь.
Атаман бессильно сжал кулаки.
– Чего ты ждёшь?
Гюнтер О’Дим приподнял голову, огляделся, будто прислушиваясь.
Геральт не слышал ничего, кроме шелеста деревьев, рваного быстрого дыхания Ольгерда и… торопливых шагов?
Атаман их не слышал.
– Последним пунктом нашего договора было, что, когда придёт время, мы встретимся на луне. – В зелёных глазах Ольгерда разгорался огонь. Медальон ведьмака начал подрагивать. – У тебя же наверняка есть какая-то ёбаная увёртка на это, О’Дим.
– В твоей душе очень много тьмы, фон Эверек.
Господин Зеркало выглядел как удав, обвивший шею своей жертвы кольцом.
Ольгерд чувствовал, что злится. Безгранично, жгуче, удушающе. Что та маленькая крупица магии, которой он владел, медленно выходила из-под контроля. Что воздух вокруг него наэлектризовался, а ведьмак сжимал в руке свой медальон.
В его душе действительно было слишком много тьмы. Может быть, теперь только она и была.
– Благодаря тебе, О’Дим.
Торговец улыбнулся, покачал головой.
– Только благодаря тебе, Ольгерд. Она вся твоя. Я только немного помог.
Геральт не знал, что предпринять. И нужно ли вообще что-то делать.
В самом деле, это ведь не его история, верно?
Гюнтер О’Дим взмахнул рукой, и песок, покрывавший мозаику Святилища Лильвани, поднялся в воздух и полетел вниз с обрыва.
Ольгерд и Геральт взглянули под ноги. Мозаика изображала луну.
– Полагаю, пришло время возвращать долги.
Атаман дёрнулся, что-то вспыхнуло, медальон на шее Геральта рванул вперёд с такой силой, что под цепочкой тут же проступила красная полоса. Ольгерд исчез с места, на котором стоял, оставив после себя чёрный клубистый туман, тут же материализовался возле Гюнтера, занося кинжал.
Господин Зеркало вскинул руку, и фон Эверек замер, словно окаменев.
– Очень опрометчиво, Ольгерд.
Гюнтер О’Дим медленно шагнул к атаману, приложил ладонь к его груди.
Ольгерда забило дрожью, но он не мог пошевелиться.
Геральта тоже будто бы прибили к земле.
Внезапно Ольгерд почувствовал слабость. Болезненную, ненормальную, тянущую суставы и дробящую кости. Не такую, будто он устал. А такую, будто он умирал. Не своей смертью.
Ольгерд взглянул на свою ладонь, всё ещё сжимающую кинжал. Она стала худой, жилистой, сухой и слабой. Вены проступили наружу, болезненно синели под тонкой бледной кожей. Как у древнего старика.
Гюнтер тянул что-то из его груди наружу, ком застрял в горле, Ольгерда будто проткнули тысячей мечей. Внутренности готовы были лопнуть. Когда глаза бессильно закатились, а веки опустились, ему причудился голос Канарейки.
– Стой! Прекрати, О’Дим!
Была только тьма и боль. Было ли одно порождением другого или это – две разные пытки, Ольгерд понять не мог. И не мог понять, почему он продолжает слышать голос Карины. Надрывный, громкий, решительный. Рассекающий темноту, как свет магического светильника.
– О’Дим, я хочу заключить с тобой договор, – сказала Канарейка. – Сыграть на душу Ольгерда. И мою душу.
Голоса в бесконечной темноте были единственным, за что Ольгерд мог уцепиться. На что мог отвлечься от калечащей боли. Он попытался закричать в гулкой темноте, но, кажется, у него уже не было горла.
– И мою, – хрипло добавил голос ведьмака.
– Геральт, нет! – воскликнула Канарейка. – Это моё дело. А тебя ждут. Твоя чародейка. Цири.
– Очень хорошо, Карина. Я же говорил, что ты придёшь в последний момент, – говорил уже Гюнтер. Спокойно, негромко. Но что-то в его голосе отличалось от голосов ведьмака и эльфки. Что-то будто резонировало, отдавалось леденящим эхом где-то внутри. – Для Геральта у меня есть загадка. А что до тебя, Карина. Тебе придётся столкнуться с самым страшным врагом.
Кажется, она что-то ответила, только атаман уже не смог разобрать.
Ольгерд почувствовал холод. Лишь спустя несколько минут он понял, что это – холод каменной плиты, на которой он лежал. Прошло ещё некоторое время, прежде чем он смог наконец разлепить глаза.
