Текст книги "Игра Канарейки (СИ)"
Автор книги: Solongoy
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)
– В полутора милях отсюда скоя’таэли… – начала Карина и вдруг заметила, что за спиной у Каетана висел лук. – Где твой гвихир?
Эльф встал, отряхнул полы плаща.
– Думал пострелять дичи. Va, – Каетан протянул Карине ладонь. – Если здесь «белки», лучше говорить в деревне.
– Зачем они пришли?
Каетан замер на мгновение, шевельнул челюстями, хмурясь.
– D’yeabl бы их знал. Не хочу иметь с ними никаких дел.
– Там Тэмк’хаэн, – почти неслышным голосом добавила Карина. Ей было страшно. Она боялась этого эльфа.
Соплячка на воспитание, Kaethan. Вырастишь, заберу её в отряд.
– Карина, – Каетан смотрел на свою единственную дочь ясными серыми глазами. – Он тебя не заберёт. Я скорее отдам тебя тому дворянскому приблуде, чем скоя’таэлям.
– Я слышала, что он говорил не трогать деревню. Они правда не придут?
Каетан взял корзину, убрал назад прядь, выбившуюся из косы.
– Для этого мне самому придётся к ним сходить.
– Они не убьют тебя? – дрожащим голосом спросила Карина.
– Нет, – сухо сказал эльф, хмурясь. – Если я исчезну, Синие Полоски обратят пристальное внимание на этот лес.
– Я пойду с тобой.
– Нет.
Карина продолжала упрямо стоять на месте. Эльф обернулся к ней.
– Он же приезжает сегодня, верно?
Карина молчала.
– Я вернусь и заварю тебе ромашки. Иди домой, отдыхай. Ты выглядишь нездорово.
Каетан в один шаг преодолел расстояние между ними, приложил ладонь к её лбу. Нахмурился, покачал головой молча, подтянул лук, сползший с плеча и зашагал в сторону лагеря скоя’таэлей.
Карине не оставалось ничего, кроме как послушать его и направиться в сторону Вересковки.
Каетан вернулся не больше, чем через час, с виду как всегда сдержанный и непроницаемый, сразу направился в дом заниматься отваром. Карина молча присоединилась к нему, выполняя его указания.
Она видела, как нервно он давил в ступе крупные красные ягоды и резко, с лишним для кухонного ножа замахом, отрезал стебли от ласточкиной травы.
Он всегда был таким после того, как ему приходилось иметь дела с «белками». То ли злился, то ли нервничал, то ли делал это одновременно, но никогда ничего не говорил. А между тем из раза в раз снова имел с ними дело.
Карина и Ани терпели, понимая, что по-другому никак. Что по крайней мере их не трогают, и они могут продолжать жить.
Ани зашла в дом с деревянной бадьёй под мышкой. До этого она развешивала бельё на улице.
Женщина окинула работающих эльфов взглядом, опустила бадью в угол.
– Корнелька сегодня разродится?
– Да, – сухо ответил эльф. Помолчал несколько секунд, потом обернулся к Ани и сказал уже своим обычным голосом:
– Вацлав мне все мозги выел, чтобы роды принимала женщина. При чём знающая женщина, с опытом. Но чтобы и я присутствовал – на всякий случай.
Каетан вычерпал кашицу, которая получилась из ягод, в маленький котелок.
– Не знаю, на кой d’yeabl им я, учитывая, что я даже не знахарь…
– Я схожу с тобой, – улыбнулась Ани. Подошла к травнику сзади, обняла его и звонко поцеловала в щёку.
– Постойте-ка, – нахмурилась Карина, смахивая мелко порезанный роголистник в тот же котелок. – Вас что, обоих не будет на ужине?
Ани поджала губы. Она совсем забыла.
– Не то, чтобы я хотел сидеть за столом с этим d’hoine.
Ани ущипнула его. Эльф сделал вид, что не почувствовал.
– Мы будем до тех пор, пока не понадобимся Корнельке, – сказала женщина. – Предлагаю сесть раньше, как только он приедет, а потом мы оставим вас двоих.
Каетан прочистил горло, но ничего не сказал. Ани отпустила его и, проходя мимо, нежно провела рукой по плечу Карины. Ей стоило немалых сил сейчас не начать заново вчерашний скандал.