Канарейка и ведьмак лежали на земле и не шевелились. Гюнтера О’Дима нигде не было.
Комментарий к XLVIII. Долги
автор не умер, автор кончился и ушёл в лес. вернётся, и всё будет.
========== XLIX. Долго и счастливо ==========
На этом свете жульническая явь частенько прикидывается истиной.
Цирилла Фиона Элен Рианнон
Утро было самым обыкновенным, ничем не отличалось от сотен таких же.
Карина проснулась сама, не от грохота или солнца, назойливо бьющего в глаза. Неторопливо, без спешки эльфка потягивалась на привычно жёсткой перине.
Её угол в маленьком деревянном домишке на краю Вересковки был отделён плотной занавеской от остального дома – больше из её собственной прихоти, чем ради какой-то практической пользы. Запахи, звуки и разговоры, естественно, проникали через эту тряпичную стену, но так Карина создавала себе хотя бы иллюзию уединения.
Эльфка встала, начала одеваться.
Было слышно, как вода бурлит в казане, как тихо напевает Ани. Запах похлёбки напомнил Карине, что она вчера легла спать на голодный желудок.
Уже толком и не могла вспомнить, почему. Кажется, из-за очередной глупой размолвки с Каетаном – оба с ослиным упрямством упёрлись в какую-то ерунду, вроде бы даже успели покричать друг на друга и в итоге разошлись спать, оставив Ани одну сидеть за столом да растерянно гладить рукой свою кошку с серебристой проседью на спинке.
Ани старела так же неумолимо быстро. В её смоляной косе появились седые прядки, уголки рта медленно потянули вниз годы и улыбки. Вокруг глаз залегли морщинки, а руки иссушились, кожа показала синие трубки вен.
Каетан видел это, замечал, как быстро она из свежей юной девицы становится болезненно похожей на него. Иногда он подолгу сидел за столом, глядя на хлопочущую Ани, и думал о чём-то своём.
– Ты проснулась? – спросила женщина, вытаскивая из печи казан с похлёбкой.
– Как видишь, – буркнула Карина, усаживаясь за стол.
С минуту висела тишина. Карина пыталась стряхнуть с себя остатки сна, а Ани, кажется, просто наслаждалась безмолвием. Увидев, что эльфка, сдвинув брови, будто бы ненароком окинула взглядом комнату, женщина выдохнула:
– Он ушёл на рассвете. Жена Вацлава, Корнелька, вот-вот разродится, нужно сделать мазь или настойку… Я не совсем поняла слово «medicinae».
Карина подпёрла голову рукой.
– По-моему, когда он разговаривает с тобой на Hen Linge, это больше похоже на издёвку.
Ани, улыбаясь, наливала похлёбку в миску.
– А я думаю, что он в эти минуты позволяет себе забыть, что живёт среди чужого народа. Он разрешает себе быть собой и говорит на родном языке.
Карина выдохнула.
– Ты ужасная идеалистка, Ани.
Женщина взглянула на эльфку выразительно:
– А ты, хочешь сказать, нет?
Крыть было нечем, поэтому Карина насупилась и стала активно черпать ложкой похлёбку.
– Доешь, – вдруг строго сказала Ани, – пойди к нему и помиритесь. Вы этой чепухой треплете мне нервы.
Эльфка продолжала жевать и упрямо смотреть перед собой.
– Вы цапаетесь из-за ерунды, кричите друг на друга и каждый раз забываете, что на утро оба будете мучиться.
– Cuach aep arse, не пойду я к нему! – вдруг выругалась Карина и стукнула ладонью по столу. – Этот hen думает, что он умнее всех!
– Я тоже так думаю, – мелодичным спокойным голосом сказала Ани. – И ты. Это вполне нормальное заблуждение того, кто видел в жизни чуть больше, чем собственный двор и отхожее место.
Карина глядела на дно тарелки.
– Ему тяжело, – выдохнула Ани, улыбаясь. – Я быстро старею, и он это замечает. Он боится, что ты тоже покинешь его.
– Что значит «тоже»?! – всполошилась Карина. – Да и вообще… – добавила она задумчиво. – Это ещё вопрос нерешённый.
Ани покачала головой, улыбаясь, убрала пустую тарелку. Карина встала из-за стола, принялась надевать лёгкий кожаный доспех, привязала к поясу нож, перекинула через плечо колчан со стрелами и рогатый эльфский лук.
– Он пошёл к пруду, – сказала Ани уже в спину выходящей Карине. Та недовольно хмыкнула.
Вересковка была ярка и людна. Карина не могла понять, почему сегодня ей казалось это чем-то необыкновенным и родным, почему сердце тихонечко щемило при мысли, что так будет не всегда.
Что Сташек, заезжий торговец, не всегда будет прямо с телеги торговать тканями, крупами из других деревень, фруктами с юга, вырванными у портовых купцов, и годовалым кислым вином.
Что Зибор, Гавел и Агнешка когда-то вырастут и, может быть, даже уедут, что не будут долго бежать по дороге за проезжей телегой и конником, перестанут пытаться закидывать камни в тазы с отмокающим бельём.
Пастушок Ярек приветственно махнул рукой, когда увидел эльфку, направляющуюся к кромке леса. Его пёс радостно заголосил, виляя хвостом. Карина, сдержанно улыбнувшись, помахала Якову в ответ. Пастушок снова разлёгся на траве, достал из-за пояса стою дудочку и стал наигрывать простенькую мелодию. Как он играл лёжа, похоже, оставалось загадкой даже для него.
Лес был дик и густ, жил, не обращая никакого внимания на эльфку. В кустах заливались трелями какие-то птицы, на поляне неподалёку неторопливо жевал траву олень с раскидистыми рогами, муравьи проложили тропу и торопливо несли к муравейнику сухие иголки и маленькие веточки.
Карина шла к берегу маленького лесного озера, спрятанного в самой чаще. Каетан часто собирал травы в рощице возле него.
До озера оставалось ещё мили полторы, когда лес вдруг замер и затих. Карине послышался запах дыма. Она замерла, огляделась, прислушалась. Ветер принёс отзвуки голосов. Эльфка сняла с плеча лук, достала стрелу.
В этом лесу, да ещё так далеко от тракта могли быть только друиды. Но они не жгут костров посреди дня, а звери их не боятся.
Карина медленно и тихо направилась против ветра, откуда доносились запахи и звуки. Скоро голоса стали отчётливее, и она совершенно точно могла различить странную помесь Всеобщего и Старшей речи, на которой говорили незваные гости.
Карина припала к земле, раздвинула ветви кустов.
На поляне шагах в пятнадцати впереди сидело около десятка вооружённых эльфов. Причём сказать о них, что они были вооружены «до зубов» – не сказать ничего. Помимо лука, висевшего у каждого на плече, на их длинных зелёных стёганках в изобилии наличествовали прикреплённые кортики, сабли, гвихиры, палаши, ножики, дротики, заточки и даже бомбы.
«Скоя’таэли», – подумала Карина. И тут же попыталась воскресить в памяти образ командира той ганзы, где она родилась. Десятки лет оставили вместо его лица чёрную прореху, вместо его голоса – шум в голове. Карина только помнила, что его завали Тэмк’хаэн.
– Где здесь деревня? – спросил высокий эльф, сидевший возле костра спиной к Карине. – У нас кончается жрачка.
– Neen, – возразила эльфка, натягивающая тетиву на лук. – Мы здесь не для этого.
– Вы отправили на охоту сопляков, если они опять ничего не принесут, на ужин мы будем жрать землю, – продолжил гнуть свою линию эльф.
– Taess aep, – сказал до этого молчавший эльф с продольным шрамом на лбу. Он стоял возле дерева, был ближе всех к кустам, где спряталась Карина. Говорил он так, что было ясно – он здесь командир. – У меня дела в этой деревне, я не позволю её грабить.
– Как скажешь, Тэмк’хаэн, – холодно произнёс эльф. – Но голод страшнее любого меча. Даже твоего.
У Карины задрожали губы. Это имя.
Что она могла сделать здесь, сейчас, против десяти вооружённых скоя’таэлей? Они жили тем, чтобы убивать, она же сама не забрала своими руками ещё ни одной жизни.
В любом случае, она находилась в десятке шагов от лагеря скоя’таэлей, и, пока её не заметили, нужно было сматываться. Карина тихо поползла обратно, выбралась из кустов, поднялась на ноги и приспустила в сторону озера. Она не оглядывалась, но и лука из рук не выпускала – было слишком страшно. За себя, за Каетана, за Ани, за их тихую жизнь на краю Вересковки. За маленькое счастье, которое у них получилось взрастить.
Каетан сорвал с куста несколько красных крупных ягод, на ладони поднёс их к лицу и вдохнул терпкий аромат, похожий на запах облепихового масла.
– Каетан! – запыхавшаяся Карина опустилась на колени рядом. Эльф молча взглянул на неё, приподнял ткань, закрывавшую корзинку, высыпал горсть ягод внутрь.