Солнце клонилось к закату, когда за окном послышалось конское ржание и несколько громких мужских голосов.
Карина нехотя оторвалась от лютни, которую мучала уже довольно долго. Пальцы отчего-то не слушались, и даже самая простая мелодия, услышанная у пастушка, выходила коряво и не в такт.
В дверь настойчиво постучали.
Эльфка встала, рефлекторным движением проверила, висит ли на поясе кинжал. Его там не оказалось, но делать что-либо было уже поздно – дверь отворилась, и внутрь дома зашли двое мужчин.
Оба – очень высоки, широки в плечах, с выбритыми головами, на которых оставлены только чубы: у одного огненно-рыжий, у второго – светло каштановый; оба в дорогих кунтушах, перепоясанных кушаками, в высоких охотничьих сапогах. Они смотрели на неё двумя парами зелёных глаз, и, несмотря на первичное внешнее сходство, были абсолютно разными.
При виде рыжего в груди у Карины разлилось знакомое тепло, ей тут же захотелось подойти к нему поближе, хотя бы прикоснуться к выточенной ветром скуле, провести пальцами по жуткому шраму на черепе.
– Ольгерд? – вырвалось у неё.
Фон Эверек-старший в ответ по-лисьи улыбнулся, сам подошёл к эльфке и бережно обнял её, будто она была фарфоровой. Поцеловал её в макушку, сказал так тихо, чтобы слышала только она:
– Я тоже скучал, пташка.
По щекам Карины потекли слёзы. Она уже не помнила почему, не могла точно сказать. Ольгерда не было рядом всего пару седьмиц, но казалось, что целую вечность. Что в последний раз её называли «пташкой», как называл её только он, и вовсе несколько вечностей тому назад. Но зато её обнимали сильные, родные руки, а любимый, обычно громкий и резкий голос только для неё сейчас был тих и ласков, повторял бесчисленное количество раз какую-то бессмыслицу из разряда «тихо, я здесь».
Она знала, что он здесь. Как никто другой знала.
И была правда счастлива.
Второй гость, имевший более грубые и крупные черты лица, громко смеялся, и когда ему наконец наскучило, а приветствие этих двоих подзатянулось, громко, со вкусом прокашлялся.
Ольгред отступил от Карины на шаг.
– А это мой брат, Витольд. Сказал, что не отпустит меня, если я не возьму его с собой. – Ольгерд усмехнулся. – Карина, моя избранница.
Витольд склонился в самом галантном поклоне, который только можно было ожидать от человека с таким количеством шрамов, как у него.
– Я много о тебе слышал, моя чудесная. Не слышал только, что ты…
– Эльфка? – сухо спросила Карина.
– Ольгерд, видимо, не разглядел твоих ушей за невероятной красотой, – лучезарно улыбнулся Витольд. Даже не хотелось продолжать злиться на него за сказанные слова.
– Всё я разглядел, – хмуро отрезал Ольгерд. – Только не твоего ума это дело, Витольд.
Братья упёрлись друг в друга взглядами. В своей молчаливой дуэли они могли бы продержаться довольно долго, если бы не Ани, зашедшая в дом.
– Мальчики, вы голодны? Есть чудесная похлёбка!
Каетан ел молча, прямо и без всяких увёрток смотрел на Ольгерда. Тот отвечал ему наглым самоуверенным взглядом, хоть и боролся с желанием опустить глаза вниз. Ани с Кариной многозначительно переглядывались, ведя какую-то молчаливую беседу, а Витольд увлечённо рассказывал байку о каком-то недавнем походе.
За окном цвело, пахло, заливалось птичьим многоголосьем лето.
– Ты хочешь забрать её. Я правильно понял твои намерения? – наконец спросил старый эльф. Даже Витольд замолчал.
– Я не вещь, чтобы меня забирать! – мгновенно вскипела Карина.
– Я хочу, чтобы она стала моей женой, – чётко, будто бы он много раз репетировал, сказал Ольгерд, накрыв руку Карины своей ладонью.
Каетан смерил его тяжёлым взглядом.
– Она выходит из детородного возраста через два года. Ты готов растить эльфского ублюдка?
– Thaess, hen, – прорычала Карина. Ольгерд резко сжал её ладонь: не вмешивайся.
– Мне нужен наследник, – таким же холодным тоном, как у старика, ответил Ольгерд.
Ани не выдержала, резко встала:
– Вон.
Мужчины смотрели на неё с недоумением.
– Вон, я сказала. На такие темы будете разговаривать на улице. Вы не на рынке за помидоры торгуетесь. Оба как мальчишки!
Оба продолжали сидеть на месте.
– С глаз моих! Можете там подраться или убить друг друга, ради Мелитэле, а здесь мы едим.
Витольд, наблюдая за картиной, отправил в рот очередной кусок печёной картошки.
Эльф молча встал, кивнул Ольгерду, чтобы тот последовал его примеру, и направился к двери. Возле порога как бы ненароком поправил лук. Фон Эверек тоже встал и, нервно держась за эфес карабелы, на деревянных ногах пошёл за ним.
– Они убьют друг друга, – выдохнула Карина.
– Они просто бесятся, – улыбнулась Ани. – Я бы опасалась, если бы они игнорировали друг друга.
Драки у них не получилось. Они успели оставить друг другу только пару царапин, когда к дому подлетел рябой мужик в прожжённых ботинках и кузнечном фартуке, дикими воплями оповещая почти всю деревню разом о том, что его жена вот-вот разродится.
Каетан тут же убрал лук и метнулся к двери, откуда уже выбегала Ани с приготовленным днём отваром.
Остаток вечера Карина и фон Эвереки провели за игрой в кости и гвинт и хорошим туссентским вином, привезённым из подвалов имения. Когда градус наконец подкосил Витольда, пившего как не в себя, Ольгерд и Карина оставили того дрыхнуть за столом и вышли наружу.
Ночь была звёздной и тёплой, луна роняла на землю мягкий молочный свет. Они сели к стене дома, ближней к лесу.
Карина сжала руку Ольгерда.
– Люблю тебя.
Мужчина хмыкнул самодовольно, привлёк эльфку к себе. Поцеловал её в шею, в щёку, в висок.
– И я люблю тебя, жена.
Годы понеслись быстрой вереницей, лето смелось осенью, та зимой, а затем весной. Все сомнения и страхи остались в том, самом первом дне, когда Каетан познакомился с Ольгердом. Больше они не вздорили, не поднимали друг на друга оружия. В конце концов Каетан привык к Ольгерду, как когда-то Карина привыкла к Ани.
Время потекло бурной тёплой рекой, а Карина лежала на её берегу, глядя в небо. Точно зная, что рядом с ней тоже глядят в небо.
У неё родилась дочь. Девочку назвали Иоланта. Цвет волос и норов у Иоланты был отцовский, а глаза – матери. Она носилась по имению фон Эвереков, размахивала палками, била из рогаток куриц и обожала дядю Витольда. Каетана же, который приезжал не так уж часто, она поначалу боялась, но потом он стал рассказывать ей истории о мире до людей. Иоланте было интересно, хоть и не верилось, что кто-то может жить так долго: она всё же больше была человеком и мерила всё человеческими отрезками.
Ольгерд занимался имением, Карина получала полноценное дворянское образование, училась манерам и ежедневному затягиванию корсета.
Наверное, она получила своё «долго и счастливо».
Пока в один весенний день не вспомнила всё.
Комментарий к XLIX. Долго и счастливо
Cuach aep arse – Кукушкина гузка.
Va – Идём.
Neen – Нет.
Hen – Старик.
Thaess – Молчи.
Thaess aep – Заткнись.
D’hoine – Человек.
D’yeabl – Дьявол.
========== L. Буря ==========
Кто сеет ветер – пожнёт бурю.
Она заболела. Карина слегла с лихорадкой посреди жаркого мая. Жутко кашляла, раздирая горло, голова кружилась при любом резком движении. Все силы и средства были брошены на её лечение, пока – безрезультатно.
Ольгерд стал нелюдим и молчалив. В его волосах проступила седина.
– Мама?
Эльфка открыла глаза, приподнялась на локте.
Их дочь превратилась в очаровательную девушку с эльфской красотой и характером отца.
Сколько уже лет прошло с того дня, как Ольгерд забрал Карину в фамильное имение фон Эвереков? Десять? Пятнадцать?
Иоланта, Иоля, как её звали родители, облачённая в синее платье с вышивкой серебряной нитью и высоким горлом, стояла возле постели.
– Как ты себя чувствуешь?
Вместо ответа Карина наклонила голову, пытаясь улыбнуться. Даже на это не хватало сил.
– Ты выздоровеешь? – девушка села на край постели. Её голос звучал тихо, но строго. Совсем как у Ольгерда.
Карина молчала.
– Я не foile, мама. Отец говорил со знахарем, а потом заперся в кабинете.
– Мне они тоже не сказали, – выдохнула Карина.
Иоланта подвинулась ближе к матери, обняла её. Карина почувствовала, как плечи девушки затряслись.
– Я боюсь, – наконец сказала она. – Он целыми днями сидит в кабинете, выходит или пьяным, или весь в крови.
Несколько секунд Карина растерянно гладила дочь по спине. И вдруг из её памяти всплыл образ. Чёткий, натуральный, страшный.
Когтистая рука скелета, тянущаяся к ней. Скелет в богатом угольном платье, с траурной фатой, прикрывающей чёрные глаза-провалы.
Карина и сейчас чувствовала на себе её взгляд.
Но было ли это на самом деле? Было ли это с ней?
Эльфка освободилась из объятий Иоланты, медленно встала с кровати. Тут же закружилась голова, в ушах зашумело.
Она набросила на плечи шаль, пошатываясь, зашагала к выходу.
Иоля догнала её, утирая слёзы, придержала за плечо, и они вместе направились к кабинету Ольгерда.
Дверь, как и ожидалось, была заперта, изнутри никто не отвечал.
– Где Бернард? Сходи к нему за ключом. Я подожду.
Девушка взглянула на мать с опаской, но против ничего не сказала, придерживая подол платья, быстро сбежала вниз по лестнице.
Карина прислонилась ухом к двери. Из кабинета Ольгерда не доносилось и звука.
– Ольгерд? – тихо позвала Карина. – Ты там?
В последнее время он стал скрытным. Мало говорил, был постоянно хмур, часто уезжал куда-то. С болезнью Карины дело только усугубилось.
– Если ты там, открой, прошу тебя.
Голос сорвался.
Это стало похожим на какой-то кошмар. На кошмар, который она уже когда-то видела, хотя он ни разу ей не снился. Карине на мгновение показалось, будто она сама одета в богатое угольное платье.
Иоланта вернулась без ключа.
– Бернард говорит, что отец забрал ключ от кабинета. Запасной тоже.
Карина уже не собиралась останавливаться. Было слишком жутко, кто-то словно дышал в затылок ледяным воздухом, а пальцы не слушались, дрожали.
Она оглянулась, увидела дорогой и, как следствие, прочный стул из красного дерева.
– Отвернись, – сказала она дочери. Та не поняла, нахмурилась. Карина махнула ей рукой, чтобы она всё-таки отвернулась, и девушка послушалась.
Когда за её спиной раздался грохот и треск, Иоланта резко дёрнулась и повернулась. Карина ещё раз замахнулась стулом, ударила ребром сиденья по дверной ручке, и та, звякнув, упала о пол, выхватив с собой кусок дерева и сам замок.
– Никогда, – сухо проговорила Карина, сама будто ошарашенная своим поступком, – никогда так не делай. Запомнила, Иоля?
Иоланта медленно кивнула.
Карина поставила стул на место.
– Сходи скажи Бернарду, что здесь всё в порядке. Только… пусть пошлёт за плотником.
Девушка хотела что-то возразить, но, наткнувшись на холодный, какой-то совершенно чужой взгляд, какой она никогда не видела у своей матери, поспешила вниз.
Карина толкнула дверь кабинета, и та с готовностью поддалась.
Только эльфка не была готова увидеть то, что было внутри.
Она замерла на пороге, ухватившись за дверной косяк, пытаясь отделить реальность от видений.
Посередине кабинета на дорогом назаирском паркете была начерчена вписанная в круг пентаграмма с выставленными на оконечностях звезды свечами. Всюду были разбросаны книги и манускрипты, окна занавешены плотной тканью.
Она помнила это, слишком хорошо помнила, будто бы была уже в этой комнате…
Память вернулась к ней резко, как удар обухом по голове.
Но лучше бы этого не случалось.
Кто же знал, что память скрыла от неё столько боли и разочарований? Что позади осталось столько испытаний, которые и сначала, и теперь казались непреодолимыми?
И она просто так забыла это всё.
Что-то не сходилось в её голове, реальность, окружавшая её, и память, так резко вернувшаяся, словно делили всю её жизнь напополам, на две параллельные нити. И теперь они запутались в узел, который необходимо было развязать. Отделить одно от другого, определить, что же из этого наваждение, а что настоящее…
Карина вошла внутрь, часто моргая, пытаясь прийти в себя. Неосторожно наступила на круг пентаграммы, линия под подошвой домашних туфель стёрлась.
Значит, это сейчас действительно происходило с ней.
Насколько можно было это сказать о ней.
Манускрипты о гоэтии и демонологии, исследования сомнительных профессоров Оксенфурта и гениальных – Риссберга, фиалы с кровью, о происхождении которой она не хотела ничего знать, – всё в каком-то полусне закружилось вокруг неё, земля выскользнула из-под ног, и она рухнула на пол, стирая юбкой меловые рисунки.
– Мам! – Иоланта вбежала в комнату, неуклюже придерживая подол, бросилась к эльфке. Та зашлась громким болезненным кашлем, царапающим нёбо, и, только откашлявшись, заметила у своих ног длинную тень. Она подняла глаза. На пороге стоял Ольгерд.
– Я могу узнать, что вы здесь делаете? – металлическим голосом спросил он, скрестив руки на груди. Его пронзительный взгляд, идеально прямая спина, медленное глубокое дыхание, решительность и готовность ко всему в каждом жесте – всё, за что Карина когда-то полюбила его, теперь бесконечно пугало.
– Ты уже вызвал… – Карина прочистила горло, приподнялась, села на полу, с вызовом глядя Ольгерду в глаза. – Ты уже вызвал его?
Фон Эверек заметно удивился, хотя и попытался это скрыть.
– Кого?
– О’Дима.
Холодные серые глаза, которые смотрели на Ольгерда, не принадлежали Карине, последние пятнадцать лет жившей словно у Лебеды за пазухой. Они принадлежали убийце, чья жизнь была ежедневной борьбой.
Конечно, этот Ольгерд этого не знал, как не знала и Иоланта. Поэтому чужой взгляд их пугал на каком-то бессознательном уровне, как пугает резкий крик в ночной темноте или холодная сталь, поднесённая к горлу.
Ольгерд молчал.
– Иоля, выйди.
Девушка с неохотой, довольно явно написанной на лице, встала и вышла из кабинета, закрыв за собой дверь.
– Откуда ты знаешь?
– Неважно. Помоги мне встать.
Ольгерд крепко схватил её за руку.
– Откуда? – повторил он.
– Я уезжаю, Ольгерд.
– Куда ты поедешь в таком состоянии? – Он взял её за вторую руку, но она резко извернулась, высвободившись, отскочила на шаг назад.
– Не трогай меня, – шёпотом процедила Канарейка. Чтобы Иоланта, наверняка стоявшая за дверью, не услышала.
– Да что с тобой?!
– Ты не он! Ты не тот Ольгерд! – продолжала истерично шептать Канарейка. Подняла взгляд наверх, к потолку, набрала в лёгкие воздуха и крикнула так громко, как только могла:
– Слышишь, О’Дим, ты не смог меня обмануть!
– Ты не в себе, Карина.
О да, она действительно была не в себе.
Канарейка резко дёрнулась вперёд, под руку Ольгерду, шмыгнула в дверь и, пролетев мимо стоявшей Иоли, рванула вниз по лестнице. Фон Эверек не сразу успел среагировать, но затем бросился за женой, столкнулся на первом этаже с усатым и худющим Бернардом, чуть не сломав его пополам. Выскочив на улицу, успел увидеть только как его жена, уже пару месяцев не находившая в себе силы даже на то, чтобы встать с постели, лихо выбила из седла крайне некстати приехавшего почтаря, пришпорила его коня и была такова.
Перед глазами скакали цветные пятна, лошадь несла куда-то вперёд по тракту, а Канарейка пыталась восстановить дыхание.
– Ты уверена, что сделала правильный выбор?
Голос звучал отовсюду сразу. Или просто был в её голове.
Канарейка прыснула.
– А ты уверен, что твой план только что не покатился ко всем чертям?
Он хмыкнул.
– Отличное чувство юмора, Карина. Позволь спросить, куда ты едешь?
Канарейка молчала, подгоняя лошадь, прижимаясь к её шее, словно бы пытаясь спастись от этого жуткого навязчивого голоса в голове.
– Я не из праздного любопытства. Только если ты направилась далеко, могу сократить твой путь: это всё-таки мой мир.
– У меня достаточно времени.
– Ты заблуждаешься.
Канарейка не знала, куда ехать, но вариантов у неё было не так уж много.
Вересковка.
Ехать туда было довольно долго, близился закат, она едва ли успела бы и к рассвету, учитывая, что конь и так был уставшим.
Всю ночь было ужасно холодно. Канарейка сбежала из дома в тонком домашнем платье, а самочувствие стремительно ухудшалось. Она пыталась бороться со сном, не давала себе закрывать глаз и дремать, будто бы от этого могла зависеть её жизнь. Она чувствовала это.
Канарейка проехала деревню стороной, пытаясь отвести взгляд от огонька, горящего в окошке дома на краю деревни. Дома, жмущегося к кромке леса.
– Вспомни, какой сейчас год, – шёпотом наставляла она себя, пытаясь успокоиться и не повернуть к нему. – Они оба уже очень давно мертвы. А Вересковку разгромила Дикая Охота.
Канарейка договорила это как заклинание и бросила взгляд на разрушенную деревушку с выбоинами в стенах, тлеющими крышами и сугробами, завалившими подступы к домам. Ни одной живой души не могло оказаться в этой деревне.
Эльфка рвано выдохнула и повернула коня в сторону леса.
Она очень смутно помнила, как найти ту поляну. В конце концов, она была там больше жизни назад. С час поплутав во тьме и чуть не утопив коня в болоте, она спешилась и, ударив жеребца по крупу, зашагала дальше, в темноту. Становилось всё хуже и хуже. Каждый шаг требовал колоссальных усилий, Канарейке приходилось шагать, опираясь о стволы деревьев, путаясь в подоле собственного платья. Укорачивать его уже не было сил.
– Ты всё ещё считаешь, что у тебя достаточно времени?
Этот голос в гулкой темноте казался ещё более жутким, нечеловеческим.
– Милая моя Карина, ты же не глупая девочка. Подумай, сколько же времени прошло там, в твоём мире?
Канарейка упрямо шагала вперёд. Кажется, среди деревьев показался просвет.
– Думаешь, что души Ольгерда и Геральта ещё не принадлежат мне?
– Я всё ещё здесь.
– Именно твоё завораживающее упрямство заставило меня потратить на тебя столько своего времени, – Гюнтер О’Дим рассмеялся раскатисто, видимо, находя это какой-то невероятной шуткой.
Канарейка нашла нужную поляну, раздвинула кусты и тут же рухнула без сил на тёмно-изумрудную траву. Над её головой сплетались в причудливый купол ветви деревьев.
– Ну и что же теперь? – он сел на траву рядом с ней, прокручивая между пальцев деревянную ложку.
Канарейка перевернулась на живот, хватаясь за траву, поползла к середине поляны. Силы покидали её.
– Когда я выберусь… Ты вернёшься в дыру, из который вылез…
– Ты умираешь, Карина.
Она больше не отвечала. Несколько минут он молча наблюдал за её попытками сдвинуться с места. Каждый раз она падала лицом вниз, сдавленно вскрикивала.
– Должен признаться. Я впервые солгал тебе.
Демон играл человеческие эмоции так старательно, что Канарейка почти поверила в то, что он сожалеет.
– Сказал, что ты встретишься с самым страшным врагом, но не рассчитал, что у тебя их два.
Гюнтер О’Дим хмыкнул уже прямо перед ней, сидя толстых корнях древней ивы.
А Канарейка наконец доползла до нужного места. Здесь.
– Память…
Каменная плита всего с одним словом.
– А тебе, Aen Seidhe, – обратилась кошка к Канарейке, – ключи от будущего нужно найти в прошлом. А ключи от прошлого – в будущем.
Глаза Канарейки закрылись, она протянула руку вперёд и почувствовала кончиками пальцев гладкую поверхность.
Всего с одним словом, с каким же?! Кто же мог быть оставлен здесь? Что же значило для неё это место, ворвавшееся в память с грохотом и ворохом осыпавшихся цветных зеркал?
Ветер зашумел в листве, солнце показалось из-за горизонта, роняя редкий рыжий свет сквозь кроны деревьев.
– И время.
О’Дим хлопнул в ладоши, и в уши ударила звенящая тишина.
Эта тишина рвала перепонки, давила на череп и приводила в какой-то первобытный ужас. Она была искусственной, магической. Потусторонней. Канарейка всеми силами пыталась вспомнить что-то важное, самое важное в её жизни, но тишина гремела в ушах так, что не было решительно никакой возможности сосредоточиться даже на собственных мыслях.
Наверное, это был конец.
Кто-то, наверное, сам Господин Зеркало, прошёл рядом с её головой – она почувствовала вибрацию. Спустя мгновение что-то лёгкое и мягкое легло ей в ладонь. Что-то нежное, похожее на слово…
– Athair…
Тишина разбилась на мелкие осколки, Канарейка с усилием разлепила ссохшиеся веки.
На её ладони лежал раскрывшийся голубой бутон. Точно такой же, какой ей когда-то оставил на этой поляне олень.
А рядом с ней на траве сидел старый эльф с усталыми глазами и седыми волосами, заплетёнными в косу. Он улыбнулся Канарейке.
– Со временем я тебе помогу, – сказал он. Глаза эльфки начали заливать слёзы.
Он сжал её ладонью бутон.
У него была одна рука.
– А второго врага тебе предстоит победить самой, – эльф посмотрел вперёд на горящее над лесом зарево рассвета. – Но ты, похоже, будешь не одна.
– Athair…
– Тс-с-с, luned. Этот hen и после смерти кое на что сгодится.
– Кажется, я должна тебе уже вторую жизнь… – проговорила Канарейка, чувствуя, что не может больше бороться с усталостью.
Под лучами восходящего солнца она умерла в этом лживом мире Гюнтера О‘Дима. И мир рассыпался в щепки вслед за ней.
То, что Канарейка уже довольно давно не приходила в себя, вызывало сильное беспокойство.
Геральт очнулся довольно давно, сразу же заверив, что О‘Дим низвергнут туда, откуда он вылез. Не слишком сильное утешение в отношении бессмертного демона, но по крайней мере он теперь не находился в плане, то есть мире, где располагался Континент.
Почему же в таком случае не приходила в себя Канарейка, оставалось загадкой. Мучительной, жгучей, изводящей Ольгерда всё сильнее с каждой минутой.
– Пульс есть, но очень медленный.
Ведьмак встал, подошёл к Ольгерду, упрямо и сосредоточенно глядящему вперёд, на занимающийся рассвет.
– Может, водки? – предложил Геральт.
Атаман протёр лицо рукой.
– Давай, ведьмак.
Они сели на бывшие ступени храма, стали молча по очереди глотать из бутылки.
– Ты даже не скажешь, что я в этом виноват? – спросил Геральт, сделав очередной глоток.
– Прости, Геральт.
Атамана, похоже, водка не прошибала. Он был серьёзен и хмур.
– И спасибо.
Внутри него бушевал миллион пожаров, живое горячее сердце сжималось в каменный комок при каждом ударе, а затем болезненно разжималось опять в кусок обжигающей плоти. Оно словно пыталось биться за двоих.
Он не чувствовал себя настолько омерзительно уже так давно, что и не мог посчитать лет.
– Скажи, Геральт, нам остаётся только ждать?
Ведьмак хлебнул из бутылки, отставил её в сторону. Всякое желание расслаблять разум исчезло.
– Она жива. Я слышу её сердцебиение.
Молчали долго. Им больше нечего было друг другу сказать. Они узнали друг друга и поняли, и именно это мешало им говорить о какой-то чепухе вроде ежегодного разлива Понтара или цен на зерно.
У них обоих было то, чего никогда не было у другого.
Солнце выскользнуло из-за горизонта, на мгновение ослепило сидящих к нему лицом ведьмака и атамана. Они прикрыли глаза руками, а когда зрение вернулось к ним, увидели, что Канарейка приподнялась на локтях с заботливо расстеленного под ней кунтуша.
Оба мужчины резко встали, Ольгерд с помощью магии резко дёрнулся и растворился в туман рядом с ведьмаком, оказавшись возле эльфки. Он притянул её к себе и крепко обнял.
– Идиотка, кретинка, что бы я делал без тебя, – тихо и торопливо заговорил атаман. – Безумная эльфская баба.
Канарейка обняла его в ответ.
– Бессмертный мудозвон, не хотел бы, чтобы я за тобой попёрлась, не строил бы из себя грёбаного рыцаря.
Она почувствовала знакомый и родной запах перца и сладкого табака.
– Ты знаешь, сегодня первый день лета, – прошептала Канарейка.
– Я чувствую, – ответил Ольгерд, проводя рукой по её волосам.
Геральт чувствовал себя лишним во время этого счастливого воссоединения. Он молча закрепил мечи на перевязь и с кошачьей беззвучностью исчез в чёрном зеве пещеры. Здесь больше не нужен был ведьмак.
Но что-то подсказывало ему, что он ещё обязательно встретится с эльфкой-убийцей и атаманом вольной реданской компании.
Комментарий к L. Буря
Foile – глупая, тупая.
Athair – отец.
Luned – доченька.
Hen – старик.
____________________________________________
Не спешите разбегаться, после титров будет эпилог.
========== Эпилог ==========
Что-то кончается, что-то начинается.
Старая эльфская пословица
Воздух стоял на месте, тучи над головой тужились, будто из последних сил удерживая в себе дождевую воду. Было дьявольски душно.
Вечерело, начинало темнеть.
Всадник глянул на небо, негромко выругался и пришпорил коня.
Он уже порядочно опаздывал.
Чем ближе было к Новиграду, тем страннее и извилистее петлял тракт среди хуторов, застав, болот и лесов. Наездник сверился с указателем и свернул с дороги, решив срезать только начинавшими всходить полями.
Кто знал, что они могли натворить, пока его ждали. Он не хотел лишний раз искушать судьбу.
На месте он был через час. Возле коновязи стояли три знакомых ему лошади: гнедой жеребец, мерин в яблоках и сивая кобыла. Видимо, больше никто не хотел провести этот летний вечер в, несомненно, одной из достойнейших развалюх Редании среди ароматов конского дерьма и перегноя, потягивая протекающую кружку кислого пива. Ведь корчма «Семь котов» была именно таким местом.
Тем лучше.
В корчму он вошёл быстро, почти влетел, скрываясь от обрушившегося на землю ливня, пряча под полой кунтуша тубус с бумагами. Сегодня их встреча должна была состояться именно здесь, хотя обычно он бы и не ступил на порог этой дрянной забегаловки, имевшей славу среди низших слоёв криминалитета всего Севера. К каким сам Ольгерд фон Эверек себя, естественно, не причислял.
Хозяйка корчмы окинула его безразличным взглядом, тут же снова принялась за резку овощей.
Здесь было душно, накурено, бледные огоньки свечей, воткнутых в бутылки на столах, пускали на стены дрожащие тени.
Занят был только один стол, в самом углу, у стены, дальней от входа. Две женщины и мужчина. В капюшонах, скрывающих лица, склонились к столу, ведя негромкую беседу и потягивая здешнее пойло.
Он не мог себе представить, как они могли пить это и всё ещё не рухнули на глинобитный пол, хватаясь за животы и глотки.
Со стуком опустилась на стол бутылка «Эрвелюса».
– О, а вот и атаман, – просияла Эльза, опуская капюшон. – Когда к нам пришло это странное письмо, мы уже и не знали, что и думать, решили законспирироваться.
Бертольд стянул с себя явно досаждавший ему всё это время плащ, подорвался встать с лавки, но Ольгерд остановил его жестом и опустился на лавку сам. Канарейка сдержанно кивнула ему. И тут же почувствовала колючий и пристальный взгляд Эльзы.
Повисла тишина. Одна из тех, которые длятся всего несколько мгновений в знак растерянности только встретившихся, но кажется, что она тянется минут десять, не меньше. Что-то было у всех собравшихся здесь за душой, какой-то ком сидел в горле, не давая начать говорить и наконец распутать узлы, которыми их связала судьба.
Эльфка достала из-за пояса метательный ножик и принялась открывать им бутылку вина. Только чтобы занять чем-то руки и не оправдываться даже взглядом. За своё поведение, деланое равнодушие, злость.
Она наконец разрушила тишину.
– Ты нашёл то, что искал?
– Нашёл, – свежая брови к переносице, ответил Ольгерд. Его холодные зелёные глаза, оставшиеся такими же даже после того, как его сердце перестало быть каменным, смотрели на Канарейку пристально.
